Бишаа

У Авантюрина с коллегами… довольно натянутые отношения, если так можно выразиться. Но такова суровая реальность для каждого, кто вступает в КММ: в первую очередь ты становишься не сотрудником и не инвестицией, но очередным крабом в ведре, которое раз за разом окатывают водой за любую попытку взобраться по таким же крабам к вершине. Ты не часть коллектива или даже примитивной стаи, ты — живая амбиция и претензия, истлевший фитиль, лишенный воска, влажный и обдуваемый со всех сторон ветром. Ты проводишь всю свою жизнь в жалких потугах загореться, а если у тебя не выходит — ты обращаешься в пыль у ног более кровожадных. Потому что КММ строится не на трудолюбии или талантах, но на том, насколько безжалостно ты готов жрать чужие трупы и наступать на спины. И Авантюрин готов. В какой-то мере ему даже доставляют удовольствие эти бесконечные тараканьи бега: весело смотреть за тем, как те, кто раньше счел бы его грязью под своими ногтями, крошатся на глазах и обращаются в жалкие осколки личностей и тел. Единственное что… Столь конкурентная среда означает, что от печальной участи не защищен никто. Даже такой важный и ценный сотрудник, как член Каменных Сердец. Сегодня пыль, завтра — кумир, сегодня ты, завтра — тебя. И Авантюрин к этому всегда морально подготовлен. Именно поэтому первым, что он сделал по окончании лечения, было согласование разговора с Госпожой Яшмой. С миссии на Пенаконии прошло уже две недели, переломы — не без помощи целебных сывороток, разумеется — срослись, раны затянулись, не оставив и шрамика на коже. Остались лишь травмы моральные, но — ха! — их лечить бессмысленно. Мертвому припарки — лишь перевод лекарств, верно? Окружающие прекрасно об этом знают. Соответственно, собрание на тему недоразумения с его камнем было неизбежно: вопрос был лишь в том, когда он достаточно оправится для него. И Авантюрин не идиот. Никогда им не был. Он прекрасно понимает, что на данный момент карты на столе лежат далеко не в его пользу. Все-таки последователи Клипота с большим трепетом относятся к ИХ телу, и то, что он совершил, по праву может считаться актом надругательства. Сегодня он еретик. А значит, за резной дверью в кабинет Яшмы его ждет не столько допрос, сколько самая настоящая исповедь. Кабинет Госпожи, под стать ей самой, идеально ухоженный и элегантный: пушистые ковры без единого пятнышка, выглаженные шторы, идеально чистые от пыли поверхности. Пусть половина тонет в тени, и любой другой человек позволил бы себе использовать это как повод не заморачиваться с уборкой, Яшма — не «любой другой человек». — Ах, мой любимый самоцвет, — медово тянет она, стоит Авантюрину переступить порог. Мягкий золотистый свет, прицельно бьющий из-под потолка, обрамляет ее силуэт на фоне мрака помещения. — Госпожа Яшма, — он кивает в качестве приветствия и заигрывающе улыбается, будто пришел сюда пить кофе, а не в который раз разыгрывать свою судьбу. — Как твои травмы? — осведомляется та, снисходительно вплетаясь в разыгрываемую им иллюзию. — Медики передавали, что с ребрами все было особенно печально, и им даже пришлось вырастить парочку новых. Не болит в груди? — Не болит. По правде говоря, это крайне философский вопрос в его ситуации. Болят ли у него ребра? Нет. Болит ли у него грудь? Несомненно. Но об этом не здесь. — Рада слышать, — Яшма удостаивает его улыбки настолько слабой, что она почти походит на дежурную, а затем манит пальцем. Пока коллега подходит ближе, она делает несколько небольших глотков из своего пузатого бокала. Почти в цвет жидкости внутри, на запотевшей поверхности остается блеклый след от ее помады. — Какие планы у тебя дальше? — она медленно поднимает взгляд от стопочки бумаг перед собой. Авантюрин только усмехается. Изысканная издевка, ничего не скажешь… очень в ее стиле. — Вы знаете: в моей ситуации строить планы — плевать в лицо авторитету самой судьбы. — Ох, но у тебя же всегда есть план, Авантюрин Хитрости, — подначивает она. — Поэтому ты и попросил об этой встрече. — От Вашего вездесущего взора ничто не может укрыться, — вздыхает Авантюрин, в шутку притворяясь поверженным. — Взор? Взор тут ни при чем, — многозначительно ухмыляется Яшма. Ее ручная змейка с говорящим именем «Люцифер» просыпается от своей дремы на фигурных плечах и, будто вопреки сказанному, впивается пронзительным взором в Авантюрина. — Здесь скорее… сыграл фактор знакомства, если так можно выразиться. