Когда идёшь спасать брата, но по пути вспоминаешь, что у тебя тысяча дел поважнее...
14 сентября 2025 г., 11:10
— Да что ж вы делаете-то! Нелюди! — сокрушённо показывал кулак небесам Джосайя. — Да чтоб вашими перьями подушки набили!
Честный фермер, работяга и просто хороший человек — мистер Барликорн опустил взгляд на разбросанные по лужайке пустые бочки с исцарапанными боками. Изнутри несло не привычным пивом, а самым настоящим отчаянием.
— Разбойники летучие! — продолжал причитать разграбленный мужчина. — Да когда же вы уже напьётесь?!
Нападки пернатой банды не были чем-то новым для небольшого поселения на севере Камеллории, но всякий раз их налёт вызывал волну возмущения у местных жителей. Когда над деревней слышалось хлопанье крыльев этих белоснежных красноглазых преступников, люди спешили попрятаться в домах, позакрывать ставни и двери, однако это не спасало. Гуси громили бары, опустошали запасы хмельного и не стеснялись устраивать драки на парковках, царапая клювами капоты оставленных по неосторожности автомобилей.
И не было на них никакой управы. Поговаривали, что крышует банду не кто иной, а сам Кощей Бессмертный, осевший в Непроходимом лесу.
Рядом с мужем, поправляя наброшенный на плечи платок, стояла Мириам — круглолицая и румяная, обычно жизнерадостная, но сейчас готовая разрыдаться.
— Без солода мы зиму не переживём, — загробным голосом произнесла она. — Надо ехать в Сильварион.
В стороне, прислонившись спинами к забору, стояли сыновья горюющей супружеской пары. Оба хмурились, но больше от взаимной неприязни, нежели разделяли беды семейства и всего поселения.
Старший, Таддеус, был плечист, с бородой, напоминающей чёрный лес. Он любил поболтать да в карты посидеть, а в поле работать — не очень. Зато умел так глазом сверкнуть, что любая барышня из соседнего трейлер-парка забывала про свои хлопоты.
Младший, Эбнер, был тощий, как подсохший кактус, да жилистый. Волосы светлые, вихрами во все стороны, и взгляд такой упрямый, будто каждый день спорит даже с ветром в прериях. Работящий был, но сварливый — с братом каждая их встреча заканчивалась руганью: то не так пиво поделили, то баскетбольный мяч у кого-то дольше залежался. При этом бросать мяч не любил ни один из них, зато кидать друг другу обвинения обожали оба.
— Всё из-за тебя, — процедил Таддеус, пихнув брата локтем в бок. — Это ты вчера сарай не запер, чтобы гусям было развлечение.
— Кому ты чешешь? — возмутился Эбнер. — Это ты упился до зелёных соплей и заснул на посту!
— Зануда и ябеда! — рявкнул старший.
— Лгун и бездельник! — парировал младший.
— Тише там! — прикрикнул Джосайя. — Я вас обоих оставлю присматривать за хозяйством, пока нас нет. Не доведите до разорения.
Мириам сокрушённо покачала головой, думая, что до разорения, может, и не доведут, но друг друга доведут точно.
***
Споры, которые не затихали ни на миг, продолжились и после того, как родительская повозка скрылась за воротами. Сначала долго и яростно обсуждали, кто теперь главный. Отец прямым текстом никого не назначил, но Таддеус попытался захватить власть, пользуясь привилегией рождённого на три солнцеворота раньше. Эбнер перечислял свои заслуги перед фермой, искренне считая, что это важнее каких-то там возрастных формальностей. Затем, поняв, что ни к какому соглашению прийти не получится, братья разместились в доме на диване и принялись обсуждать, кто и как будет поддерживать финансовое благополучие семьи, пока родители решают вопрос с нехваткой солода. Каждый думал, что он тут руководит бизнесом, но вслух больше свои права на первенство не выдвигал во избежание нового витка извечного противостояния. — Может, я пока уличным фотографом устроюсь? — задумчиво протянул Таддеус, желающий скипнуть любой труд, в котором требовались физические усилия. — Вот ты сейчас сказал, — сверкнул глазами Эбнер, — и сразу выбесил. Что тут фотографировать? Иди догони родительскую повозку и отправляйся в Сильварион. Слышал, у них дракон завёлся — отличная модель для съёмок. Может, мне повезёт, и он сожрёт и тебя, как принцессу Амелию из Сан-Флорентийска? Таддеус просунул руку под голову брата, зажал её под мышкой и свободным кулаком растрепал и без того спутанные волосы на затылке. Эбнер яростно вырывался, укусил старшего за бок, но всё равно из схватки победителем не вышел. — Нам нужны деньги, — рассудил старший, когда решил, что пора вернуться к переговорам. — И, желательно, быстро и без усилий. — Да кто ж тебя в королевский совет примет? — ехидно возразил раскрасневшийся Эбнер, тщетно пытаясь ладонью уложить волосы. — Может, на ярмарку пойти? — выдвинул новый план Таддеус. — Будем забивать кальян на боярышнике и предлагать вышедшим на пенсию господам? — Пошли двор уберём? — выдвинул встречное предложение Эбнер. — Там забор покосился и всюду гусиные перья валяются. — Спорим, ты никогда не догадаешься, насколько больше пользы принесёт занятие, за которое платят? — Спорим, ты никогда не догадаешься, какую рифму я только что придумал к твоему имени? — И какую? — скривился Таддеус. — Долбо… ёб, — невозмутимо ответил мало что понимающий в рифмах, зато отлично знающий брата Эбнер. И снова разговор прервался на драку. В ход пошло всё: кулаки, зубы, ноги, головы. Они скатились с дивана на пол и принялись наносить друг другу яростные удары, не забывая отвлекаться на словесный обмен любезностями. — Слушай, а ты чего это бороду решил отрастить? — спросил запыхавшийся младший, лёжа на лопатках и пытаясь оттянуть от себя голову старшего. — Звонили ZZ Top просили вернуть. — Да я тебя щас… — рыкнул Таддеус, которому на самом деле было лень по утрам тратить время на бритьё, и который теперь тратил в три раза больше времени на выравнивание бороды. Где-то он явно просчитался, но так и не понял, где именно. — Конец тебе, мелкий. Угроза подействовала, но не так как на то рассчитывал старший из двух братьев. Эбнер завопил, задёргался и, особо не целясь, умудрился заехать сопернику коленом в пах. Таддеус взвыл, на мгновение ослепнув от боли, и потерял контроль над сражением. Воспользовавшись заминкой, Эбнер вскочил и бросился за дверь, вдоволь насытившись как коленоприкладством, так и обществом Таддеуса.***
Уборку решено было начать с забора. Эбнер поправил съехавшие колышки, вырвал прилегающую траву и собрал мусор, не забывая бросать разъярённые взгляды на дом, в котором трусливо прятался отлынивающий от физического труда Таддеус. Сам Таддеус в это время вертелся возле зеркала, чесал бороду и улыбался, совершенно не задетый словами брата. Эбнер ведь не со зла, просто из зависти: у самого на лице растут только прыщи и чёрные точки. Молодежь совершенно ничего не понимает в мужественности! Подмигнув отражению, Таддеус отправился заниматься делами, способными обеспечить семейству Барликорн безбедное существование в кратчайшие сроки. Объявления о наградах за поимки чудовищ смотреть пошёл, в общем. И какое-то время Таддеус действительно скроллил ленту, уткнувшись в старенький деревянный планшет, просвайпал вправо всё, где требовалось слишком далеко ходить, в конце концов остался с парой объявлений, в которых просили раздобыть не голову, а фото русалки для выставки в королевском дворце. Вскоре Таддеус уже дремал. Эбнер закончил подметать перья, вздохнул и оглядел двор, довольный результатом. От былого нашествия разбойников не осталось и следа, кроме бочек, которые ещё предстояло вернуть в сарай. Он уже хотел закатить глаза в сторону окна и передать привет старшему брату, но в этот момент до слуха донеслось странное шуршание и гогот, от которого у любого жителя Камеллории кровь стыла в жилах. — Твою утку… — прошипел Эбнер и метнулся к двери. Долбить кулаками, пинать ногами и орать проклятья в адрес запершегося изнутри человека быстро надоело. Таддеус или специально оставил его на растерзание банды пернатых разбойников, или занимается чем-то совершенно бесполезным, но способным ухудшить слух. Оба варианта были правдоподобны в равной степени, однако от стычки с гусями его это совсем не спасало. Выбора не было: прятаться в сарае — поздно, в дом не пускают, а приспешники Кощея уже заходили на посадку. С отчаянным сопением Эбнер залез внутрь бочки, подтянул за собой крышку и затаил дыхание. Стая налетела как снежная буря. Крылья хлестали воздух, клювы цокали, когти скрежетали. Двое самых рослых гусей, переглянувшись красными глазами, схватили бочку с Эбнером и поволокли прочь, словно праздничный торт навынос. Видимо, прибыли за опохмелом, и опохмел этот решили забрать с собой. — Эй! — загремел изнутри слабый протест. — Отпустите! Я вам не пиво! Гуси, разумеется, не послушали. Перебрали накануне и разучились понимать человеческую речь.***
