Эдельшварц

— Ну и пошёл ты нахуй, — бурчит Вандер двери, закрывшейся за Силко. — Фел, ну ты смотри, что за цаца. Мы ему — посиди с друзьями, а ему, видите ли, речь свою сраную дописывать. Он поворачивается к Фелиции. Та поднимает кружку: — Значит, за дружбу. — Не чокаясь, — под нос себе говорит Вандер, однако тянется стаканом к ней, неожиданно закашливается и смачно сплёвывает — почему-то на стол. — Тряпка, — говорит Фелиция. — Кто? — изумлённо спрашивает Вандер. — Ты, — говорит она тем тоном, которым шлёт своих девчонок спать. Вандер смотрит на харчок. В нем отчётливо видны два маленьких чёрных цветка с острыми лепестками. — Да, — отвечает он и поднимает глаза на Фелицию. Она повторяет почти по слогам: — Ты, неси тряпку. А потом опускает глаза на стол: — Блядь, — говорит она. «А, ну теперь хотя бы понятно, чего горло драло, а я уж решил, что сифак, а тут ханахарки», — думает Вандер, роясь в ящике. «А толковое название — сначала харкаешь, а потом тебе хана», — думает он, пока мочит вехотку. «Хотя в Зауне и так половина исходов — сначала харкаешь, а потом хана. Только не с того, что тебя в ответ не любят», — он отжимает клок ткани и наконец возвращается к столу. Фелиция уже вынула цветы, сполоснула и теперь пристально рассматривает. — Блин, я таких и не видела никогда, — говорит она отрешённо. — И я таких не видел, — тяжело вздыхает Вандер, вытирая за собой. — Как он. Ну хоть не кактус. Фелиция даже не пытается улыбнуться. — Коннол посмотрит, у него травник большой есть, — она осторожно трогает лепестки. — Толку нет, но интересно. — Не говори ему, — просит Вандер. Она кивает. — Ты хоть подкати, а? — Подкачу, — хмуро отвечает Вандер и опрокидывает в себя стакан. Вандер подкатывает. Вандер не пьёт вечерами в баре, Вандер пишет речи вместе с Силко — ну как «пишет», стоит над душой и кофе подливает. Вандер ходит с ним на все деловые встречи, а не как раньше, туда, где он опасался, что тому наваляют (то есть, не сильно многим больше), Вандер почти тащит его за шкибот, когда они удирают от фликов, приебавшихся за лозунг краской на стене, и, когда господа миротворцы остаются далеко позади, он прижимает его к стене и целует взасос, и Силко в ответ перехватывает инициативу так, словно пытается его сожрать — кашель только усиливается. Вандер относится к вопросу философски — что так помрёт, что как-то иначе, это Заун, детка, живи ярко, гори быстро. Вот он и горит им. А Силко горит революцией. В баре кто-то шутит, что Силко, когда кончает, кричит «За Заун!». Вандер намерен это проверить. Как-то вечером он затаскивает валящегося от усталости Силко в силковую хату, сгружает на топчан и уходит налить чего-нибудь подходящего. Когда он возвращается, тот сидит, расставив ноги и опираясь локтем на колено, глаза с поволокой, волосы распущены — Вандер протягивает ему стакан и садится у ног. Силко отхлёбывает и ставит ёмкость на пол, запускает пальцы в волосы Вандеру, наклоняется к нему и треплет за щёки, как собаку: — Ууу ты псина, ух, псинище, хороший какой пёс, ну какой же хороший! Вандер подставляется под руки и готов вилять хвостом, если бы он был. Не из-за ебучей ханахарки. Он правда готов. — Ты б и собаку, а? — почти рефлекторно выдаёт он стандартную шутку, однако Силко не откликается на неё. Вандер хмыкает и продолжает сам: — Гав. Силко внезапно замолкает и откидывается на локти. Вандер встаёт, чтобы увидеть его лицо. — Выебешь? — просто спрашивает Силко. — Отож, — хмыкает Вандер и сгребает его своими