Не сердчай, Вовка

      — Вов, тебе письмо! Э…записка от Кащея.       Марат влетел в их с Вовой комнату, не снимая ни ботинки, ни верхнюю одежду. Запыхавшись, он облокотился о письменный стол, стараясь отдышаться. Под ногами тут же растеклась грязная лужица талого снега, за что парень мигом отхватил смачный подзатыльник от старшего брата.       Адидас рывком отобрал конверт из рук Марата и бросив хмурое «свободен», устроился на железной кровати удобнее. Он взглядом проводил недовольного подростка, напоследок прося прикрыть дверь. Тот показушно вздохнул, но просьбу выполнил. Теперь, когда от присутствия младшего брата в комнате лишь следы от извазюканных ботинок, Вова рвано вздохнул и распечатал письмо.       Дрожащими пальцами он отбросил порванный конверт с маркой куда-то в сторону и, наконец, раскрыл помятый лист. От бумаги пахло пылью и куревом. Лёгкая улыбка тронула губы Вовы, когда он представил, как отправитель зажимает меж губ сигарету, не стесняясь бросать пепел на чернила.       Он прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Самое время впечататься взглядом в строчки, но он медлит. Словно страшится того, что может прочесть. Вова положил письмо на подушку и перевел взгляд на стену. Календарь напротив сообщал, что сегодня пятое марта. Полгода прошло. За все полгода ни одной весточки. Ни одной блядской записки, никакой информации. Пацаны с района о нем разговоры не вели, отец родной с темы съезжал, мол: «знаю, что за дело сидит, так что не тронь лихо, пока оно тихо».       А Вова первое время места себе не находил. Сердце всё маялось. Курить стал чаще, на пацанов без причины гнал. Марат размышлял, что брат таким стал от того, что опасается и сам за решётку присесть. Раз за главарем пришли, то и их шайке-лейке долго на свободе расхаживать не придётся. А Суворов об этом и не пёкся. Не, переживал, конечно, что пацанов его в места не столь отдалённые отправят, но не это становилось основным поводом, чтобы к бутылке приложиться. И далеко не основной причиной, почему ладони потели, да бессонница мучила. Первый месяц матерился в пустоту, на шпану срывался. С отцом грызся по пустякам. Ненавидел придурка, что сел по собственной глупости. Ненавидел до скрежета зубов и сбитых костяшек. На второй подуспокоился.       Пытался передачки отцу его всучить, адрес выудить, куда позвонить можно. А тот заартачился, да Вову с порога чуть ли не ссаными тряпками прогнал. «Позорники! Беспредел!» — орал в спину, пока Суворов из подъезда не выскочил.       А потом привык. Без него привык, как и ожидалось. Что-то новое на место гневу пришло.       Тоска.       Адидас «умыл» лицо руками и возвратил в руки бумагу. С первых же слов сердце пропустило долгий, тяжёлый удар.       «Ну здарова, брат.       Весточка тебе с «гостинницы» с видом на решётку с запозданием. Злишься небось, что не писал. Тут, знаешь, каждая бумажка на вес золота. Вон, эту выгрыз за две сигареты. Не батьку пишу, Адидас. Тебе.       Время тут, блять, будто стоит на месте. Дни как близнецы-уроды — все на одно лицо. Ночь ещё хуже. В бараке храп лютый, кто-то во сне матом орет, а я на шконке верхней, под самым потолком.       Тут, брат, скучно. Вспоминаю часто то самое. Про «магнитофон» наш. Никому ни полслова, как молитву в зубах ношу. Наше оно и есть наше, только от этого и тепло, особенно ночами, когда тут всё скрипит и стонет. А я вспоминаю твои руки. Царапины на костяшках от того самого забора. И молчу, как могила. Кто прознает, сам знаешь – грохнут. Читать начал, прикинь. Вообще ёбу дал.       Тут, бля, всё не так. Пацаны вроде по понятиям, но своя рубашка ближе. Я держусь. Но без тебя, брат, пусто.       Вов, я тут много передумывал. Про тот последний день. Ты мне свою ветровку доверил.Тогда мороз был, а нам хоть бы хны. Твои усы в инее, а ты смеёшься. Это ли не счастье, а? Вспоминаю и тепло. Я потом сдриснул, как сука, после того, как мы Толяна отгребли. Не посмотрел даже в глаза тебе. А ты стоял, кровь с губы вытирал… С губ, которые я тогда…       Прости, а? Я конченый дурак, это да. Ты мне друг был, а я струсил. Не ментов боялся. Тебя, Вов.              Вова, я тут много думаю. Про то, что забил на тебя на полгода. Это не по-пацански. Я должен был бросить хоть строчку. Просто тут одна малява, и всё, крыша едет. Вспоминаю твои глаза, когда мы последний раз виделись… Весточку эту я полгода в голове сочинял. Слова не шли. Рука не поднималась. Да и че писать? Что по ночам снится, как ты мне спину греешь, а на улице метель? Хуйню такую не пишут. Тут за такое в «петухи» сразу, а мне и так тошно.       Не кипятись на меня, Вов. За то, что сбежал, как трус позорный после… ну, тогда в общем. И неделю тебе в глаза не смотрел. Загребли, а я даже не извинился. Еблан он и в Африке еблан.       Но я не предавал и не забывал. Просто тяжело было браться за карандаш, честно. Слов не находил. Да и кто б их тут пропустил, эти слова-то… Узнал кто, что я тут сопли тебе жую — морду бы набили, да шконку обоссали. Тут понятия ещё резче наших, ну оно и ясен хуй.       Береги себя, Вов. Обо мне не пекись, я-то выйду. Живучий падла, ты сам говорил. А усы не сбривай, они тебе идут.       Тут мужик на тебя похож. Но ты, конечно, краше.

