Given Up On Me

      Раздражение плещется на дне бокала, собирается в аккуратную дорожку и горчит на языке пожелтевшим фильтром. Абстрактное искусство – пятна крови на светлой одежде и хаотичные движения телом под громкую музыку. Сигарета тлеет, глаза слезятся из-за дыма. Блэйд сжимает бокал в руке, морщится от холода. Отвращение или восхищение, что-то обвивает глотку невысказанным, невыраженным, забытым. Счастье в небытии и в неведении, но едва ли искреннее и настоящее. Знакомый силуэт сбоку тянет приторный коктейль из трубочки, смотрит, будто пытает взглядом.       — Зачем ты здесь? — спрашивает, отодвигая от себя бокал, полный подтаявшего льда.       — Соскучился, — Сандей лукаво улыбается, снимает перчатку с худой руки и оставляет ее на барной стойке.       — Ты же с ним здесь, — он оглядывается быстро, с болью, скрытой за маской презрения в красных воспаленных глазах.       — Но его же нет рядом.

Нет рядом.

      Нет рядом, как и Блэйда в тяжелые времена. Долгие годы одиночества шепчут призраками о тленности, ненужности и заменимости. Хочется быть значимым, но противное нутро все делает для того, чтобы избавить себя от этой ноши. Сказка на ночь про долго и счастливо бьет по голове сильнее удара тупым предметом. Права на ошибку нет, потому что его существование само по себе является ею.       В ту ночь он впервые видит их вместе. Здесь. В грязной святыне с липким полом и терпким запахом чужих сплетенных тел. Что-то дрожит в районе солнечного сплетения. Желчь подступает к горлу. Блэйд убеждает себя, что это из-за выпитого алкоголя. Вовсе не из-за счастливой улыбки Сандея. Он теперь улыбается другому в их любимом месте, и это почти жестоко.

Жестоко.

      Жестоко – не отвечать всю ночь, когда ждут. Но, быть может, это его наказание? Искупление грехов через непрочитанные сообщения и отклоненные звонки. Сандей больше всего боится одиночества, Сандей меньше всего об этом говорит. Уязвимость сковывает хуже взаимных обязательств. Родное, нет, чужое имя высвечивается на экране, разбивая мнимое спокойствие на тысячу осколков. Без него больно, но с ним больнее. И лицо кривится в жалком подобии улыбки. Блэйд ждет там же, где и всегда, за барной стойкой в этой отвратительной помойке, где играет приевшийся всем плейлист. Любовь и алкогольная кома измеряются в литрах.       — Почему не оставишь меня в покое?       — Возможно, я слишком крупно влип.       В нем нет уверенности. Сандей вообще сомневается, что в его картине мира существует слово «завтра».

Завтра.

      Завтра все будет в порядке. Руки на талии забудутся, все нежности исчезнут из головы. По крайней мере, хочется на это надеяться. Но сегодня Блэйда здесь нет. Как обычно. Нет, когда он нужен чуть сильнее обычного. Поэтому прикосновения Авантюрина кажутся правильными, а слова – самыми желанными. Ошибки быть не может. Это просто совпадение. Удобное стечение обстоятельств. В конечном итоге, они ничего друг другу не обещали. Никогда.       Едва ли в полумертвых глазах может быть нежность. Ложь, выдумка. Ненадежный, просто перелетная птица. У каждого в истории должна быть такая. Авантюрин не любит отпускать, поэтому сажает птичку в золотую клетку обещаний и иллюзий.       — Скажи.

Скажи.

      — Скажи, что плохого в том, что я каждый раз сознательно прихожу в твою пыточную?       ‎Чужие, нет, родные пальцы нежно скользят по изгибу шеи. ‎      — Не хочется видеть твоих страданий, причиной которых являюсь я.       В театре абсурда уже давно не меняют декорации. Актеры вживаются в роли слишком сильно, так что о честности уже никто и не помнит. Она выражается количеством свежих порезов на худом запястье. Блэйд не считает их, отводит взгляд в сторону, позволяя ему касаться. Терапию психоделиками, кажется, запретили еще в двадцатом веке. К сожалению, забыли запретить выживание без них. Химия дает возможность ненадолго оказаться в желаемом мире. Или же приводит к смерти эго. Когда ты почти мертв, разница между этими вариантами равно ничтожно малому числу. По телефону доверия говорят, что его сегодня нет в наличии. Блэйд допивает очередной бокал и пьяно ищет желтые глаза напротив. Правда, Сандея уже нет рядом. Он остается фантомными прикосновениями на коже, пока крутится в объятьях другого. А в руке Блэйда тлеет сигарета.

Сигарета.

      Сигарета портит элегантный образ, поэтому Авантюрин раздраженно вырывает ее из рук и кидает на асфальт.       — Привычка, — Сандей отвечает на немой вопрос. И оба понимают, что говорит он не о никотине.       Сандей замечает аккуратные порезы на его руке и горько смеется. Он думает, что разрушает второго человека, но можно ли разрушить пустое место? Еще до него в обоих случаях все сожжено, забыто. Развевается прахом в местном пристанище раненых душ.       Сандей игнорирует звонки от родного, нет, чужого человека. У него же новая жизнь в старой оболочке. А кошмары с призраком прошлого остаются глубокими ранами на нежной коже.