лапищами. Силко вообще не кричит в постели, только громко втягивает воздух сквозь зубы, когда ему особенно хорошо: когда Вандер засасывает его в шею, когда проводит языком по уздечке, когда вылизывает ему жопу, когда долго растягивает его дырку, наслаждаясь едва ли не больше самого Силко. В этом месте тот хрипит «хорош издеваться» с таким блядским выражением лица, что Вандер кусает его за правое полужопие, дёргает вниз и засаживает ему чуть ли не с размаху. Силко выгибается, раздвигает колени все шире и шире, уже практически сползая животом на простыню — он слишком лёгкий, и Вандера бесит, как он елозит по постели туда-сюда. Он почти выкручивает ему руку, прижимая к спине, вдавливая в матрас, и теперь каждый раз загоняет до самых яиц. Силко выдыхает на каждом толчке, щерится, показывая чуть ли не все зубы сразу, даже на человека не похож, — и, запрокинув голову, кончает с долгим шипением. Вандер вынимает сразу и быстро додрачивает в полотенце, не отводя глаз от того, как его личная революция пытается отдышаться в полубессознанке, вытирает тем же полотенцем свой хуй и чистой стороной — чужой живот. Силко роняет голову в его сторону, долго выдыхает и комментирует: — Охуенно. Не поспорить. — Обними, — командует он и поворачивается спиной. Вандер обхватывает его всего, Силко ещё немного шевелит тощей жопой, устраиваясь, и выключается. Когда его дыхание становится ровным и глубоким, уплывает и Вандер. Утром Силко вылезает из его объятий ни свет ни заря и немедленно начинает одеваться. — Куда тебя несёт, заноза? — бубнит Вандер, зевая. — Ты ж говорил, выходной сегодня. — Я думал, у меня сил не будет. А сейчас есть. Отличный расслабон, дружище, — уже от двери Силко разворачивается, прогнувшись в пояснице, театрально посылает воздушный поцелуй и сваливает. Вандер спит ещё пару часов, просыпается от свербежа в горле, топает в сортир площадью чуть больше кухонной плиты и выплёвывает в ржавый унитаз пару пинт чёрных цветов с кровью — их острые лепестки царапаются как мочалка из стальной стружки, которой сковородки чистят. Коннол сказал Фел, что эта хуйня похожа на эдельвейс, который растёт в горах, только его чёрного никто не видел. Как будто такого как Силко кто-то видел. И рос он — ну не в горах, а в горе. В забое. Вандера скручивает спазмом смеха — ах ты ж сука, насколько ж ощущение от сраных цветов похоже на то, что ещё глубже, где-то в солнечном сплетении, где дёргает каждый раз, когда эта скотина рядом. Так даже как-то легче, забивает все мысли болью, хоть не думаешь, какого ж хера всё вот так. Откашлявшись, Вандер сползает на пол и обнимает унитаз рукой. Ничего, так тоже неплохо, хоть как-то помог. Не жалко. Революция — наше дело правое. За Заун. Силко говорит, что всегда приходится выбирать, иначе проебёшь оба дела. — Насквозь, — бурчит Вандер. — Это меня ты насквозь проебёшь, — Силко ржёт, запрокинув голову и широко открыв рот. «Не успею», — думает Вандер. *** Вокруг нет ничего, кроме огня, пепла, смерти и рухнувших надежд. Он идёт по мосту, смотрит в мёртвые знакомые лица, составляя в голове траурный список. Кажется, он ничего не чувствует. Кажется, он больше вообще не сможет ничего почувствовать — впереди, среди кучи трупов, бьётся на горячем воздухе яркая юбка Фел, а у него внутри пусто. Рядом Коннол — тоже мёртвый. «Хорошо», — равнодушно думает Вандер. — «Коннолу так легче». Кажется, это равнодушие с ним навсегда. Это ему так кажется, понимает он спустя секунду, когда впереди в дыму видит двух