Молитва пустоте

      Колени были содраны в кровь, но она едва ли чувствовала эту пульсирующую боль, потому что единственное, что не давало ей покоя, — это вечный шёпот в голове. Чужие мысли скреблись изнутри, не пытаясь вырваться наружу — нет, их целью было сведение с ума, медленное и методичное. Он упивался её отчаянием, купался в нём. Одри почти не спала, не ела, а единственным, с кем ей дозволялся диалог, был Малек. Конечно, он…       Сколько часов сегодня растворилось в этой бесконечной агонии? Сколько лет прошло с тех пор, как её вырвали из тихого, мирного омута небытия, где не было ровно ничего? Она скучала… по смерти. По тишине. Она хотела бы скучать по Фел, но все чувства в ней притупились, затянулись плотным слоем пепла. Не исчезли — их вытеснила боль, настолько всепоглощающая, что единственной её формой выражения оставался беззвучный крик. Даже страх растворился в этих муках. Шепфамалум знал обо всём, что крутилось в голове его непокорной жрицы: о ненависти к нему, к Малеку, к Небесам. Уже через несколько месяцев после пробуждения она возненавидела жизнь, смерть и собственные мысли. И хватило едва ли года, чтобы выжженное дотла сердце Одри начало проклинать любовь всей своей жизни и всех астрейцев в частности. Тёмный Бог хотел добиться от неё слепой веры, беспрекословности. Но даже спустя три года всё, что он получил — пустота. Абсолютная. Ко всему. Одри не могла жить. Но и не могла умереть. Не могла любить. Но искренне ненавидеть «семью» тоже не могла. Её скептицизм, въевшийся в самую душу, бесил Бога, и он становился свирепее, изощрённее в своих пытках. А Одри… просто проживала это. Не в силах уже ни кричать, ни ненавидеть, ни даже мечтать о повторной смерти, которая теперь была для неё недостижимой роскошью. Быть под защитой Шепфамалума означало пребывать в вечной безопасности и вечной пытке одновременно. Она чувствовала его эфемерные руки, скользящие по её внутренностям, сжимающие по ночам лёгкие, не дающие дышать, давящие на сердце, замедляющие его ритм. Она не могла умереть. Но чувствовала всё.       После очередной тёмной мессы чувств в Одри было так много, что её вырвало. Сегодня пришло больше людей, чем обычно, и было хуже, чем обычно. Кто-то из прихожан целовал её руку, думая о том, как бы взять её полностью, как сорвать с неё эту чёрную рясу, обнажив «священное» тело. Её выворачивало от всех желаний этих людей. Ей хотелось сжечь их на «праведном» огне, чтобы они наконец поняли — прощения не существует. Что она не простит. Именно в такие моменты она снова начинала что-то чувствовать. И где-то между безудержной яростью и молчаливой пустотой, очень далеко, словно отдалённое эхо, проступала обугленная тоска.       Иногда она пряталась всего на несколько минут в исповедальне. И там она впервые в жизни по-настоящему молилась. Молилась услышать тишину. В эти короткие минуты, когда прихожане расходились, напитав Одри своими отвратительными чувствами, что передавались Шепфамалуму, она действительно была одна. Иногда она ни о чём не думала. Иногда перед глазами вставал образ Фел. Её прекрасные ямочки, появлявшиеся на щеках во время редкой, но широкой улыбки, морщинки у сузившихся тёмных глаз, в которых пылал огонь, когда она смотрела на свою смертную. Одри не чувствовала любви. В ней её не осталось, она была с особой жестокостью выжжена. Но лицо демоницы всегда рождало в груди Одри едва уловимую эмоцию среди всеобщего хаоса — тихую, мёртвую теплоту, похожую на пепел.       — Меня всю жизнь забавляли эти будки, — голос Малека был расслаблен и нетороплив, будто он зашёл поболтать о погоде. Одри не дёрнулась, не удивилась, лишь чуть повернула голову, чтобы сквозь мелкие прорези в перегородке увидеть его затемнённый профиль. — Ты же знаешь, что снаружи всё прекрасно слышно, да? Как там? «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Да будет милосердие Господа нашего Иисуса Христа, избавляющего нас от грехов, с тобой», — в его голосе скользнула язвительная ухмылка.       Одри молчала. Слышала его ровное дыхание, а сама будто находилась под толщей воды. Тяжело, сделать вдох невозможно. Она смотрела на свои руки, запачканные прикосновениями и поцелуями чужих людей. Ногти — идеально ровные овалы. Кожа — такая же мягкая, как и при жизни. Но она чувствовала себя абсолютно мёртвой.       — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила.       Малек непроизвольно повёл плечом, повернулся к перегородке и припал ближе, стараясь разглядеть безжизненное лицо Одри в полумраке. Им овладело почти болезненное желание — увидеть, дёрнется ли хоть один мускул на этом лице, будет ли плескаться в её глазах хоть какое-то чувство. Но Одри прекрасно понимала, чего он хочет, и не давала ему этого, умело прячась в тени. Он мог разглядеть лишь движение её сухих губ, то, как они соблазнительно приоткрывались, выдавливая из себя непривычные фразы. Руки сами собой сжались в кулаки от импульса — сломать эту жалкую преграду, вырвать дверь, увидеть её целиком… но её голос снова остановил его. Её мысли были куда интереснее её тела.       — Я желаю смерти.       — Разве это грех? — он мягко улыбнулся, пристально смотря на её профиль.       — Я желаю смерти всем.       Малек оскалился, и его лицо озарилось восторгом. Он чувствовал, как волна упоения поднималась откуда-то из глубины, заполняя голову, лёгкие, сжимая желудок. Ему тут же захотелось привести какого-нибудь никчёмного смертного и вложить в её руку нож — лишь бы увидеть, как жизнь уходит из его глаз по её воле. Одной дряной душой он готов был сам заплатить перед Тёмным Богом, лишь бы увидеть это зрелище. От предвкушения голос его дрогнул, стал ниже, гуще, почти интимным.       — Я могу исполнить твоё желание, Одри.       Девушка медленно повернулась к нему лицом. Синнер замер, затаив дыхание. Он знал, что его выражение сейчас — нечто, способное вызвать ужас и отторжение. Но Одри не оттолкнёт его. Пока Шепфамалум не даёт ей того, кого она хочет, она лучше будет терпеть общество Малека. Все трое знали об этом. И как же эта ситуация безумно забавляла его. Находиться рядом с той, что была недоступна, что не принимала его, не желала, — это пробуждало в нём почти фанатичное рвение. Он мог позволить себе невесомо касаться её холодной руки, проводить пальцами по шёлку её волос, зная, что она чувствует каждое прикосновение, но не отстраняется. Потому что Малек был для неё символом продолжающейся жизни, пусть и мучительной. И он видел в её глазах — каждый день, хотя бы на миг — Фелонию. Одри жила этим образом — единственное, что у неё осталось.       Но Малек не образ. Он был здесь. Реальный, осязаемый. Он говорил с ней, касался её. Он мог подарить мнимое тепло, мог низвергнуть перед ней любого, мог с нежностью сжать её руку или грубо вцепиться в волосы — всё это было доступно для Малека. Не для Фел.       И Одри знала это. Она смотрела на него, осознавая ситуацию, и не подпускала его ближе. Как посадить дикого зверя в клетку и положить перед ним кусок мяса — не достать, хоть подавись слюнями. И это сводило Малека с ума. Её холодный, скользящий взгляд, её небрежный, останавливающий жест руки, её спина, разворачивающаяся и уходящая прочь, не оставляя ни шанса. А через мгновение — её измождённое, искажённое болью лицо, её раздирающий душу вопль от бесконечного шёпота, растрёпанные волосы, мурашки на коже, содранные в кровь колени, на которых она стояла перед своим повелителем.       И Одри всё равно не покорилась полностью.       — Моё желание… — она повторила шёпотом, и её искусанные, алые губы манили. — Не говори, что что-то можешь, когда сам сидишь на поводке, Аваддон.       — Может и так. Но твой поводок куда короче моего, Одри, — тянул мужчина, скользя взглядом по затемнённому лицу. Дай же хоть какую-то эмоцию.       — Моё истинное желание — умереть самой. Исполни его. Умоляю, Малек, — она улыбнулась. Но это была вовсе не болезненная просьба. Это было холодное, безжалостное доказательство его бессилия.       — Зачем причинять боль себе, если можно другим? — его голос стал проникающим, убедительным, каким он говорил когда-то в своём кабинете. — Зачем умирать самой, когда можно умертвить сотню? Зачем тебе образ Фелонии, когда рядом есть я?       Малек сдержанно ударил кулаком по деревянной перегородке. Под его костяшками треснула древесина, но всё осталось цело. Его сумасшедшая улыбка превратилась в смех. Эта бесконечная игра в желания. И Малек понимал, что рядом с Одри такая бесконечность его более чем устраивает. Ведь для него в ней был смысл.