Мориарти: Водопад страсти

Глава первая Туман Лондона был ему и дымной завесой, и прозрачным кристаллом. Для профессора Джеймса Мориарти городская хаотичная жизнь раскладывалась на стройные ряды формул и вероятностей. Он видел не людей, а переменные, не здания, а координаты. И лишь одна величина в этом уравнении оставалась непостоянной, не поддающейся полному вычислению, и оттого — бесконечно манящей. Шерлок Холмс. Кабинет Мориарти был аскетичен, как монашеская келья, что контрастировало с роскошью его тайных апартаментов. Здесь царил порядок, подчиненный лишь железной воле хозяина. Он сидел за письменным столом, перед ним лежал свежий номер «Стрэнда». Рассказ «Скандал в Богемии». Опять он. И опять — этот доктор, этот Ватсон, с его примитивным, восторженным слогом, выставляющий напоказ гений Холмса, как дрессировщик — уловки ученого медведя. Пальцы Мориарти, длинные и бледные, с нервной силой сжали страницы. В этих рассказах была не просто хроника расследований. В них сквозил дух неприличной близости, домашней панибратской теплоты между детективом и его босоногим летописцем. «Мы с Холмсом…», «Холмс был в ударе…», «Я подал ему чашку кофе…». Каждое «мы» жгло Мориарти изнутри, как капля кислоты. Он отшвырнул журнал. Встал и подошел к окну, за которым клубился сырой, грязный туман. Где-то там, на Бейкер-стрит, он сейчас. Возможно, склонился над скрипкой, извлекая звуки, которые были лишь шифром, музыкой для одного-единственного слушателя, коим Мориарти, увы, не являлся. Или слушает восторженный лепет того самого доктора. «Нет, — прошептал профессор, и на его губах появилась узкая, холодная улыбка. — Ты будешь смотреть на меня. Только на меня». Ревность, жгучая и беспощадная, была тем катализатором, что превращал его холодный ум в генератор злодейских планов. Он не желал убивать Ватсона. Нет. Это было бы просто, грубо и неэлегантно. Он хотел его устранить как переменную, доказать Холмсу, что этот человек — слабое, ненадежное звено, недостойное стоять рядом с таким умом. Что единственный, кто может по-настоящему бросить вызов, парировать и оценить его гений, — это он, Джеймс Мориарти. Преступление для него было языком. Единственным, на котором он мог заговорить с Шерлоком Холмсом. Глава вторая Бал в особняке лорда Дэвенхейма был тем редким событием, куда Мориарти являлся в своей официальной ипостаси: уважаемый, несколько замкнутый профессор математики. Он стоял в тени колонны, наблюдая за яркой, пустой толпой, чувствуя себя энтомологом на выставке бабочек. И тут он появился. Холмс вошел не как гость, а как эксперт, приглашенный для оценки коллекции. Его высокую, худую фигуру облегал безупречный фрак, взгляд был острым и насмешливым, он уже анализировал, сортировал, раскладывал по полочкам всю эту праздную толпу. Мориарти замер. Он видел его и раньше, мельком, но никогда — так близко и в подобной обстановке. Их взгляды встретились через зал. Не взгляд светского человека к другому гостю. Это был моментальный, безмолвный вычислительный процесс. Два величайших ума города, двух вселенных, признали друг в друге равную величину. Мориарти почувствовал нечто странное — нечто теплое и тревожное, что заставило его сердце, этот холодный насос, биться с непривычной скоростью. Он увидел в глазах Холмса не просто любопытство, а интерес. Острый, профессиональный, но интерес. Они не обменялись и словом за весь вечер. Но это молчаливое признание стало для Мориарти отправной точкой. Он понял, что Холмс — единственный человек на свете, для которого он готов сочинять свои самые изощренные симфонии злодейства. Единственный, кто сможет их оценить. Глава третья Ограбление в отделении «Коксон и К°» на Олд-Джури было совершено с хирургической точностью. Исчезли ценные бумаги на астрономическую сумму, но самое главное — не осталось ни единой зацепки. Ни отпечатков, ни свидетелей, ничего. Кроме одной детали. На столе управляющего, среди разбросанных бумаг, лежала аккуратно сложенная в четверо визитная карточка. Чистая. Лишь на обратной стороне, тончайшим, почти каллиграфическим почерком, был выведен ряд цифр: «1.2.3.5.8.13...» Инспектор Лестрейд, вызвавший Холмса на место преступления, был в ярости и одновременно в полном недоумении. Холмс же, едва взглянув на карточку, замер. Его глаза блеснули тем самым опасным блеском, который появлялся лишь тогда, когда задача представляла собой истинный вызов. — Что это, Холмс? — спросил Ватсон, вглядываясь в цифры. — Какой-то код? —Код? Нет, дорогой Ватсон, — ответил Холмс, и в его голосе звучала странная, почти торжествующая нота. — Это ряд Фибоначчи. Последовательность, где каждое следующее число является суммой двух предыдущих. Элементарно. —Но зачем вору оставлять такие шутки? —Это не шутка, — тихо произнес Холмс, и его взгляд стал отстраненным, устремленным внутрь себя. — Это подпись. Он не сказал больше ни слова. Но Ватсон, знавший его как никто другой, заметил странное оживление в его чертах. Это было не раздражение от сложности дела, а… предвкушение. Вернувшись на Бейкер-стрит, Холмс отправил Ватсона спать, а сам уселся в кресло, запустив длинные пальцы в волосы. Перед мысленным взором стояли эти цифры. Ряд Фибоначчи. Совершенство. Математическая красота. Это был вызов, брошенный не каким-то обычным преступником. Это было интеллектуальное рукопожатие. Приглашение к танцу. И где-то в своем кабинете, приглушив свет, профессор Мориарти, представив себе лицо Холмса в момент разгадки, испытывал глубочайшее, почти экстатическое удовлетворение. Он говорил с ним на своем языке. И он был услышан.