девчонок, помельче и побольше, и старшая, заметив Фелицию, прикрывает младшей глаза. Дочки Фел. Дочки Фел и Коннола. Теперь ничьи. Грудь до боли сжимает горячий обруч, и он замирает. Ему удаётся вдохнуть, он шагает вперёд и делает то, что надо: поднимает одну, прижимая к себе правой рукой, вторую — левой, и уносит их домой. Сердце словно обливает кипятком. Теперь они его. Он пытается отпоить их горячим сладким какао, но в глазах у сестёр — темнота. «Пройдёт», — думает Вандер. — «Пусть проревутся сначала. Мелкие — они ещё умеют». — Вайолет, Паудер, — он присаживается перед ними на корточки. — Послушайте меня. Я теперь с вами. Навсегда. Я никогда вас не брошу. А вы, пожалуйста, не делайте глупостей. Берите горячее с собой и идём сидеть в вашей комнате. Там ковёр на полу есть. Нам поплакать надо. Да, Вай, сильные люди плачут, когда речь идёт о тех, кого любят. Нам надо вылить все слезы, иначе не пережить. Это от нашей любви к ним, понимаешь? Старшая наконец поднимает голову и хмуро кивает. Младшая отлипает от сестры и смотрит круглыми глазами на Вандера: — Правда-правда навсегда? — До самой смерти, — отвечает он и видит, насколько ошибся, слишком поздно: Пау отшатывается и прячется за руку Вайолет, и вся она — горе от предательства. — Я не собираюсь умирать, — уверенно говорит он и понимает, что теперь не имеет права умереть. — Я не умру, запомнили? Они идут наверх, в спальню Вандера, которую он им отдаст, и долго-долго сидят на ковре, обнявшись и глядя в окно. Плакать пока не выходит ни у кого, но Вандер и не торопит. Девочки прижимаются к нему с двух сторон, а он все думает и думает, что умирать теперь нельзя. Никак нельзя. А он умирает. Силко говорил, что надо делать выбор, иначе потеряешь и то, и другое. Два маленьких сердечка стучат по бокам. Вот тебе и вся революция. Вандер выбирает. Он делает мелким ужин и уговаривает его съесть. Девочки механически жуют, но, когда Вандер накидывает куртку, синхронно оборачиваются на него, как две птички. Голосок Пау дрожит: — Ты же обещал! Вандер возвращается к ним и целует в макушки обеих: — Я скоро вернусь. Сказал же — не умру. Он не слышит своих шагов и шума реки. Силко стоит почти там, где Вандер и ожидал его увидеть — рядом со сточной трубой, по колено в воде, вдыхает вонючий воздух. Он всегда сюда ходил — «подышать», как выражался: сточная говнина была настолько едкой, что от неё торкало не хуже табака с блёстками, но как-то иначе, не благостно, а словно тебя ветошью замотали. Правда, в воду не заходил никогда. Пизда сапогам. Какие ещё сапоги, нахуй. Жёлтый пар лезет в нос и тут же обжигает разодранное горло. Вандер сплёвывает. Силко, не пошевелившись, бросает ровное «чё пришёл». Вандер понимает, что вопрос у него тупой, но не спросить не может: — Силко. Ты меня любишь хоть немного? Силко поворачивается к нему — лицо в копоти, по щекам светлые дорожки, верхняя губа приподнята, словно укусит сейчас — и говорит раздельно: — Фел больше нет. Долго и злобно смотрит ему в глаза и добавляет чугунно-тяжёлое: — Я, блядь, всех вас ненавижу. Вандер, пока шёл, думал, что надо будет сразу вырубить в челюсть, но сейчас понимает, что не сможет. Это ж Силко. Это же его Силко. Не его. И не был никогда. От вони голова словно немеет. Вандер делает подсечку, роняя Силко в воду, и тот мгновенно вскакивает и кидается на него, словно ждал драки. Вандер пришёл не драться. Весовые категории слишком не равны, и он, дёрнув Силко на себя, перехватывает за горло — места для обеих