Маковые Пилюли, Травянной Чай.

Каждый из нас смертных - грешник. Так же как и каждый ягнёнок на ферме будет неизбежно убит, так же как и каждая капля что падает с прохладного неба сольётся друг с дружкой и сформирует пыльные, никому не нужные лужи. Каждый из нас смертных - грешник. И у каждого из нас есть любимый грех. У кого-то это гордыня, у кого-то может быть зависть, или даже гнев. Любимым грехом Миколи Гоголя был Фёдор Достоевский из соседнего здания, с факультета "filosofía y letras". Фёдор пах, как обычно пахнут церкви: смесью духоты и свеч. Фёдор пах, как обычно пахнут ночи полные страданий и нежелательных воспоминаний. Фёдор пах, как обычно пахнет гречка. Когда ты ешь её по утрам каждый день уже как целых 9 лет. Но было спасение в церковных иконах, была такая родная и понимаюшая луна в ночи и был контроль да, вы правильно поняли: в гречке. Фёдор был подобен суицидальной мысли, что приследовала Николая с 14 лет. А может и раньше. Фёдор был тем самым покоем, той самой стабильностью и защитой. Той болезненной нежностью, что укачивает тебя в колыбели, когда твоё тело буквально выкручивается от стремительной боли в слишком жаркой, потной постели. Фёдор был всем... Всем что он знал. Пусть и знакомы они были всего-то каких-то жалких 3 месяца. -Коль, спишь? Парень резко подскочил с уютненького местечка на плече своего друга. -Нет! Он с самого детства ненавидел признаваться что вообще умеет спать. Сон - уязвимость. И он никому не доверяет достаточно чтобы показать её. Сигма нежно улыбнулся. -Мы приехали почти. -Que hora es? Николай выдал комичное “ойойойой” посмотрев на горящие цифры на своём мобильнике. Из-за пробок автобус в университет задержался на целый час. Как хорошо что у них обоих единственная пара начиналась только в десять. -Спаси меня, моя отрада, умилосердись надо мной! -Николай. Сигма отвернулся к окну. -Не хочешь ли, ну, пока есть время на урока попить кофе со мной? Николай помялся. Не смотря на его фасад уверенного и резкого человека, ему никогда не было легко говорить “нет”. Как хорошо что этот фасад уже давно стал сильнее его настоящей личность. -Не, я в библиотеку, стихи попишу. -Ясно. Ну, ничего страшного. На лице, всё ещё повёрнутом к изменяющимся видам за стеклом отображалась лёгкая печаль подобная россыпи рассвета. Он хотел предложить посидеть с Николаем в библиотеки, читая Камю, или его любимого Флеминга, но парень знал что будет лишь обузой для Коленьки. “Я не вижу, не понимаю и мышления Лишь теку по чайнику как ртуть. Я не верю в это чёртово спасение… Просто нет у меня сил чтобы тонуть.” -Хуита! На всю библиотеку проговорил по слогам Николай, за что ответом ему было несколько удивлённых взглядом. Эх, как жаль что те все Испанцы, или Арабы и не понимают всю горестную страсть его воскиков. “Я не верю в это чёртово спасение… Просто нет у меня сил чтобы тонуть.” “Нет сил чтобы тонуть…” -Бездарность ёбанная. “Я не вижу. Нет, я вижу очень чётко Очертания всей жизни и мечты.” -Блять, что рифмуется с “чётко”? Николай ненавидел использовать всякие приложения для поиска рифм. Николай ненавидел записывать. Когда он строил свои стихотворения, стихи по частям, подобно саду, получалось что-то…ненастоящее. Что-то искусственное, без души, без чувства. Цветы должны были вырастать сами, тянуться к ранней луне. Он выдумывал стихи на ходу и лишь потом записывал их. Запомнил: ура! Забыл что там напридумывал: не судьба значит. (А забывал он большинство стихов. Либо ленился записывать…либо придумывал на экзаменах, где записывать было некуда). Он выдумывал стихи на ходу и лишь потом записывал их. Он выдумывал стихи на ходу. Они давались ему легко, как выпивать литровую бутылку леденящей воды, когда весь день ходил под нещадящим солнцем (и тебе было лень что-нибудь выпить), как думать о смерти, как плакать над грустной дорамой, как не мыться целый месяц. Они давались ему легко. Ключивое слово “давались”. Больше не даются. -“Я не вижу. Нет, я вижу очень чётко очертания всей жизни и мечты.” -“Очередная поздно тонущая лодка... Очередные вновь забытые черты.” Николай подпрыгнул на месте услышав такой родной леденящий душу голос. -Дост-кун! Какими судьбами? Тупой вопрос. Ведь он изначально начал ходить в это бесящую библиотеку именно из-за огромной вероятности встретить тут Феденьку, его Федю. Зачем ещё его аутичной жопе приходить в место где даже кругами походить нельзя? Где даже подумать вслух не разрешают?! (Не то чтобы его правила сильно останавливали). Достоевский холодно улыбнулся, когда Коля в спешке начал записывать получившиеся стихотворение. Проигнорировав его глупый вопрос (Достоевский не любил такие), старший спросил: -Могу ли я присесть тут? -Конечно! -Тише, Николай, мы всё-таки в библиотеке. “Я не вижу, не понимаю и мышления. Лишь теку по чайнику как ртуть. Я не верю в это чёртово спасение…Просто нет у меня сил чтобы тонутьЯ не вижу. Нет, я вижу очень чётко очертания всей жизни и мечты. Очередная поздно тонущая лодка... Очередные вновь забытые черты.”