Кащей».

      Вова отложил письмо, достал из кармана пачку «Прима», вытянул одну сигарету и закурил. Курил долго, смакуя каждую затяжку. Пепел сыпался на белоснежную, поменяную матерью, простынь. А дым густо заполнял комнату, угрожая дойти до кухни, откуда точно примчится отец и даст оплеуху. Потушил окурок, закинул в пепельницу под кроватью и лёг, закидывая руки под голову.       Перед глазами вновь встал тот день, когда он последний раз нормально говорил с Кащеем. Они тогда вдвоём, по дурости, в гараж к местному алкашу забрались. Думали, дядь Толя, как обычно, в запое. Хотели магнитофон спиздить по-тихой. Чтоб в их качалке стоял, уши радовал. Как раз альбом новый у «Наутилусов» вышел, а слушать негде.       Январь, ветер завывал зверем, снег падал на кудрявые тёмные волосы Кащея, а Вова все бубнел, что тот разногишался как баба на дискач: ни шапки ни пальто. Тот в ответ: «да мы на пять минут, че ты». А Вова ему все равно свою куртку дал, остался в свитере.       В гараж пробрались, а там помимо магнитофона ещё и самогонка. Откуда, из чего — спрашивать не стали. Открыли и приложились к горлу. Глоток за глотком не заметили, как ужрались. Сидели на полу гаража, плечом к плечу. И не понятно было: то ли от синьки, то ли от тел друг друга тепло было. Кащей на него тогда смотрел в упор, словно что-то искал в карих глазах. Сердце глухо сбивчивый ритм отбивало. Глаза его блестели, хоть и темно было.              Вова смеялся, прижимал к себе магнитофон. Руку к Кащею протянул, кудри на палец намотал, говорит:       — Как баран ходишь, — а сам лыбу давит.       — За базаром следи, Адидас. Сам ты баран, — Кащей руку Вовину убирает, а у самого от касания щёки алеют, да дыхание спирает. Млеет, как девственница перед первым разом.       А потом память как отшибло. И помнит Вова только две вспышки: холодные губы к его губам прижимаются, а следом удар в фанеру и из ссадины кровь сочится.       Дядя Толя, как оказалось, кодировался по наставлению жены, но в гараж пришел синьку свою забрать. Так и возвращался Адидас домой один, брошенный собственным другом по непонятной для него причине. С синяком под глазом от Толяна и расквашеной губой. С чувством чего-то недосказанного, упущенного. И что это за секундная нелепость была, что до сих пор грузом на сердце и жаром на лице отдавала, так и не понял. Никому ничего, разумеется, не сказал. Такой бред в могилу унести мало.       А Кащей с тех пор на него глаз ни разу не поднял. Словом не обмолвился. Вова долго понять не мог, почему ему сердце так щемит, а губы горят, когда знакомый силуэт во дворах замечает. Потом все как в тумане. Кто-то из скорлупы в качалку прибежал с криком: «Кащея посадили!», тут то Вова в осадок и выпал.       Приподнялся на кровати. Вновь просверлил письмо взглядом. А потом взял и бросил в мусорку под столом. Муть какая-то. Че он, баба что ли ждать кого-то с тюряги, да париться? Вон, на службу призвали. Два года вдали от дома, хоть мозги, может, на место встанут.       Но усы, всё-таки так и не сбрил.