В дверь кто-то стучал. Сначала тихо, потом громче. Потом отчаянно. Но Таддеус, закрыв глаза, уже видел сон, главным героем которого был он сам и ещё четыре прелестницы с длинными косами и в одинаковых белоснежных сарафанах. Кто бы там ни заявился в гости — может и подождать. А ещё может не орать благим матом и не рассказывать, что сделает с ним, когда попадёт в дом. Только спустя добрых десять минут, когда в голове что-то щёлкнуло и зашипело, он лениво потянулся к окну и увидел… гуся. Точнее — целую стаю гусей, которые тащили куда-то по дороге бочку. Его бочку. И далась им эта пустая бочка? В ту же секунду мелькнула догадка: «А где, собственно, Эбнер?» Не он ли так отчаянно ломился в дом, застигнутый врасплох налётом банды? Таддеус смотрел, как точки в небе становятся всё меньше, унося его брата прямиком в Непроходимый лес, в логово Кощея. М-да… Дела. — Эбнер, — загробным шёпотом произнёс старший сын семьи Барликорн. — Какой Эбнер? — тут же подобрался он, отвернувшись от окна. — Не было никакого Эбнера, вы что-то путаете. Наверное, мама с папой не сразу ему поверят. Возможно, за двадцать один солнцеворот они успели привыкнуть к лохматому жилистому недоразумению, временами подметающему пол. Ну да ладно. Таддеус переместился за стол, соорудил себе кофе и сэндвич и приступил к трапезе. Кусок в горло не лез, но человек был настойчив и упрямо жевал, отгоняя от себя вид перепуганного брата, который, вероятно, уже сидит в котле и готовится превратиться в суп. А гуси вообще едят мясо? Гуси, может, и нет, а вот Кощей очень вряд ли вегетарианец. Поговаривали, что раньше он похищал маленьких детей и пёк из них пироги. Эбнер, если не придираться, вполне способен сойти за пацана пяти солнцеворотов. По уровню развития так точно. — Ла-а-а-а-адно! — завопил Таддеус, задрав голову к потолку, когда понял, что и с половиной сэндвича совладать не в силах. — Скажу, что его дракон утащил, — быстро переключился он. — А что? Принцессу Амелию съел, мог использовать Эбнера в качестве зубочистки. Ла-а-а-а-адно, — простонал неспособный принимать быстрые решения человек. — Мой брат хорошим парнем был, — принялся репетировать он погребальную речь. — Не всегда. Чаще он напоминал занозу в мягких частях тела, но иногда, когда молчал, был даже милым. Красавица, может, утешишь меня безутешного и пригреешь на своей широкой груди? Хлебнув ещё кофе, Таддеус принялся взвешивать все за и против. Против было гораздо больше. Во-первых, лес не просто так назвали Непроходимым. Сгинуть там проще, чем обыграть в карты улитку. Во-вторых, Кощея не просто так прозвали Бессмертный. Было там что-то про иглу и яйца… Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц до пенсии прорабатывает произошедшее с психологом… Его отвлекло представление заключения подобной сделки. Сидят за столом утка, заяц и Кощей с яйцом. Кощей достаёт иглу, в которую запечатана его смерть, смотрит лукавым взглядом на собеседников и такой: «Пацаны, у меня есть идея, но она вам не понравится». Утка выдыхает: «Мама, роди меня обратно. Ну ладно, лепрекон с ним, с яйцом. И не из такой жопы выбирались», а заяц просто в шоке от открывающихся перспектив сидит и с трудом переваривает услышанное. Таддеус похлопал себя по щекам и вернулся к мысленным дебатам. Правда, пришлось дать себе время просмеяться и допить кофе. В-третьих, кто будет присматривать за домом, если он таки отправится спасать брата? В-четвёртых, разве он когда-нибудь просил брата? Нет. Мелкий орущий свёрток просто принесли в дом и заявили, что отныне они не разлей вода. Сотни вод разлили их с того счастливого момента, так что заклинание совершенно точно не сработало. В пользу похода пока выступал только сомнительный аргумент, что ему будет совестно сидеть тут, когда жизнь Эбнера висит на волоске. Вы вообще Эбнера видели? Любое дуновение ветра ставит его жизнь под угрозу. — Держись, брат! — наконец хлопнул по столу Таддеус, поднимаясь. — Я иду тебя спасать. Зачем? По дороге разберёмся.***
Эбнер внутри бочки чувствовал, как она покачивается, ударяясь о камни и корни. Наконец её опустили, и наступила тишина. Парень осторожно приоткрыл крышку — и замер. Логово. Но не пещера, не мрачная яма. Перед ним открылась мастерская: просторное помещение, где вдоль стен тянулись ряды глиняных фигур, каменные блоки, резцы, молотки. В воздухе витал запах пыли, глины и железа. И сам хозяин. Высокий, под два метра. Тёмные волосы, собранные на затылке. Рельефные мышцы под простой чёрной майкой. На левом плече — татуировка в виде ворона, раскинувшего крылья. На правом предплечье — цепь, идущая от запястья до локтя, с прорезанными в звеньях буквами. На спине виднелась едва прикрытая тканью огромная змея, свернувшаяся кольцом. Он, склонившись, как раз работал над мраморной фигурой: молоток мягко стукал по зубилу, отсекал лишние крошки. Но, заметив движение крышки бочки, мужчина резко выпрямился и обернулся. Эбнер, уже открывший было рот, чтобы начать кричать, плакать и умолять отпустить его с миром… Нет, рот не захлопнул. Кажется, этот рот открылся ещё шире и с него на каменный пол капнули слюни. Широкое мощное тело оказалось только половиной бед. Лицо… Резкие скулы, словно выточенные тем же долотом, что и фигура в центре комнаты, прямой нос, придающий облику упрямую горделивость; тёмные густые брови и взгляд — тяжёлый, пронзительный, будто он одним этим взглядом мог прорезать насквозь и камень, и человека. Губы полные, но суровые, словно он разучился улыбаться. На виске — едва заметный шрам, тонкая белая черта, которую невольно захотелось рассмотреть поближе и повнимательнее. Эбнер вдруг ощутил, что ему трудно дышать. Ему казалось, что лицо этого человека светится особым, хищным и притягательным сиянием. — Это ещё что такое? Вопреки суровой внешности, голос оказался мягким и скорее уставшим, нежели злым. Эбнер поплыл, подхваченный этим голосом как тёплой водой в летнем озере. Вскоре выяснилось, что вопрос был адресован не ему. Вокруг загоготали гуси. Эбнер покрутился, рассматривая столпившуюся вокруг бочки банду. — Я Эбнер, — сглотнув ставшую внезапно очень горячей слюну, представился пленник. — Эбнер Барликорн. — Совсем спятили? — продолжал обращаться исключительно к пернатым мужчина. — Пьяные драки, порча имущества и уничтожение запасов пива — на это я ещё могу закрыть глаза, — ворчал он, — но похищение? Несите его туда, где взяли. И записку не забудьте оставить с извинениями. Последние мозги пропили? Если сейчас сюда явится королевская стража, сами будете с ними разговаривать. — Эй-эй-эй! — завопил человек в бочке, когда эту бочку попытались снова ухватить. — Никто не явится! Честное слово! Никакой страже ни одного из пяти королевств нет дела до сына фермера, попавшего… В рай… Ой, в неприятности. Я могу остаться? На этот раз словесный поток достиг слуха хозяина, но смысл, судя по скривившему лицу, ему явно не понравился. — Не пустая бочка была, да? — фыркнул он. — Это тебе не гостиница. Выметайся. Взгляд Эбнера загорелся. Он принялся яростно раскачивать бочку, после чего вместе с ней плюхнулся на пол, не очень изящно выбрался, встал и отряхнулся. Кажется, облик пленника в полный рост не стал весомым аргументом в споре. Гуси обступили и загоготали, высоко поднимая могучие крылья. Эбнер невольно скосил глаза на руки хозяина, совершенно не волнуясь из-за банды разбойников. Широкие ладони, сильные пальцы, испачканные мраморной пылью и краской, казались сами по себе произведением искусства. — Ты чего так уставился? — протянул обладатель идеальных рук. — Это шок? — он обратился к гусям. — Такого… — Эбнер нервно сглотнул, но потом ухмыльнулся, стараясь скрыть смущение. — Такого скульптора у нас в деревне сроду не водилось. У нас все только бороды чешут да карты тасуют. Разве что мой брат думает, что он красивый, но… — похищенный дерзко улыбнулся. — Ему до тебя как гусям до дракона. Ни гуси, ни человек сравнением не прельстились. Особенно гуси. Кажется, их сильно задело место позади дракона в цепочке привлекательности. Кто-то даже ущипнул оратора за ногу, дабы выказать своё возмущение. Эбнер подпрыгнул и обиженно нахмурился. — Я должен сдать проект, — пробормотал скульптор, раздражённо цокнув языком. — Ты мне мешаешь. Будь добр, иди домой и… Делай, что ты там обычно делаешь. — Ты Кощей? — прямо спросил Эбнер, так и не дождавшийся ответного представления. — Кощей Бессмертный? Мужчина потёр переносицу, устало вздохнул и осуждающе посмотрел почему-то на одного из гусей. Тот быстро отвернулся, сделав вид, что не заметил реакцию хозяина. — Кощей Дрейкфорд Краудер, — загробным голосом выговорил он. — То есть, не Бессмертный? — пристальнее прежнего уставился на собеседника Эбнер. — Совсем-совсем? — Не вздумай это проверять. — А что насчёт яйца? Ой, то есть, иглы. — Какое яйцо? Какая игла? Что ты несёшь? Что он несёт? — Кощей снова посмотрел на внезапно притихшую банду. — Смерть твоя. В яйце, — добавил Эбнер. — Смерть моя в количестве стресса, — недовольно пробормотал не-Бессмертный. — Так я могу остаться? — без перехода спросил незваный гость. Кощей окинул его долгим взглядом из-под густых бровей. Гуси вытянули длинные шеи. Через секунду Эбнер уже летел за ворота логова, которое оказалось вполне себе приличным двухэтажным домом, стоящим посреди Непроходимого леса. Рядом с ним вскоре с треском приземлилась бочка.***
