so show me the way home

      Нил был без отца дольше, чем с ним — и все эти годы в глубине души страстно мечтал о воссоединении, о извинениях, о слезах и отчаянии, и вот наконец они вместе, живут в одном городе, так близко, что могут называться соседями.       И ничем кроме, потому что Нил ждал, все эти дни ждал, что отец придёт, поймает на улице, заманит к себе уловкой, но надежды не оправдались, снова, в который раз, и это уже даже не трагедия, больше комедия. Румпельштильцхен занят своими делами, своей ненаглядной Белль, которая не совсем Белль, и плевать на остальное, плевать на второй шанс для них — поглазел пару раз на него и Генри с расстояния и на этом закончил, будто всё исправил, будто всё забыто и прощено, будто родительский долг исполнен и можно двигаться дальше, оставив Нила позади.       Но Нил не согласен, чёрт возьми, он так долго верил, что отец найдёт его, даже когда вырос, даже когда Бэйлфаер исчез, уступив Нилу, всё равно верил, и что в итоге — отец крутится вокруг девицы и доволен, словно обрёл свой хэппи-энд.       Бесит до зубного скрежета и зудящих костяшек, врезать бы пару раз как следует, не сдерживаясь, до крови, до стонов, до искренности, но нельзя ведь, он ведь не такой — или именно такой, каким был в Нетландии, каким был, отказавшись от Эммы, и не изменить ничего, бесполезно трепыхаться, это у него в генах, передалось от отца и бросившей матери.       Нил смеётся и выжидает, подкарауливает ночью, когда никого нет рядом, когда не-Белль уйдёт веселиться, когда никто не заглянет в поиске ответов или с гневной тирадой, и колокольчик над дверью звенит чертой, которую он переступает с кипящей обидой и злостью внутри, с затаённой жадностью, которую стыдно признать, которую разбудил Питер и вскормил, убедив, что ничего дурного нет в том, чтобы взять своё — а Румпельштильцхен, отец, несомненно принадлежит ему, у кого больше прав на него, чем у Нила?       Ни у кого, уж точно не у девицы с пристрастием к алкоголю и книжкам.       Полутьма ломбарда скрадывает очертания, и так легко представить, что они в старом доме, что они вернулись назад, и отец изумлённо распахивает глаза, оторвавшись от прялки и золотой нити, заполняющей корзину. Пахнет соломой, чуть пылью, одеколоном и воспоминаниями, и Нил подходит ближе в тишине — момент застыл, только они двое, как прежде. — Нечего сказать?       Румпельштильцхен молчит, отводит взгляд, поджимает губы, и кровь горит в венах — куда подевались все слова, все оправдания, все обещания, все истории о столетиях поисков, о пережитой боли? Кончилось там, в Нью-Йорке, после одной попытки, неужели этого достаточно, неужели вся любовь этим ограничилась, а остальное досталось девушке?       Хочется избить до полусмерти и хрипов. — Ненадолго тебя хватило, да.       Нил грубо цепляет за волосы, вынуждая поднять голову, посмотреть на себя, и в родных карих глазах потрясение мешается с протестом. И куда пропала вся любовь и забота? Куда, проклятье, куда всё пропало, где нежность и забота, где принятие и сожаление? Нил хочет увидеть потерянность, отблик собственного одиночества, но этого нет, ведь пока он искал себя, пока сражался с тьмой внутри и снаружи, пока шарахался от любой тени, пока не мог довериться ни единой душе, его отец жил припеваюче, нашёл подружку, увеличил силу, обрёл богатство, обучил кучу злых колдуний — Нил хочет отнять у него всё, оставить таким же разбитым и сломанным, каким был он сам после падения в портал. — Бэй…       Тихий шёпот, движение губ, едва уловимое, и лишь его короткое имя, словно этого хватит, словно в этом слове заключена вся их история, словно это слово заменит все объяснения. Но нет, увы, быть может много лет назад, сразу после всё бы и получилось, и срослось, и было бы достаточно, но не теперь, и Нил вздёргивает отца на ноги, игнорируя болезненную гримасу — верно, нога так и не зажила, и здесь, без всемогущества, опять даёт о себе знать хромотой и болью. Румпельштильцхен тяжело опирается о стол, но не отступает, не колдует, и это бесит ещё больше — рука сама поднимается и влепляет звонкую затрещину, и кожа горит в месте прикосновения.       Сожаление не приходит. — Ты так долго искал меня, и что сделал, когда нашёл? Пошёл трахать свою девку?       Детская злость на Белль, которая, в сущности, не виновата, туманит голову кровавой пеленой, и Нил ненавидит её — и ненавидит отца, променявшего его на кого-то другого. — Нет, Бэй, я… — Что ты? Что, мм? Ты не сделал ничего, снова!       Хаотичные удары, живот, бока, грудь, челюсть, и всего один стон, и этого мало, Нил смотрит на отца, почти разлёгшегося на столешнице, и жаждет большего, жаждет мести и честности, но даже в страдании отец остаётся лжецом, прячась от него, скрываясь — Нил переворачивает отца и толкает, разглядывает синяк на лице с упоением, свою печать, свою метку, отпечаток принадлежности, и хочет ещё, хочет, чтобы сами кости пропитались этим напоминанием, чтобы ни на одну секунду отец не забывал, с кем связан до самой смерти, чтобы это знание преследовало его неустанно.       Чтобы оставленные Белль следы не имели значения.       