рук едва хватает — и давит вниз, пока Пилт не смыкается над острым носом. Силко замирает, непонимающе глядя сквозь толщу воды, удивлённо приоткрывает рот — Вандеру кажется, что так проходит несколько часов — и внезапно начинает биться под его руками, жёстко, злобно, сильно, но всё слабее и слабее, и наконец обмякает. Вандер отпускает всплывающее тело, пытается вздохнуть и не может, и не из-за ёбаных цветов в горле — он цепенеет от ужаса. Необходимость спасти Силко начинает перекрывать всё, что ещё остаётся в потяжелевшей голове, спасти, вытащить, отомстить, кто посмел! — но тут Силко, ожив, изогнувшись змеёй, вскидывается из воды и вгоняет ему под ребро нож. Короткий, слишком короткий, Вандер же говорил ему таскать с собой что побольше — не достанет до кишок, не поможет, не остановит. Срань, текущая из трубы, попадает в рану и адово жжётся, Силко чиркает его ещё пару раз, жжётся и там, Вандер словно слышит тонкий голос: «Ты же обещал!», — и сжимает зубы, отпуская волкодава внутри на свободу. Волкодав готов рвать в клочья за своих щенков, и Вандер, не позволяя себе тратить силы на рык, бросается вперёд. Нож вываливается из скрученного запястья, руки снова смыкаются на шее, соскальзывают, хватают за волосы, за лицо, метят в глаз, большой палец упирается в бровь, и кожа рвётся — Вандер действительно сильный, а пёс внутри ещё сильнее — кровь потоком заливает глаз, палец давит больше и больше, кожа расходится сильнее, Силко, наконец, выкручивается из захвата, но Вандер снова выбрасывает руку вперёд, ногти скребут по лицу, раздирая щеку — за всё это время они не издают ни звука, но здесь Силко громко шипит сквозь зубы — и Вандер забывает себя. Намотав на кулак волосы на затылке, он окунает Силко лицом в воду, глубже, порезы прошивает болью, ко дну, ко дну… Силко перестаёт дёргаться, в этот раз, похоже, по-настоящему, и Вандер отпускает его. Он делает пару шагов назад и смотрит, как мутный поток медленно уносит вниз по течению тело его личной революции, тело провала его личной революции, тело бесполезной его любви и всё, что Вандер знал в себе хорошего. Он выходит на берег и больше не видит Силко. Сапогам действительно пизда. *** Силко изматывающе долго блюёт в раковину кровью и, кажется, кусками желудка, прерываясь лишь на то, чтобы выбить из лёгких мелкие нежные цветки с белыми лепестками и пухлой жёлтой сердцевиной. Вот же срань. Ханахарки в Зауне — вещь нередкая, но тут народ чем только не харкает, но ему и не приходило в голову, что… Ромашка, блядь. Аптечная, сука, ромашка. Он слышит какой-то мерзкий скрип и понимает, что он это так смеётся. Пытается. В зеркале появляется Севика. — Смешно ему, ёпта, — фыркает она в сторону и затем, громче, сообщает уже ему: — Ржёшь — значит, жить будешь. Силко смотрит на её отражение — это она его вытащила из Пилта, молодец — и переводит взгляд на своё. Пиздец полный. Этот мудак ему пол-лица содрал. Обрывки века висят бурой бахромой, мёртвый белок темнеет на глазах (ха, на глазу), гниёт быстро, как бомж на говноблёстках, мясо торчит наружу, бесформенный зрачок дёргается во все стороны, и видно мышцы, которые шевелят яблоко. Он, блядь, живой. Не сдох. Выкуси, еблан. — Интересно, как такой шибздик ебашит столько адреналина, — говорит Севика. Точно, адреналин. Это он держит Силко в сознании и даже вертикально. Это ненадолго. — Ромашка, блядь, — она цыкает в раковину. — Я ожидала как минимум шишки хмеля. Силко вообще ничего не ожидал. — А чего, из неё как раз