Таддеус брёл вдоль старой просёлочной дороги, которая всё тянулась и тянулась сквозь редкий лес. Дождь здесь уже не доставал — ветви прикрывали от капель. И вдруг на обочине ему привиделось маленькое придорожное кафе: облезлая вывеска «Домашняя выпечка у Аграфены» горела неоновым светом, хотя вокруг не было ни проводов, ни деревень. Из трубы, торчащей прямо из крыши-ракушки, шёл аппетитный дымок. — Ну точно мерещится, — пробормотал Таддеус, но живот тут же предательски заурчал. Дверь распахнулась, и на крыльцо вышла кругленькая женщина в пёстром переднике. Щёки румяные, волосы в пучке, руки в муке. — Заходи, путник, не робей! У меня пирожки с капустой, картошкой, мясом… С чем только душа пожелает. — С пивом нет? — уточнил Таддеус с лёгкой усмешкой. — С пивом не пеку, — рассмеялась хозяйка. — Но для тебя могу налить кваску. Таддеус потёр ладони. Он помнил, что в путь отправился по одному очень важному делу. Дело это заключалось в следующем: вернуть брата, пока родители не вернулись и не свернули ему шею. С этим мотивационным слоганом он вышел из дома, пронёс его несколько лунных переходов и расставаться не собирался. Но! Вот гуси, например, вместе со своим повелителем наверняка уже пообедали. А он чем хуже? Должен ли он упрямо следовать своей цели, если пообедать банда вполне могла его родственником? Сложно это. Лучше бы отправился к морю искать фотогеничную русалку. — Ну, один… максимум два, — решил он и вошёл. Внутри было тепло и уютно. На полках стояли корзины с румяной выпечкой. Таддеус сгреб себе пару штук, потом ещё пару. Сел за стол, вытянул ноги и с блаженным видом принялся жевать. — Ой, какой молодец, — хлопала в ладоши хозяйка. — Никто пирожки мои не ел так вкусно, как ты. — М-м-м… да хоть каждый день буду есть, — пробормотал Таддеус с набитым ртом. — С капустой просто бомба… Женщина хитро прищурилась: — Так оставайся у меня. Будешь сидеть да пирожки есть, а я тебя холить-лелеять стану. Таддеус уже подумывал согласиться, но тут вспомнил брата. Сначала скривился, потому что первым чётким воспоминанием было, как Эбнер издевался над ним, саркастично реагируя на любые бизнес-идеи. И Онлифейс-то ему не понравился! Говорит, лицо побрей для начала, потом свети на весь честной мир. А на последние именины брат подарил ему землю. Не подумайте, не участок. Просто кусок глины приволок с таким видом, будто это самый лучший подарок. То, что сам Таддеус в тот солцеворот преподнёс Эбнеру сертификат на три минуты массажа, Таддеус предпочёл не уточнять. — Всё отлично, хозяйка, но мне дальше надо. Брат мой, небось, уже в лапах у гусей или ещё кого похуже. У гоблинов? Не знаю, для кого это будут более печальные новости: для Эбнера или для гоблинов. — Эх, — вздохнула женщина, но всё же кивнула. — Ладно, иди. Только на дорогу с собой возьми. Она сунула ему узелок с пирожками. Таддеус засиял: — Вот это я понимаю! На таких припасах я хоть до самого Сильвариона дойду. Правда, могу там родителей встретить и придётся объяснять, почему я один, — приуныл путник. Он вышел из кафе, и только обернувшись, заметил, что за его спиной — никакого домика. Только придорожная кочка и одиноко торчащий знак без надписей. Таддеус пожал плечами: — Ладно. Зато неголодный.***
Эбнер сидел на мокрых листьях, подтянув колени к груди. Дождь лил как из ведра, и струи забирались за шиворот, пробирая до костей. Вокруг толпились гуси, растерянно хлопая крыльями и вытягивая шеи, будто ожидали указаний, когда можно будет заняться перемещением костлявого груза обратно на родину. — Ну вот, — пробормотал Эбнер, обращаясь то ли к ним, то ли к себе. — Красив, как единорог в лунном свете, а вежливости, как у лепрекона. Ну кто так выгоняет? Даже номер свой не дал. Гуси уныло загоготали, соглашаясь или оправдываясь. Один даже участливо скользнул крылом по плечу горюющего человека. Внезапно дождь кончился. Не везде. Только над головой Эбнера. Он медленно поднял взгляд и столкнулся с мрачными тёмными глазами Кощея. Желание жаловаться как отрезало. Руки машинально вцепились в траву, словно его могли в любой момент оторвать от земли и отправить домой. — Вы что тут устроили? — недовольно спросил сжимающий в руках зонт Кощей, смерив взглядом и гусей, и нахохлившуюся жертву похищения. — Сюда. Быстро. Он распахнул ворота, и гуси тут же стройной толпой протопали внутрь. Эбнер замешкался. — Погода сегодня нелётная, — буркнул он, поднимаясь. — Я простыл и больно копчиком ударился. Кощей вздохнул, потер переносицу, но всё же отступил, пропуская ноющего человека. Внутри было тепло: очаг горел, по полкам стояли заготовки из глины и камня, над которыми Кощей работал. Пахло воском, известью и чем-то ещё — терпким, незнакомым. — Слушай, — заговорил хозяин, закрывая дверь. — Я привык жить один. Мне так удобно. Ни шума, ни разговоров, ни посторонних глаз. Понимаешь? — Конечно, — оживлённо кивнул передумавший простывать Эбнер, скидывая мокрую рубаху и развешивая её прямо на резной бюст, стоящий у стены. — Ты хочешь, чтобы я помогал! Не вопрос. Буду тише воды ниже травы. Ну, почти. В силу своих возможностей, разумеется. — Я как раз сказал обратное, — нахмурился Кощей. — Да-да, я понял, — бодро отозвался Эбнер, двигаясь к верстаку. — Но у тебя такие интересные штуки! Это ты сам делал? Он протянул руку к застывающей глиняной фигуре, но Кощей мгновенно перехватил его запястье. — Не трогай. Эбнер вскинул взгляд и встретился с его глазами. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание перехватило. Он хмыкнул, пытаясь скрыть волнение: — Если будешь так хватать, я точно не уйду. Даже если дождь кончится. Кощей выпустил его руку, будто обжёгшись. — Эй! Я же не говорил отпустить! — возмутился Эбнер. — Ты… странный, — подобрал самое невинное выражение Кощей. — А ты живёшь в лесу с вечно пьяными гусями, — парировал Эбнер и усмехнулся. — Согласись, оба с причудами. Я называю это стопроцентная совместимость. Кощей отвернулся, будто не услышал, и занялся инструментами. Но по напряжённой линии его плеч Эбнер понял: каждое его слово доходит, как бы хозяин ни пытался это скрыть. Похищение нравилось ему всё больше.***
Таддеус шёл дальше, жуя пирожок на ходу. Небо снова хмурилось, но настроение у него было на редкость бодрое — желудок сыт, ноги идут. Вдруг дорога вывела его на ухоженную аллею: вдоль неё тянулись ровные ряды яблонь, налитые плодами так, что ветви гнулись. На каждой яблоне висела табличка: «СОБСТВЕННОСТЬ. ОХРАНЯЕТСЯ». И рядом красным мигающим огоньком светился маленький датчик. — Ну конечно, — пробормотал Таддеус. — Ещё и яблоню с сигнализацией сюда приперли. А мы от гусей отбиваемся при помощи молитв и палок. Вот она, наглядная демонстрация неравномерного распределения казны. Яблоки так и манили: огромные, красные, с каплями росы, словно в рекламном ролике. Запах сладкий, тянущий. Ему даже пирожки в руках показались вдруг сухими и скучными. Таддеус покосился по сторонам: никого. Достал палку, аккуратно подтянул ближайшую ветку и сорвал одно яблоко. Тут же раздалось «БИ-БИ-БИ!» — резкий электронный писк, и по аллее замигали фонари. Нарушитель правопорядка от неожиданности чуть яблоко не уронил. Кажется, он не успел подумать, что из темницы спасать брата будет несколько затруднительно. — А вкусно-то как, — продолжал смаковать яблоко раздосадованный герой, стремительно уходя с места преступления. Настигли его почти сразу. Даже из аллеи улизнуть не успел. Впрочем, стать достойным препятствием у преследователя не вышло. Напрыгнув на вора со спины, он повис на нём, и по тяжести был почти таким же невесомым, как Эбнер. Без труда стряхнув противника, Таддеус расправил плечи, опустил голову на того, кто отчаянно, но не очень умно защищает яблоки, и тут ему потребовалось много времени, чтобы вспомнить собственное имя, и куда он вообще шёл. Яблоко всё же выронил. — П-привет? Чёрные глаза сверкнули от ярости и тонкая нога попыталась пнуть его по голени. Таддеус улыбнулся блаженной улыбкой и сделал шаг вперёд, чтобы удобнее было бить. — Да всё-всё-всё, — после третьего пинка не выдержал он и поднял руки, сдаваясь. — Извини? Я просто голоден был. Так-то я яблоки не ворую. У меня в саду их знаешь сколько? Всё ещё лежащая на земле девушка скривилась. — Читать умеешь? Написано же: Собственность. — Но не написана чья, — призывно поиграл бровями Таддеус. — Как