Пальцы сжимаются на шее, ощущая быстрый пульс. — Ты мой отец, и ты должен быть со мной, а не с этой…       Но Румпельштильцхен не противится, не вырывается, лишь смотрит широко раскрытыми влажными глазами, крепко держась за края, даже не дотрагиваясь до него, не цепляясь отчаянно в попытке отстранить душащие руки, просто стоит и ничего не делает, и это смывает все остатки самоконтроля. Почему не борется, почему не использует свою драгоценную магию, которую однажды предпочёл ему, почему не уговаривает — просто молчит.       Неужели думает о ком-то другом, неужели скрывается в мыслях о ком-то другом, и голос, похожий на Питера, шепчет, что так было всегда и будет, что никогда отец не выберет его, никогда не поставит на первое место, никогда не будет принадлежать ему всецело, как и положено — потому что Нил вечный сиротка, вечно персонаж второго плана, вечно неважный. Таким родился, таким и умрёт.       И Нил ненавидит это чувство, ненавидит, что даже теперь, когда они встретились, это проклятое чувство никуда не пропало, кажется, усилилось, кажется, оно стало частью него, кажется, он обречён, кажется, Румпельштильцхен никогда не полюбит его так, как должен, так, как когда-то говорил, в чём убеждал — слова, слова, слова, пустое сотрясание воздуха, в котором Тёмный достиг небывалого мастерства.       Но сейчас отец ничего не говорит, просто смотрит печальными глазами.       Нилу не нравится это выражение, от него внутри что-то скребётся, что-то от Бэйлфаера, что-то от того мальчишки, обожающего отца и видящего в нём весь мир — отвратительно, он так старался избавиться от этого, избавиться от воспоминаний, от чувств, от надежд, но один грустный прямой взгляд и всё вернулось, будто и не было десятилетий разлуки и жизни под другим именем.       Тело само подаётся вперёд в порыве стереть эту печаль с чужого лица — губы Румпельштильцхена на вкус как шоколадная горечь и топлённый сахар.       И наконец, вот оно, то самое — удивление, кристально-чистое, искреннее, неподдельное, не сокрытое, и Нил упивается им, крепко обнимая отца и прижимая к себе, и почему-то в этот миг он ощущается бескаркасной тряпичной куклой в руках. Такой мягкий, такой тёплый, такой податливый, такой его, целиком и полностью, пахнущий свежим деревом и апельсинами, и у Нила всё перекручивается внутри.       Хочется больше, ближе, и когда его ладони резко выдёргивают рубашку из пояса брюк и ныряют под неё, оглаживая спину, отец по-прежнему не сопротивляется, просто застывает, позволяя делать, что хочется, что он сам решит, будто готов принять абсолютно всё, что угодно, что Нил готов ему дать.       Нил готов всё забрать и не оставить ничего. — Бэй, что ты делаешь?       Ни укора, ни отвращения, только плаксивое непонимание, как же так получилось, почему собственный сын целует и бесцеремонно лапает, проникнув в лавку ночью, будто вор — наверное, в некотором смысле он и есть вор, только вот украсть собирается не чужое, своё, однажды отнятое и присвоенное другим. А в этом нет ничего дурного, как и в методах — ведь мир далеко не сказочное место, и никто не озаботится счастьем постороннего, каждый сам за себя.       А в любви и на войне, как известно в любом из миров, все средства хороши. — Разве не ясно? Возвращаю то, что у меня отняли.       Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, возразить или возвать к совести, но Нилу неинтересно, Нил жадно припадает губами к шее, вылизывает, покусывает и целует, покрывает засосами, вслушиваясь в шумное прерывистое дыхание — нравится, что бы ни говорил, но нравится, и слабая дрожь выдаёт удовольствие, порочное и постыдное, в корне неправильное. Но в их жизни не было ничего правильного никогда, сплошные ошибки, ложь и недомолвки, недоверие и боль, и Нил устал, Нил хочет, чтобы стало просто и понятно, чтобы отец больше не сбежал, не утёк водой сквозь пальцы.       Для этого нужно схватить покрепче и привязать так, чтобы не возникло и мысли о возможности побега.       Невыносимо жарко, кожа Румпельштильцхена пылает, будто вместо крови растекается лава, и Нил не может вспомнить, было ли так всегда, ещё до кинжала — потому что времена до были слишком давно, и ласковые мозолистые руки почти забылись, сохранившись лишь фантомом, призраком, смутно витающим в сознании. Быть может, его отец постоянно чуть-чуть болел, быть может, это особенность организма, быть может, магия изменила его больше, чем казалось — ответа нет, потому что ни один из них не помнит.       Но это, наверное, и не столь важно, те времена не вернуть, всё, что у них есть — это новое начало, это подобие нормальности, извращённое разлукой в века и искажённое тёмной магией, прокравшейся в разум. У отца — кинжал с именем, у Нила — шипящая ядовитая Нетландия и ухмылка Питера.       У каждого свой демон, превративший их в тех, кем они никогда не желали стать, и пути назад нет, и Нил привык довольствоваться малым, привык терять, привык не надеяться, привык не получать желаемое, и потому не намерен отказываться — и потому он подхватывает Румпельштильцхена и усаживает на стол, разводя ноги и устраиваясь между ними, вжимаясь и с мрачным торжеством ощущая, насколько отцу хорошо на самом деле.       Они оба больные, видимо, это неизбежность, видимо, это отрава в крови.       Нил грубо разрывает рубашку, пуговицы стучат по деревянному полу, а отец стыдливо отворачивается и обнимает, притягивая ближе.       Слушая хриплые стоны отца, помечая его тело укусами, ощущая вес ног на предплечьях, вглядываясь в тёмные от похоти глаза Нил впервые за очень долгое время чувствует себя на своём месте, чувствует себя дома.