примочки для глаз делают, — сарказм Севики дистиллированный, хоть на экспорт, зато цветы мягкие, как губка, и почти не ощущаются в обожжённом горле, но какого ж хера их так много. Она добавляет серьёзнее: — Это фиаско. Боль, подползавшая словно треск в стенах, оползнем уносит Силко, и, кажется, сверху добавляется обвал. «Хуяско», — думает он и сползает на руки Севике. *** Кое-как уложив девочек спать, Вандер плотно закрывает все двери и надирается как никогда в жизни. Бухло ещё, скотина этакая, сговорилось не действовать, что ли — он опустошает уже не первую бутылку и понимает, что в говно, когда обнаруживает, что держит в руках перо, а на бумаге перед ним расплываются мокрые пятна. Вандер откладывает перо и берёт карандаш: а чего чернила, а поплывут чернила. Он и сам плывёт как говно по Пилту. Хочется взять мясной тесак, рубануть грудь и выскоблить оттуда всю гнилую требуху — и сердце, и теперь пустые лёгкие. Пустые — значит, этот мёртв, абсолютно, безвозвратно мёртв, и ему теперь с этим жить — с пустым сердцем и выторгованной у Бездны дыхалкой. Тот был не прав, ебейше не прав: когда выбор между одним очень важным и другим очень важным — в шкалик, значит, ты не знаешь, что выбрать, и не узнаешь, пока не соберёшь урожай. Он не знал. Теперь знает. Вандер пишет по влажной бумаге, то и дело рвущейся под грифелем, письмо в никуда, мольбы о прощении, попытки что-то объяснить — теперь бесполезные, да и раньше были бы бесполезные, всё, всё неправильно, всё в полный просёр. Утром его тянет блевать от отражения в зеркале. Он слишком много выпил — и всё равно мало, потому что потом попёрся нести свою писульку в шахты — куда-то туда, где, как он помнит, последний раз всё было ещё хорошо. Одному идти туда даже трезвым — не Жанна весть какая мысль, а уж в зюзю и с дыркой в боку — и подавно, да и смысл какой в этом. Надо было сдохнуть, думает он. Надо было сдохнуть от вонючей ханахарки, Заун большой, в Зауне нет чужих детей, да хоть этот бы и подобрал. Но теперь вот точно нельзя. И этот был неправ ещё и потому, что когда ты всё-таки выбираешь, кого слить — одну половину сердца или другую, то дальше ты у этого выбора на крючке, и отменить его никак, иначе жертва твоя была зазря, а жить с таким — хуета полная. Ему хочется содрать с себя лицо, пока он отмывается от прошлой ночи, но справляется он только с тем, чтобы привести себя в мало-мальски сносный вид. Вандер поднимается ко всё ещё спящим Феловским малыхам — больше не Феловским, его — и долго-долго смотрит на них. Старшая обнимает мелочь, как последнее сокровище в мире — вот уж кому никогда не придётся выбирать, думает Вандер. Когда они проснутся, он сможет улыбнуться им и вдохнуть полной грудью. *** Силко лежит на жёсткой койке, обколотый обезболом настолько, что может сносно думать и даже вменяемо отвечать на тупые вопросы Севики — ты как, ты будешь бульон, где болит. Он хуёво, жрать не может, болит везде. — Кашля нет, — голос как у вороны с сифилисом. Недоумевающей вороны с сифилисом и гонореей. — Гляди, дошло до него, — Севика опять сплёвывает в сторону и только потом обращается уже к нему. — Попустило голову, горе ты моё? На ответ вслух сил уже не хватает, и Силко только подтверждающе прикрывает живой глаз. Попустило, да, думает он. Теперь — только трезвые решения. Холодные. Чёткие. Он был прав, когда каждый раз между Вандером и революцией выбирал не его, каждый ёбаный раз выбирал, пусть и революция пошла по пизде, каждый ёбаный раз — он был прав. Прав.