же зовут столь прекрасное создание? — Яга я, — она резво вскочила на ноги. — Ягая? — Ядвига, — вдохнула девушка. — Долгая история, даже не спрашивай. — Таддеус, — поклонился похититель яблок. — Иду спасать брата в Непроходимый лес. — А сюда чего припёрся? Заблудился? И действительно, аккуратная аллея мало напоминала густые заросли, которые, по слухам, смыкаются вокруг каждого, кто рискнёт в них ступить, так плотно, что ни шагнуть, ни выдохнуть. Таддеус задумчиво почесал бороду, прикидывая, на самом ли деле ему нужен младший брат? Лес-то — местечко не из приятных. Ещё Кощей этот со своими иглами/зайцами/утками/гусями. — Стратегическая остановка, — гордо выпятил грудь странник. — Хочу разведать обстановку, прежде чем отправляться в логово Кощея. — Кощея? — фыркнула Яга. — Тоже мне, логово. То что он интернет до сих пор не провёл, так это потому что ему не надо. Говорит, заказы по сотовой связи поступают, к чему лишние траты? — А? Вы что, знакомы? — Сложно не познакомиться с человеком, ноги которого у меня на плечах почти целый солнцеворот пролежали. — Я… ээээ… Что? — Таддеус растерялся так, что попятился. — Ядвига Краудер, — присела в реверансе девушка. — Так зачем, говоришь, тебе мой брат? Она смотрела на него угольно-чёрными умными глазами. Высокая, стройная. Одетая в кожаную куртку и длинную чёрную юбку. На бледном лице — ни следа румянца. Таддеус протёр глаза кулаками, решив, что они точно его обманывают. Кощей — это скелет без кожи и плоти. Создание ночи, практикующее всякие сомнительные магические ритуалы. Так почему его сестра выглядит, как очень горячая фанатка Мерлина Мэнсона? — Да и не нужен он мне… — заставил язык шевелиться путник. — Да кому он вообще нужен? Красавица, кажется, дождь собирается. Не пустишь на ночлег? — В карты играть умеешь? После этого вопроса сердце Таддеуса окончательно сдалось в плен небесному созданию. Эбнер подождёт. Тут такая партия намечается!***
Кощей вышел в прихожую — босой, в тёмных штанах, с полотенцем, перекинутым через плечо. За дверью шумел дождь. Эбнер топтался на пороге, но предпринимать более решительные действия для покидания чужого жилища, казалось, не собирался. — Я же сказал: одна ночь. С рассветом уходи, — сухо произнёс хозяин, приподняв бровь. — Так дождь же, — невинно пожал плечами Эбнер. — Да и куда мне уходить? Меня гуси сюда принесли, значит, у них на меня планы. Может, и у тебя тоже? — Нет, — отрезал Кощей. — Жаль, — взгрустнул Эбнер. Кощей закатил глаза, но выталкивать за дверь никого не стал. — Я привык жить один, — повторил он уже неизвестно в какой раз. Кощей начал подозревать у гостя избирательную глухоту. Эбнер слышал буквально всё, кроме намёков, что ему пора убираться. — А я привык, что дома всегда порядок, — тут же ответил Эбнер, посчитав, что раз его пинком не вытолкали, то предложили остаться. Без приглашения рванув на кухню, он бегло осмотрелся, нашёл, к чему придраться, и тут же принялся за работу. Эбнер подхватил тряпку, вытер мокрые следы с пола, потом заметил стопку грязной посуды и бодро принялся её мыть. Кощей молча наблюдал, как нежданный гость хозяйничает в его пространстве. Мускулы на руках играли, когда он скрещивал их на груди, а взгляд оставался тяжёлым и отстранённым. — Тебе ещё разок намекнуть, что это не гостиница? — наконец сказал он, усмехнувшись уголком губ. — Намекни, — улыбнулся Эбнер, не отрываясь от кастрюли. — Я всё равно не пойму. Тако-о-о-ой недогадливый. Так зачем ты меня похитил? Для плотских утех? — не скрывая надежды в голосе, спросил он. — Нет. Стоп. Давай-ка проясним. Я тебя не похищал. — А зря. Из меня отличный пленник. Согласен на всё, даже на ролевые игры. Только если ты не предложишь играть в больницу, чтобы заставить три часа стоять в очереди. Такое я могу и не вынести. — Тебя, наверное, дома потеряли? Эбнер остановился, притворившись, что задумался, после чего расплылся в счастливой улыбке. — Да они уже меня похоронили, небось! Меня же гуси унесли в лапы к кровожадному Кощею. Кстати, запиши где-нибудь, можно использовать как сценарий. Кровожадный Кощей поперхнулся воздухом. — А зачем лапам Кощея… — он окинул взглядом гостя с головы до ног. — Ты? — Лапать, очевидно, — невозмутимо ответил Эбнер. — Кстати, можешь начинать, меня это совсем не отвлекает. — Ни в коем случае, — Кощей протяжно вздохнул. — Слухи про тебя слишком завысили мои ожидания. — Это сугубо твои личные проблемы. Я — законопослушный гражданин. Плачу налоги, зарабатываю честным трудом… — Крышуешь гусиную банду, — подкинул Эбнер. — Ты хоть представляешь, какие у меня трудности с логистикой? Как ещё я могу переправлять заказы в город? Подчеркну, что административные штрафы выплачиваю своевременно и понятия не имею, зачем эти нелюди пускают про меня столько возмутительных слухов. Очевидно, чтобы толпа оголтелых девиц на выданье не выстроилась в очередь у калитки. Эбнер быстро представил, сколько сердец могло быть разбито, если бы вокруг Кощея не выстроили информационный барьер. Его сердце так точно полегло бы в первых рядах. — Как насчёт завтрака? — Как насчёт пойти обрадовать родственников чудесным спасением? Пленник распахнул шкаф, нашёл крупу, овощи, достал нож и с удовольствием принялся шинковать. Лёд в голосе хозяина, кажется, не действовал. — А ты готовить умеешь? — с вызовом спросил Кощей, который надеялся, что гость сейчас всё испортит, расстроится, признает поражение и исчезнет. — Умею, — ответил Эбнер, бросив короткий взгляд на татуировки, выглядывающие из-под рукава. — А ещё умею флиртовать, но это чуть позже, за ужином. Свечи у тебя есть? Есть, — сам себе ответил он. — Я видел. У Кощея дёрнулся уголок губ, то ли от раздражения, то ли от улыбки. Он тяжело вздохнул и отошёл к мастерской, явно надеясь, что если заняться своими делами, то гость сам потеряет кураж. Но запах жарящегося лука и бодрый голос Эбнера из кухни уверенно заявляли: уходить он не собирался.***
В мастерской пахло сыростью камня и влажным деревом. Кощей, закатав рукава, втаскивал в помещение тяжёлый кусок мрамора, и мышцы на руках перекатывались, будто отдельные живые существа. Он даже не заметил, как на подоконнике устроился успевший позавтракать Эбнер, облокотившийся подбородком о ладонь и неотрывно следящий за ним. — И зачем тебе это? — лениво поинтересовался гость. — Столько веса… Это ж непрактично. — Это заготовка, — коротко бросил Кощей, ставя камень на козлы. Он наклонился и вытер ладони полотенцем. Глаза Эбнера стали шире. Или ему показалось, или скульптор действительно слишком медленно и изящно вытирал руки. Слишком идеальные руки. — М-м… заго-ото-овка… — протянул зритель, будто смакуя слово. — Ну ты и искуситель. Кощей обернулся с нахмуренными бровями: — Что? — Да ничего, — поспешно отмахнулся младший Барликорн. — Просто… у тебя плечи почти как у быка. Яблоня в саду завидует. Гуси в углу загоготали, веселясь над абсурдным сравнением. Эбнер чуть с подоконника не свалился. Он и не заметил появления пернатой банды. Ну не до фона ему было, когда центральный герой тут такое вытворяет! Ходит. Дышит. Хмурится. Хмурится, кажется, чаще чем дышит. Зритель попытался прогнать свору красноглазых пьяниц взглядом. Вышло примерно никак. Птицы важно вытянули шеи и отправились гулять по мастерской с видом полноправных владельцев. Точно, нелюди. Не могут, что ли, пойти бар какой разгромить? Нет, нужно тут околачиваться и исполнять роль лишних свидетелей. Кощей вздохнул, вернулся к блоку и принялся намечать линии будущей фигуры. Каждый раз, когда он проводил резцом, камень пел тонко и звонко. Эбнера резко перестали возмущать гуси. Эти гуси как-то сами собой исчезли из поля зрения, избирательно выбравшего предметом глазения мускулистое тело скульптора. А сам скульптор будто не замечал, как каждым своим движением поднимает температуру в комнате. Или умело делал вид, что не замечает. Эбнер не успел проанализировать, слишком занятый мечтательными постанываниями. — Мне не очень нравится работать, когда за мной наблюдают, — наконец произнёс хозяин мастерской, даже не оборачиваясь. — Очень тебя понимаю, — ни капли не понял его Эбнер, пропустив очередной намёк мимо ушей. — Ох уж эти надоедливые наблюдатели. Кощей стиснул зубы, продолжив работать. Эбнер испытал жгучий прилив сил и энергии. В какое конкретное место, сказать не позволяли приличия, однако и сидеть дальше стало невозможно. Впрочем, уходить он тоже не собирался. Барликорн бегло оценил обстановку в поисках подходящего занятия, раз уж то, чем он хотел заняться на самом деле, было пока недоступно. Пахло каменной пылью и железом, повсюду стояли заготовки — полуготовые статуи, наброски, странные формы, словно замершие в движении. — Ну и бардак, — пробормотал Эбнер, спрыгнув с подоконника. Раздобыв тряпку и ведро, он засучил рукава и