. Какая же фигня. Не то чтобы ему прямо не нравились свои стихи. Просто…ну, они были нормальными. Обычными. Он знал, всеми чертами души своей, всеми миллиметрами внутренностей знал, как люди обычно не знают, знал, что может намного лучше! Что он способен на шедевры. Лучше чем Рембо, лучше Есенина, лучше По и лучше Пушкина (ну ладно, тут он перегнул черту). Но получалось просто “нормально”. -Николай. -А? -Ты вкусно пахнешь. Что это за духи? -Хуй знает, просто какие-то с Галисии. Какие-то женские духи в виде помады. Фёдор кивнул головой и медленно достал из рюкзака термос с пуэр чаем и пару книг, кажется то были Ницше и Набоков. Николай засветился от радости. Ему было приятно что его старания заметили, ведь в превый учебный день, а точнее за день до него он принял горячий душ, а точнее ванну и даже попшикался теми самыми дешёвыми духами, которые они с Сигмой вместе выбрали во время своего путешествия на другую часть Испании! -Коль. -Да-да? -У меня просьба к тебе, Николай. Не дожидаясь ответа Фёдор продолжил: -Как тебе должно быть известно: я писатель. К сожалению совсем не поэт. И с испанским у меня, мягко говоря, проблемы. А у нас для дополнительных баллов задали стихотворение писать. Не мог бы ты мне помочь пожалуйста…Коль? “Коль”. Ох, этот бес прекрасно знал какое влияние имеет на него. “Коль”, да ещё с такой поддельной нежностью. Да ещё и с таким красивым, колющим взглядом его малиново-карих глаз. Вот же сволочь. “Пытается манипулировать мной?”-подумал Николай. Он не дасться. Он не даётся на такое. Он умеет говорить “нет”. Он умеет не вестись на свои чёртовы чувства. -Не. -Нет? Каждый раз Достоевский удивлялся как в первый. -Не хочу, Федь. Он соврёт себе что отказал потому что он больше этих чувств. Больше своей Любви. Стихи давались ему легко. Ключевое слово “давались”. Больше не даются. С тех пор как он начал принимать эти дурацкие таблетки что обещают сделать из него такую же марионетку своего собственного мозга как и все, он писал полную херню. Голубые полторы таблетки обещали избавить его от его взглядов и голосов в голове, а одна белая должна лишить его своей личности. С тех пор как он начал принимать эту фигню он писал полную хрень. -Я пожалуй пойду. -Фёдор! Николай поднялся с своего места, его взгляд рассматривал пылинки на бело-голубом, словно небо, полу. -Может, это, ну, в чайную местную сходим вместе? Фёдор хитро ухмыльнулся, за фасадом нежность в его лице так и читалось “коли никаких стихов, значит свидания тоже не будет, вот тебе”. Но что-то остановило его от привычного отказа. Что-то, о чём он пока что не хотел мыслить от слова вообще. -Да. Давай. Гоголь удивился. Он ожидал отказа и даже не знал зачем вообще выдвинул такое глупое предложение. -Только сегодня я занят. В пятницу можно. Федя жил в том же городе где и располагался университет и ему бы не составило труда приехать сюда же в день, когда у них нет пар. Коле же, наоборот, нужно было не только потратить 4 часа своего личного времени, но и целых пять с половиной евро на проезд. Но это было так не важно, так не важно. -Можно! Ну, не буду тебя задерживать, Федь. До завтра! -До завтра Николай. Фёдор улыбнулся пожалуй даже слишком ласково для своего же собственного комфорта. И Коля остался один, но в то же время не совсем в этой безлюдной библиотеке на втором этаже. Николай ели добрался до дома. Каждый шаг был подобен сну, подобен сыпучему песку, или зяби. Каждая проезжающая машина напоминала что есть выход, но он недоступен. Так было всегда. Идти от остановки до дома было 30 минут всего-то, но как же его достали этих чёртовых 30 минут. Он так устал от одних и тех же видов, этих пальм и жары. А автобусе его ужасно укачивало, и до сих пор, даже когда от его квартиры его отделяло несколько лестничных проёмов тошнота всё ещё не отошла полностью. Ему хотелось вырвать. Ему хотелось уметь телепортироваться. Ему хотелось умереть. В подъезде пахло ссаньём и травой, дверь ели открылась из-за оставленного мусора и коробок. Он жалел что съехал от родителей, ведь теперь не было кому заставлять его ухаживать за собой, есть и убирать и в целом жить. Он забил на холодные макароны в кастрюле, на то что после дороги так то надо бы помыть руки. Фёдору нужен был стих. Фёдор получит стих. Он решил не переодеваться. Парень сразу сел за письменный стол, который он купил с “vinted” и начал писать: ⪻Be Kind To Me⪼ Por favor sé amable conmigo, diosa. Sabes que no puedo soportar tu ira y yo No soy tan fuerte, no tan hermosa Yo pido un poco de tu favor, tu rocío. Por favor, Afrodita, no me hagas fuerte. Solo quiero paz, aunque sea fugaz. No más amor que arde y luego muerde, Quiero un latido que no sea tenaz. No me des más pruebas, que ya no puedo. No me queda ni sombra de valor. Solo un roce más y me deshago en miedo. Por piedad, no más dolor, por favor.