самовольно принялся наводить чистоту, при этом время от времени оглядываясь: вдруг Кощею надоело молчать глазами и он готов к продолжению намечающегося флирта. Кощей готов не был. Об этом Эбнеру сообщила сгорбленная спина и угрюмый затылок. Гуси заскучали и отправились, по всей видимости, портить кому-то день. Не ему — и на том спасибо. Впрочем, испортить день Эбнеру уже ничто не могло. Приподнятое настроение и приподнятое… настроение дубль два совершенно точно не собирались исчезать. — Ты что делаешь? — раздался за спиной холодный голос. Эбнер вздрогнул, но не от страха, а от того, что Кощей подошёл почти вплотную, и теперь его дыхание ощущалось на затылке. — Мо-ю, — невинно протянул он. — Это называется уборка. — Это называется известковая глина. Её нельзя мочить. Кощей отнял у него ведро, и пальцы на миг скользнули по ладони уборщика. Прикосновение вышло слишком долгим, чтобы быть случайным, но слишком быстрым, чтобы можно было успеть им пресытиться. Эбнер затаил дыхание. — А ты горячий, — вырвалось у него, хотя хотел сказать что-то другое, очень остроумное и информативное. Кощей нахмурился, но убирать руку не спешил. В этот момент Эбнер чуть подался вперёд, как будто случайно задев его плечом. — Смотри, — сказал Барликорн тише. — Я вообще-то неплох в уборке. Если будешь терпеть мои… ошибки, то скоро узнаешь, в чём я ещё возмутительно хорош. Эбнер горделиво вздёрнул подбородок, готовясь доказывать свои слова в действии, если попросят. Хоть бы попросили уже, сил никаких нет! Ну а то, что он чутка приврал, легко будет не заметить. Наверное. — А если не буду терпеть? — спросил Кощей, но голос его прозвучал мягче, чем прежде. — М-м-м… не терпи. Кощей задержал взгляд на Эбнере чуть дольше, чем позволяла привычная сдержанность. Внутри словно что-то дрогнуло — неровный всплеск, которого он не ожидал от самого себя. Но вместо ответа он резко отступил назад, будто между ними вдруг выросла невидимая стена. — Ты слишком шумный, — сказал скульптор, поставив ведро в угол так, чтобы ручка громко стукнула о каменный пол. — И слишком назойливый. Эбнер моргнул, стараясь скрыть лёгкое жжение в груди и в местах от этой груди отдалённых. — Ну, извини, я ещё не проходил курс «Как быть идеальной мебелью для мрачных скульпторов». Может, у тебя брошюрка завалялась? Кощей не ответил, уже отворачиваясь, но Эбнер заметил, как у него чуть дрогнули губы — не то от раздражения, не то от сдержанной усмешки. — Мне очень нравилось моё одиночество, — тихо произнёс он, проходя к окну и открывая ставни, чтобы впустить запах дождя. — И всё ещё нравится. Эбнер пожал плечами, хотя внутри сжался. Он упрямо сделал пару шагов следом, намеренно задевая плечом его руку, как будто просто не рассчитал расстояние. — Люди меняются. — Эбнер склонил голову, вцепившись взглядом в профиль Кощея. — Сегодня ты интроверт-одиночка, а завтра — душа компании. Кощей резко обернулся. Их лица оказались опасно близко. Эбнер вдруг заметил, как тонкая жилка бьётся на его шее, как глаза, обычно спокойные, теперь блеснули, будто в них проскочила искра. — А с тобой может произойти обратное? — не сильно надеясь на положительный ответ, спросил Кощей. Эбнер ухмыльнулся, пытаясь не показывать, как у него закружилась голова: — Ну, ещё недавно я дрался с братом, а сегодня помыл водой глину. Всякое случается. — Это же… Никак не связано с моим вопросом. Повисла пауза, и только стук дождя по крыше наполнял тишину. Кощей первый отступил. Он шагнул к столу, накрыл тканью одну из своих заготовок и сказал уже сухо: — Иди-ка ты… Дай поработать. Эбнеру это предложение, конечно, не понравилось. — Помочь тебе, говоришь? — протянул он нарочито бодро, как будто пришёл в гости к старому другу. — Скульптуры? Да, конечно, без проблем. — Мне не нужна помощь. — Отлично, — ухмыльнулся Эбнер. — Я помогу. Он нагло запустил руку в миску с глиной, зачерпнул кусок и, пока Кощей думал, как его остановить, успел начать мять. Слишком усердно, слишком шумно — пальцы скользили, куски падали на пол. — Ты всё испортишь, — сдержанно произнёс Кощей и протянул руку, чтобы забрать глину. Эбнер не отдал. Наоборот, шагнул ближе, так что их пальцы встретились, перепачкавшись одинаково серым налётом. Сердце у него застучало громче, но голос остался насмешливым: — Научи. Я быстро учусь. Кощей замер. Казалось, он сейчас сорвётся, но вместо этого тяжело выдохнул, отвёл руку и наконец посмотрел прямо в глаза Эбнеру. — Ты не понимаешь, во что лезешь. — Зато понимаю, чего хочу, — тихо ответил Эбнер. В комнате потянуло густым напряжением. Кощей, словно сдаваясь, взял его ладони в свои и поправил движение пальцев. Глина мягко прогибалась под давлением, и Эбнеру показалось, что он лепит не фигуру, а собственное дыхание, слишком быстрое и сбивчивое. — Не так сильно, — сказал Кощей, его голос стал ниже. — Ласковее. Вот так… И он направил его руки. Они стояли слишком близко, плечо к плечу, дыхание путалось. Эбнер косился на профиль, на острые скулы, на тёмные ресницы, и ловил себя на том, что не может сосредоточиться ни на чём, кроме ставшего практически невыносимым жара. — А фигуру мы какую делаем? — спросил он, чтобы разрядить обстановку. Кощей чуть помедлил, окинул подмастерье долгим пристальным взглядом и произнёс: — Тебя. Эбнер замер, широко распахнув глаза. Искромётный ответ, способный добавить атмосфере ещё немного интимности, рвался наружу, но на язык не ложилось ничего. В итоге он только пробормотал: — Надеюсь, ты хоть прыщи мои не станешь лепить. Кощей впервые за всё время улыбнулся настоящей улыбкой и наградил его ещё одним долгим взглядом, будто собирался пересчитать и запомнить положение каждого прыща. А заодно и чёрных точек, пор, мелких волосинок. В искусстве главное детали. Глина оказалась прохладной и податливой, и Эбнеру понравилось ощущение, как она уступает пальцам, но тут же возвращает форму, если сжать её слишком сильно. Кощей двигался рядом почти бесшумно — поправлял его руки, разглаживал неровности. Его ладони то и дело касались запястья Эбнера, задерживались чуть дольше, чем требовалось, но взгляд при этом всё время пытался сбежать куда-то в сторону. — Смотри, вот так. — Голос Кощея был низким и спокойным. Он взял ладонь Эбнера и медленно провёл по сырой поверхности. — Движение должно быть мягче и длиннее. Не нужно драться с материалом. — Я не дерусь, — возмутился Эбнер, упрямо поджав губы. — Это у меня такой… стиль. — Стиль сломать всё и сделать вид, что так и задумано? — усмехнулся Кощей. — Ну, хоть какой-то, — буркнул Эбнер, но уголки его рта дрогнули в ответ. Постепенно фигура обретала очертания. Сначала — грубая масса, больше похожая на неуклюжий столб. Потом Кощей вместе с Эбнером начали вылепливать плечи и грудь. Эбнер чувствовал себя одновременно неловко и гордо: словно его собственное тело отражалось в этой влажной глине. — Слишком широкие плечи, — заметил он, прищурившись. — Это ж я, а не ты. Кощей прищурился в ответ: — Думаешь, у тебя они такие узкие? — Реализм превыше всего, мастер, — парировал ученик скульптора, но когда Кощей снова обнял его руки и показал, как аккуратно сузить линию, сердце ухнуло куда-то вниз. Желание продолжать спор оформилось в совершенно другое желание. Они двигались всё синхроннее, и теперь казалось, что у них одни на двоих руки. Пальцы скользили по сырой поверхности, оставляя следы, и Эбнер заметил, что ловит себя на том, как всматривается не в глину, а в то, как напрягаются жилы на кистях Кощея, как блестят в свете лампы его волосы, как капельки пота проступают на лбу. Как он временами закусывает губу от усердия. В общем, много отвлекающих факторов. Кажется, он начал понимать, почему скульптор предпочитал работать в одиночестве. Захотелось ли ему при этом самому остаться один на один с глиной? Нет, разумеется. — А лицо? — спросил Эбнер чуть хриплым голосом. — Тоже будешь лепить моё? Кощей медленно кивнул. — Попробуем. Эбнер смутился и тут же, чтобы скрыть волнение, сказал: — Ты только старайся как следует. Мне потом перед фанатками оправдываться, если криво получится. — У тебя есть фанатки? — усмехнулся Кощей, придавая заострённые линии будущему подбородку. — Нет, — признался Эбнер и неожиданно для самого себя добавил: — Может, будут. Хотя мне одной хватит. Одного. Кощей бросил на него быстрый взгляд, острый и изучающий. Но ничего не сказал. Только продолжал выводить пальцами скулы и разглаживать щёки. Эбнер всё сильнее чувствовал, что этот процесс похож на прикосновение к нему самому — такое осторожное, внимательное, от которого хотелось закрыть глаза и стоять, не двигаясь. Или наоборот, очень хотелось подвигаться, но в другой плоскости. Впервые в жизни он хотел поменяться местами с глиной, и ощущение это ему нравилось. Когда дошли до губ, Кощей остановился. — Сам. — Он вложил инструмент в руку Эбнера. Тот нервно сглотнул и принялся выводить линии чуть дрожащей рукой. Получалось неровно, слишком резко. — Ты как будто боишься, — заметил Кощей. — Может, и боюсь, — пробормотал Эбнер. — Это же мои губы, ошибиться никак нельзя. Этот рот, между прочим, ценный и высокоэффективный ресурс. Хочешь прямо сейчас оценить его трудоспособность? Кощей тихо рассмеялся, отказываясь от предложения, и мягко накрыл его руку своей. Вместе они довели линии до конца. Фигура на столе уже имела человеческие очертания, и хотя до завершения было далеко, Эбнер смотрел на неё с трепетом. Это был он сам — отражённый, но по-своему прекрасный. И рядом стоял человек, из-за которого в груди теперь было тесно и шумно, будто сердце пыталось выломать себе дорогу наружу. Эбнер долго задумчиво рассматривал глиняное лицо, чувствуя, как к щекам приливает жар. И чтобы хоть как-то скрыть смущение, сунул пальцы глубже в глину, взял комочек и… случайно шлёпнул его на плечо Кощея. — Ой, — нарочито безразлично протянул он. — Рука соскользнула. Кощей опустил взгляд на испачканную рубаху, медленно вскинул бровь и произнёс так спокойно, что это было гораздо страшнее крика: — Ты серьёзно? — Более чем, — Эбнер хитро сощурился. — Тебе идёт. Добавляет, так сказать, художественности. Кощей выдохнул, будто считая до десяти, и вернулся к фигуре. Но Эбнер не унимался: он с самым невинным видом провёл грязным пальцем по его запястью. — Вот, теперь точно законченный образ. Настоящий мастер — всегда в краске. Или в глине. Кощей перехватил его руку и попытался оттереть пятно, но только размазал ещё больше. Эбнер хмыкнул и, воспользовавшись заминкой, мазнул глиной ему по скуле. — Ты!.. — Кощей резко выдохнул, но не смог удержаться от смеха, хотя явно пытался. Эбнер тем временем отступил на шаг, держа ладони наготове. — Что? Художественный процесс! Я всего лишь материал ищу. В следующий миг Кощей шагнул вперёд и с силой прижал ладонь, предварительно испачканную в серо-коричневой смеси, к его щеке. Эбнер захохотал и, не пытаясь вырваться, только сильнее навалился плечом, будто специально сокращая расстояние между ними. — Теперь мы оба произведения искусства, — выдохнул он, глядя прямо на губы Кощея. Кощей замер, держа его лицо в ладонях. Вблизи взгляд Эбнера оказался слишком цепким, слишком прямым, и отводить свой было бессмысленно. Да и не хотелось, чего уж там. Их дыхания смешались, а оставшееся расстояние между губами куда-то подевалось. Замершие на пороге гуси удивлённо переглянулись, застав владельца за нетипичным для него занятием. Кажется, Кощей собирался съесть надоедливого пленника, но предварительно решил проверить на вкус его рот, губы, подбородок и шею. Пленник не выглядел напуганным и с энтузиазмом подставлял дегустационные части тела. Не понял, наверное, что его пытаются съесть, и зачем-то в ответ тоже пробует Кощея. Странно это всё.***
— …Ну и вот, — выдохнул Таддеус, продув уже шестую партию подряд. — Спустя девять месяцев после отцовского ночного «Ой!» на свет появился Эбнер. Яга пристально следила за тем, как он тасует колоду для новой раздачи. За ходом беседы она следила явно куда менее пристально. Похититель яблок не затыкался ни на секунду, и историю появления в семействе фермеров второго отпрыска Яга слышала уже в четвёртый раз. — И вот, спустя двадцать один солнцеворот, — и не думал замолкать рассказчик, — выросло то, что выросло. Такой сварливый, ты себе не представляешь! Сидит порой, в одну точку смотрит. Я ему: «О чём задумался, братик?» Ласково так, по-доброму. А он в ответ: «Я просто размыл фокус, чтобы твоего лица не видеть». Вот и как с ним общаться? Я ему слово — он мне десять. И при этом так хитро всё выворачивает в свою пользу, что я чувствую себя дураком каким-то. Ядвига изобразила сочувственный вздох. За время карточной игры она успела освоить навык сочувственно вздыхать в случайный момент времени и попадать в точку. Таддеус приуныл, всё больше погружаясь в детские воспоминания. Эбнер своими замечаниями регулярно доводил его до бешенства. Однажды Таддеус признался брату, что ему страсть как понравилась соседская дочка. Эбнер тут же вскочил и побежал к двери, еле поймать его успел. Отпусти, говорит, пойду узнаю, нравятся ли ей плохие парни. Ты, брат, плох во всём. Были, конечно, и приятные моменты. Когда Эбнер был совсем маленьким, получалось свалить на него часть собственных косяков. Удобно, если обвиняемый не может ответить и только орёт, захлёбываясь слезами. Хм… Может, поэтому отношения с братом как-то не заладились? Да нет, ерунда какая-то. Отношения не заладились, потому что Эбнер нормально разговаривать так и не научился, зато навык ора освоил в совершенстве. Сам размером с ботинок, а вопит громче дрекваков. — И решил я, значит, пойти его спасать, — вернулся к рассказу Таддеус, у которого к концу партии в руках оказалась почти вся колода карт. — За решение! — подняла вверх кружку с кофе Яга. — А делать-то что-то будешь? Таддеус откинулся на спинку стула, с задумчивым видом почесав живот. Разве он мало сделал? Из дома вышел? Вышел. Кто ж виноват, что на пути в Непроходимый лес то кофейни диковинные появляются, то яблоневые сады с прекрасным охранником? И ничего он не отвлекается. Это всё важная часть спасательной операции. Как в спасении брата поможет игра в карты, Таддеус не знал, но нельзя исключать никаких возможных препятствий и необходимо на всякий случай пополнять запас опыта всем подряд. — Надо вернуть его домой, да? — протянул спасатель. — Некоторым членам нашей семьи Эбнер даже нравится. Сомнительный у них вкус, конечно, но ничего не поделаешь. Проводишь меня? — Куда? — Яга поперхнулась и кофе, и воздухом. — К Кощею? Ни в коем случае. — А ты, я смотрю, тоже с братом не ладишь? — В детстве ладили, — вздохнула Яга. — Очень даже. А потом устали ладить и начали ссориться. — А он мне брата-то отдаст? — спросил Таддеус. — Можно не всего. Частями, например. — Да дался ему твой брат! — прыснула Яга. — Кощей любит кофе по утрам, тишину и старое стрёмное музло. Если Эбнер не что-то из этого, то отдаст, как миленький. Хотя… — она выдержала паузу, размышляя. — Может, и понахватался чего плохого у своих гусей. При упоминании пернатых разбойников лицо Таддеуса заметно потемнело. Допустим, Кощея он теперь не боялся, логично посчитав, что опосредованно успел с ним познакомиться и даже немного сблизиться. А вот с бандой его связывают годы неприязни. Вдруг они не захотят отпускать Эбнера? Неизвестно, чем гуси руководствуются, но ведь могут встать у него на пути из простой человеческой вредности. Таддеус находился в отличной форме и искренне считал себя довольно сильным мужчиной, однако даже ему не по зубам схватка с целым отрядом злобных выпивох. — Так ты идёшь? — поинтересовалась Ядвига, когда пауза излишне затянулась. — Иду? Куда? Ах да, точно. Сыграем ещё разок?***
Кощей застал Эбнера на кухне уже у плиты. Тот, закатав рукава, деловито мешал что-то в большой чугунной кастрюле, откуда поднимался пар с запахом лука и трав. — Что делаешь? — кашлянув, поинтересовался хозяин. — Готовлю, — невозмутимо ответил Эбнер. — А что? Вечер на дворе, а мы только завтракали. — Я не просил, — не очень уверенно заметил Кощей. — Так я и не спрашивал, — улыбнулся Эбнер, бросая щепотку соли. — Ты знаешь, как это романтично? Совместный ужин, все дела. — Я привык есть кое-как, на ходу, — немного виновато сообщил хозяин дома. — Ага, заметно, — оглядел его гость. — Такой здоровый, мускулистый, а питаешься, как школьник. Ты хоть понимаешь, что с таким телом это преступление? Кощей замер, не зная, что ответить, а Эбнер ловко зачерпнул похлёбку деревянной ложкой и протянул к его губам. — Попробуй. Он наклонился и осторожно прижался губами к ароматному бульону. — Неплохо, да? — Эбнер следом облизнул ложку и закатил глаза с преувеличенным наслаждением. — Даже Таддеус меня хвалил за этот суп. А это человек, любимым блюдом которого всегда были мои нервы. Их он тоже за обе щеки уплетает, за уши не оттянешь. Гуси, сгрудившиеся у двери, наблюдали за происходящим и обменивались тяжелыми взглядами. Пленника в итоге никто не съел. Стоит себе, хозяйничает. Ещё и фартук откуда-то раздобыл. Наверное, под фартук неплохо бы надеть рубаху, но этот пленник тот ещё диковинный фрукт. Кощей провёл рукой по лицу, стараясь держать голос ровным: — Ты не понимаешь… Жить тут довольно сложно. Из развлечений один только лес. Я не хочу, чтобы ты задерживался. — А я не хочу уходить, — без тени смущения парировал Эбнер. — Видишь, какой у нас конструктивный диалог? И снова улыбнулся так, что в кухне стало теплее, чем от огня в печи. Когда они наконец уселись за стол, Эбнер испытал странное чувство: будто всю жизнь ужинал именно так. В доме посреди Непроходимого леса, в компании пернатых похитителей и мрачного скульптора. К слову, скульптор теперь выглядел не столько мрачным, сколько растерянным. Гуси теснились в углу, вытягивая шеи, но не решались вмешиваться. Странности никак не хотели заканчиваться. Эбнер уставился на хозяина, пока тот молча наливал себе похлёбку. Ладонь Кощея — крупная, жилистая, с чернилами татуировки, сбегающей по запястью — двигалась с ленивой уверенностью. Это зрелище настолько заворожило, что на какое-то время Эбнер забыл, зачем сел за стол. — Ешь, — коротко сказал Кощей, пододвигая к себе миску. — Приятного аппетита. Так обычно люди говорят. Ты запиши себе куда-нибудь. — Эбнер взял ложку, но, зацепившись взглядом за лицо напротив, так и замер. Высокие скулы, чуть впалые щеки, тень щетины вдоль челюсти… глаза тёмные, будто камни в глубине пещеры. Совокупность всего вышеперечисленного заставила сердце пропустить несколько ударов. Когда-нибудь он привыкнет к этой неземной красоте, но явно не сегодня. — Что? — нахмурился Кощей, заметив, что гость завис. — Н-ничего, — поспешно ответил Эбнер, уткнувшись в миску. Горячее обожгло язык, и он закашлялся, едва не расплескав похлёбку. — Отлично… м-м-м… очень горячо… вкусно, в смысле. Кощей понимающе улыбнулся. Было заметно, что он хочет что-то сказать, но то ли стесняется, то ли так и не понял, что именно. Эбнер ковырял ложкой в миске, притворяясь, что занят едой, хотя на самом деле украдкой наблюдал за Кощеем. Тот ел спокойно, сосредоточенно, словно всё вокруг не имело значения. Эта его размеренность бесила и завораживала одновременно. — А ты вообще всегда так молчишь за столом? — не выдержал Эбнер. — Или только когда к тебе заносят в дом бочку с сюрпризом? Кощей медленно поднял взгляд. — Обычно у меня нет собеседников. — Это я уже понял, — хмыкнула жертва похищения. — Успел-таки отточить мастерство неловких пауз. Слушай, — продолжил он, подперев подбородок рукой, — может, ты и хочешь выставить меня за дверь, но я же вижу: тебе скучно. Даже сейчас ты пытаешься выглядеть равнодушным, но вон — ложку держишь так, будто готов бросить в меня, если я ещё раз что-нибудь скажу. — Не если, а когда, — поправил Кощей, но спрятать улыбку всё равно не смог. Эбнер ухмыльнулся в ответ, но внутри у него всё затрепетало: тёмные глаза напротив мерцали так, что хотелось разглядывать их до головокружения. Он даже мысленно прикрикнул на себя и предложил себе перестать пялиться. Взгляд покорно оторвался от глаз, но соскользнул на губы Кощея. Ох уж эти губы! После мастерской они будто стали ещё привлекательнее, если такое вообще возможно. Чтобы спрятать смущение, Эбнер резко откинулся на спинку стула и заговорил громче: — В общем, я решил: остаюсь. Точно-точно. Буду убирать, готовить и составлять тебе компанию. Где хочешь могу составлять. Хочешь, прямо на этом столе?.. Ответ хозяина гуси не расслышали. Как-то резко началась суматоха. Люди вдруг выскочили из-за стола и бросились друг на друга. Таких яростных схваток даже они не устраивали ни в одном из баров Камеллории. С борцов пропадала одежда, а зрители растерянно таращились, не в силах понять, за кого болеть и кого спасать. А потом произошло нечто возмутительное: Кощей вдруг резко выпутался из захвата, шагнул к ним и захлопнул дверь прямо перед клювами. Гуси загоготали. По ту сторону происходило явно что-то увлекательное. Слышались звуки падения чего-то металлического, скрежет деревянных ножек по полу и какие-то странные обрывочные фразы, состоящие, в основном, из междометий «ох» и «ах». Переглянувшись, гуси пожали крыльями и потопали заниматься разбойничьими делами, посчитав, что хозяин и сам со всем справится. Или нет, но это уже не их цирк и не их заботы.***
Не без яростных споров с самим собой, Таддеус всё же отправился в путь. Грел разве что номер телефона красивой Яги, который пополнил его записную книжку. Правда, номер она дала с пометкой, что он должен ей десять золотых и три серебряника за все проигранные карточные партии. Таддеус не возражал: карточный долг — дело святое, а номерок-то вот он тут. Будь его воля, он бы в гостях и подольше задержался. Родителям потом как-нибудь объяснил, почему внезапно стал нищим. Ну невозможно выиграть под прицелом таких глаз! Мама с папой бы поняли. Папа так точно. С собой у него был узелок с яблоками, решение больше ни на что не отвлекаться и две новости. Хорошая и плохая. Хорошая — Непроходимый лес не так уж и далеко от поместья Яги. Плохая — это всё ещё Непроходимый лес. Таддеус размышлял о славных подвигах других героев, которые отправлялись в места и похуже. Например, принц Леонель из Сильвариона путешествовал на Чёрную гору в логово дракона и едва сумел выбраться живым. Вот только принц Леонель получил за своё геройство кучу наград и почестей, хоть и не сумел спасти принцессу. А его, Таддеуса, в лучшем случае наградят нытьём и вопросом, чего так долго. Ещё и назовут как-нибудь обидно. Разгильдяем в лучшем случае. Да какой из него разгильдяй?! Он — самый дисциплинированный герой в истории пяти королевств. Кто ещё пойдёт спасать человека, которого следовало бы добить, и будет делать это с таким упорством? Никто? То-то же. Таддеус вышел к реке и сразу остановился. Она была не то чтобы широкой, но вид уж больно странный: вода густая, белёсая, переливается, пахнет чем-то сладким и тёплым, словно свежее молоко. Берега тоже непривычные — мягкие, белые, как будто намазанные творогом. Всё чудесатее и чудесатее. Путник присел на корточки и зачерпнул ладонью — жидкость оказалась вязкой, почти как сметана. Поднёс к губам, попробовал. На вкус оказалось не так уж плохо. Очень даже неплохо. Сев на берег, Таддеус свесил ноги в белую воду и качнул ими, как ребёнок. В голове тут же зазвучала мысль, что можно позволить себе небольшую передышку. Достаточно того, что он помнит, куда и зачем направляется. Одно неочевидное преимущество подвигов — никаких дедлайнов нет. Желательно, конечно, успеть спасти жертву до того, как её съедят, но строго это нигде не прописано. Все же помнят печальную историю принцессы Амелии? Он вытянулся на мягком кисельном склоне, подложив руки под голову. Белые облака над рекой словно приглашали закрыть глаза. Но как только веки начали смыкаться, раздался всплеск — из молочной глади поднялась тёмная фигура. Женская, зыбкая, будто вылепленная из самой реки. Волосы стекали ручьями молока, а взгляд был строгий. — Путник, — сказала она, и голос её звучал, как журчание. — Хочешь пройти — так проходи. Но если останешься лениться — я тебя утяну ко дну. Таддеус нервно хмыкнул и поднялся, отряхивая кисель со штанов. — Дела-а-а. Реки меня ещё не отчитывали. Делать нечего. Дамочка, похоже, настроена серьёзно. Оказаться на дне Таддеус не хотел. Эбнер потом ещё будет шутить, зачем ему второе дно помимо социального, а это такой себе комплимент. Герой шагнул в белёсую гладь. Ноги тонули в вязкой прохладе, каждый шаг давался трудно, но фигура в воде кивала ему, подталкивая взглядом. Если честно, скорости это совсем не добавляло. Наоборот, как будто под пристальным наблюдением идти становилось ещё сложнее. Только пройдя на другой берег, Таддеус понял, что снова мокрый с головы до пят. И в который раз подумал, что ему точно нужно сделать привал, обсохнуть и отдышаться. Подальше от реки, а то она опять посчитает его бездельником и заставит ходить туда-сюда до самой пенсии. Таддеус побрёл дальше, выжимая рубаху и пытаясь задать мыслям нужное направление. А прикольно быть каким-нибудь 186 наложником одной из восточных цариц. Затерялся во дворце, сидишь, ешь фрукты. Раз в пару солнцеворотов увиделись, она задумчиво пролепетала: «А этого я зачем взяла?» и снова про тебя забыла. Никаких спасательных операций, сомнительных заведений общественного питания, необходимости красть яблоки и ворчливых рек. Потом ещё придётся требовать вернуть человека, который на вопрос: «Интересно, можно ли всю жизнь прожить на луне?» отвечает: «Да ты и на Земле-то с трудом справляешься, а на Луне тебя первая же ночь прикончит, дегенерат ты космический. Живи уже тут, не позорь род людской». Мотивация, конечно, просто фантастическая. Вернуть Эбнера, чтобы потом подраться с ним и стыдливо втягивать голову в плечи, если родители спросят, почему мелкий такой помятый. Таддеус заметил, что довольно долго идёт не в ту сторону. Прошагал по инерции ещё немного. Остановился. Пожаловался на судьбу ближайшему кустарнику. Поел ягод с этого кустарника. Снова представил себя наложником. Поразмышлял, куда пригласить Ягу после завершения миссии. Напомнил себе о брате. Приуныл. Всё-таки заставил ноги пойти в нужном направлении. Внезапно тропинка резко оборвалась. Перед ним встал тёмный лес — густой, тяжёлый, будто его собрали специально, чтобы никого не пускать. Стволы росли так близко друг к другу, что между ними не протиснуться, ветви переплетались, образуя потолок. Казалось, свет туда не пробивается вовсе. — Непроходимый, — пробормотал он, пытаясь найти лазейку. Зрительные поиски пути не привели ни к чему хорошему. Таддеус пожал плечами и уже хотел было развернуться, утешая себя тем, что хотя бы попытался, но потом снова представил тяжёлый разговор с родителями, в процессе которого ему придётся объяснять, почему у них стало на одного сына меньше, и с неохотой продолжил путь. Первый же шаг показал: тут всё хитро устроено. Под ногами мгновенно запутывались корни. Ветви нагибались, будто специально били по лицу. Стоило попробовать обогнуть одно дерево, как два других смыкались перед самым носом. Таддеус попытался раздвинуть ветки руками, но те были упругие, будто живые. Шагнул — и сразу понял, что пространство играет против него: идёшь вперёд, а оказываешься на том же месте. Да на что он вообще рассчитывал? Спасение брата — дело, конечно, благородное, но одного только желания мало, чтобы провернуть такое. А если учесть, что и желание это весьма пунктирное, то поход от начала и до конца совершенно не имеет смысла. Путник сел на корягу и с досадой потёр лицо. — Замечательно. Теперь ещё и лес решил со мной в игры играть. Не могли, что ли, эти нелюди утащить Эбнера в другое место? В такое, где звучит ненавязчивая музыка, люди пьют, танцуют и развлекаются? Мне тут вообще не до развлечений! Таддеус достал из кармана телефон — экран мигнул и тут же погас. Ни сети, ни заряда батарейки. Ожидаемо, но всё равно досадно. Тогда он попробовал другой способ: прислушался. Где-то впереди послышался еле уловимый звук — гулкий, как удар молота по камню. Лес будто сам говорил: иди сюда. Кто он такой, чтобы спорить с лесом? Он даже реке возразить не смог. У него вообще какие-то трудности в спорах с экосистемами. Шёл Таддеус медленно, руками отталкивая ветки, и каждый раз, когда он начинал злиться и стонать от чувства вселенской несправедливости, путь чуть-чуть освобождался. Стоило же ему снова подумать, что можно было остаться дома с планшетом, диваном и чувством уверенности в завтрашнем дне, как корни цеплялись за ноги. Так, спотыкаясь, отмахиваясь и бормоча под нос раздражённые комментарии, Таддеус добрался до поляны. На ней стоял дом, окружённый забором. Не избушка на курьих ножках, не хижина из костей, а самый обычный деревянный дом, аккуратный и на вид приличный. Из трубы тянулся дым, в окнах горел свет. Осмотревшись, Таддеус заметил возле забора пустую бочку и целый ворох белых перьев. Не нужно быть прославленным героем, чтобы понять: он точно прибыл в правильное место. Обнаружив дыру в заборе, Таддеус пробрался на участок. Настрой у него был, конечно, боевой, но требовалось сперва оценить обстановку. Посчитать количество врагов, отдышаться, набраться сил и решимости. Он только что из Непроходимого леса выбрался, на минуточку. Нельзя же так сразу на подвиги. Добравшись до дома, Таддеус прижался к стене, стараясь не хрустнуть ни одной веткой под сапогами. Он поднялся на цыпочки и заглянул в окно. И застыл. Таддеус ожидал увидеть связанного, сильно израненного брата, вокруг которого водят хоровод пернатые похитители. Увиденное стало самым большим потрясением похода, но не по тем причинам, какие нарисовал себе путник. За большим деревянным столом сидел Эбнер. Сидел… и улыбался. А рядом с ним — высокий мужчина, темноволосый, с голыми руками, покрытыми татуировками. Он держал в пальцах кусок глины, и пальцы эти двигались так ловко и мягко, что даже со стороны казалось — не руки, а инструменты. Эбнер что-то оживлённо рассказывал, а потом случайно задел его локоть. Мужчина — Кощей, без сомнения — чуть нахмурился, но не отстранился. Эбнер же будто нарочно задержал взгляд на его лице. Таддеус вцепился в ставни так, что скрипнуло дерево. И как это понимать? Он тут сломя голову бежал спасать брата, а брат… как будто вообще не знает, что его, между прочим, похитили и силой удерживают в плену. Спасатель собрался было постучать в окно, но вовремя остановился: внутри в этот момент Кощей склонился к брату, поправляя его руку в лепке. Движение было почти интимным, и Эбнер замер, краснея. Таддеус отшатнулся. В груди закипала злость, но вместе с ней — сомнение. Может, это какой-то новый, неведомый ему вид пыток? Эбнера заставляют лепить скульптуру, подозрительно похожую на него самого? А потом всё стало ещё меньше походить на пытки. Да и на лепку тоже. Больше напоминало словесную перепалку, в которой оппоненты сразу сунули языки друг другу в рот, чтобы быстрее и чётче излагать свои мысли. Красный как рак Эбнер в разговоре одним только языком не ограничился, добавив сначала руки, а потом и вовсе прижавшись к Кощею всем телом, видно для тактильной передачи аргументов. Когда его брат в задравшейся рубахе оказался на столе, а между его ног встал второй участник представления, Таддеус прекратил себя обманывать и искать происходящему невинное объяснение. Шагнув назад, он споткнулся о корень и упал на газон. В полёте он пообещал если не выколоть себе глаза, то хотя бы помыть чем-нибудь очень едким. Бензином, например. Спаситель ещё долго сидел в сырой траве и изображал рвотные позывы, после чего медленно поднялся и пошёл вламываться в логово чудовища как все нормальные герои: через дверь. Брёл он довольно медленно, в состоянии глубокой задумчивости.***
Джосайя и Мириам вернулись домой с запасом солода и сначала подумали, что ошиблись адресом. Тишина стояла пронзительная. Везде порядок, а в центре гостиной появилась скульптура с лицом Эбнера. Сам Эбнер сидел на диване, уткнувшись в телефон и счастливо улыбаясь. Таддеус дремал в кресле, уронив голову на грудь. Сначала мистер Барликорн решил, что сыновья что-то натворили, поэтому ведут себя подозрительно тихо. Про подарки из поездки никто не заикнулся, оба без команды отправились разгружать повозку с сырьём и только Таддеус по пути сонно обронил что-то про полученную моральную травму, с которой поможет справиться либо топор, либо физический труд. К счастью, топора у него в руках не было. К вечеру, едва только семейство успело отужинать, за окном послышались звуки, от которых у всех жителей поселения кровь стыла в жилах. Кроме одного. Эбнер внезапно просиял, выскочил из-за стола, крикнул: «Это за мной!» и вылетел за дверь, явно нисколько не встревоженный хлопаньем крыльев и гусиным гоготом. — Такси приехало, — нервно хохотнул Таддеус, глядя в застывшие лица родителей. Вообще, Эбнер обещал сам рассказать обо всём папе с мамой. С некоторыми отклонениями от канона, но всё же. Таддеусу бы раньше понять, что не стоит доверять человеку, которому не доверял всю свою жизнь. Факт того, что брат оставил его одного объясняться, не удивил, но раздосадовал. Сложно вытолкнуть из себя историю, которая началась с похищения. И то, что похитители просто были пьяны и перепутали человека с пивом, очень вряд ли утешит слушателей. А продолжение-то какое занимательное! У него до сих пор глаза болят после похода и желудок сводит от воспоминаний обратного пути. Всё вроде было так же, как дорога в логово Кощея, только в обратном порядке: молочная, любящая осуждать других за лень река; яблоневый сад на сигнализации и кафе приветливой женщины, пекущей лучшие пироги в Камеллории. Единственное отличие — на этот раз не получилось делать остановки где бы то ни было, потому что видами Таддеус любовался с высоты птичьего полёта, сидя в бочке в компании брата, с упоением рассказывающего, что про смерть Кощея в яйце — это всё чушь. Там не смерть, а эрогенная зона и то только в левом! Таддеус хотел его из бочки выкинуть. Очень хотел. Прямо над молочной рекой, чтобы тело подальше унесло. В итоге это брат его бросил. Брат не умеет держать слово и самостоятельно отчитываться за свои проступки. Мстит за детство, что ли? Долго притворяться камнем не вышло: две пары глаз уставились ему в лицо и явно ждали каких-то комментариев. — Мам, пап, — выдохнул Таддеус, растерявший львиную долю своего красноречия, — у меня для вас две новости: хорошая и плохая. С какой начать? Хорошая заключалась в том, что Кощей провёл-таки со своими пернатыми разбойниками воспитательную беседу, и теперь гуси будут платить за пиво золотом. Вообще, как выяснилось, Кощей регулярно возмещал ущерб за выходки стаи, только средства куда-то исчезали, не доходя до рук простых фермеров. Плохая сводилась к тому, что теперь Эбнер будет постоянно пользоваться услугами пьяных водителей и реже бывать дома. Для Таддеуса это был скорее плюс, но родители очень вряд ли с ним согласятся. Долгий выдался вечер. К концу переговоров Таддеус уже искренне надеялся, что Эбнеру тоже не слишком весело в гостях у Кощея. Его надежды не оправдались. Весело Эбнеру было в гостях. Так весело, что и уходить не хотелось.