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не догадаться о том, каким будет свой следующий шаг. И я ничуть не критикую твой подход — в конце концов, я бы поступила на твоем месте точно так же, — она кладет ногу на ногу и откидывается на спинку кресла. — Так о чем же ты хочешь попросить меня, драгоценный? Авантюрин набирает полную грудь воздуха. Следующие его слова будут основываться исключительно на предположениях, лишенных доказательной базы. «Я так чувствую» — насколько весомы эти слова в контексте бизнеса? С остальными, возможно, цена им была бы жалкие шестьдесят медяков. С Яшмой же… эту сумму можно превратить в целую новую жизнь. — У меня есть предположение, — начинает он с присущей его голосу намекающей интонацией, — что следующее собрание департамента будет посвящено мне и тому, как я справился со своим последним заданием. Разумеется, кому как не Каменным сердцам решать мою судьбу, все-таки… — Все-таки только мы знаем, насколько ценны клятвы и Священное Тело, — Яшма заканчивает мысль за него, при этом лукаво сощурившись. — Именно так. Как Вы сказали? «Фактор знакомства»? Основываясь на нем, я полагаю, что склонить чашу весов в предстоящем голосовании в свою сторону мне будет… непросто, — не двигая ни единой мышцей на лице, Авантюрин наблюдает за тем, как женщина неспеша извлекает из ящичка под столом рельефную коробочку с позолоченными углами. — Мне думается, что финальный результат сложится пять к четырем. — Пять к четырем? Думаешь, Алмаз не захочет поприсутствовать? — Не издевайтесь, Госпожа Яшма. Вы говорите так, будто «Клятвенные Кольца» когда-либо стоили его внимания, — Его собеседница в ответ только вскидывает брови, коротко выдыхая через нос. Авантюрин не может не отзеркалить этот жест — Алмаз, присутствующий на «Клятвенном Кольце», и вправду звучит уморительнее любого анекдота. — Также я уверен, что Сугилит и Обсидиан будут голосовать против меня. Скорее всего, они же распорядятся голосом Агат. Сапфир очень дорожит своей клятвой, соответственно, на нее я тоже не надеюсь… — Тихонечко ласкает слух щелчок заклепки. Яшма не спешит открывать чемоданчик, вместо этого буравит коллегу жгучим взглядом, едва видимым из-под полы шляпы. — Еще есть Опал… — Получается, ты ожидаешь, что Янтарь и Жемчуг сжалятся, — Яшма выделяет последнее слово отвратительно твердо, будто провоцируя. Самым кончиком ногтя она поддевает крышку и заглядывает внутрь. — И ты пришел просить меня вступиться за тебя перед Опалом. Позволь поинтересоваться, почему ты считаешь, что он выступит в пользу твоего наказания? — Я… — Авантюрин потерянно вздыхает, — …не уверен. Он единственный, кого я не знаю достаточно хорошо, чтобы спекулировать о мотивах. Поэтому я хочу предупредить самый плохой вариант развития событий, если так можно выразиться. Вас он точно послушает, Вы- — Я не могла не заметить, что меня ты по умолчанию внес в списки голосующих за тебя. Эти слова вонзаются в слух, что раскаленные иглы в кожу. Авантюрин никогда Яшме не верил беспрекословно, конечно, но… не ожидал что именно в такой момент она решит скинуть маску заботы и показать зубы. С другой стороны, разумеется она бы воспользовалась своей позицией именно в момент его отчаяния… Это банальная логика. — Я согласна с большинством твоих предположений, — сухо констатирует женщина. — По поводу Опала беспокоиться не стоит: он не самый дотошный человек, когда дело касается правил и устоев. Все-таки он отлил для своих приспешников копии своего камня, — судя по ее тону, такой способ демонстрации важности кажется ей забавным. На этот раз она подцепляет крышку уже всем пальцем и без колебаний откидывает ее, представляя вниманию пульсирующие остатками силы кусочки зеленого камня. На бархатной подушечке, что лепестки розы в волосах усопшего, покоятся и крупные осколки, и совсем незначительная пыль, которую можно было бы подобрать одной подушечкой пальца. Яшма действительно подготовилась к этим переговорам заранее… — Я не виню тебя в том, что ты не знал — в конце концов Опал лишний раз это не афиширует… Что мне не нравится, так это то, что ты злоупотребляешь моими услугами. — Позвольте, но Вы сами предложили… Закончить ему не дают. Яшма подбирает один из больших кусочков камня и вскидывает на уровень своего лица, будто на оценку в ломбарде. Она вертит его перед глазами, осматривает, давит на грани… Авантюрин почти физически чувствует это давление где-то в глубине своих легких — тихое, будто бы гудящее давление. — Предложила, — мягко соглашается она. — Сотрудничество. Я не обещала безвозмездную помощь. И, помнится, за тобой все еще висит долг за мое содействие, — Ее небесные глаза кажутся почти физически холодными, периодически мелькающие за неровной изумрудной поверхностью самоцвета. — Я не педантка, драгоценный. Это, — с ухмылкой она бросает камень к его ногам, — для меня такая же форма контракта, как и самая обычная подпись. Но я и не филантропка тоже. Ты хочешь, чтобы я была не просто твоей сообщницей, но покровительницей? — Косая усмешка рассекает ее вишневые губы, плетущие опасные паучьи сети тоном добросердечной матери. Она не кричит и не напирает, ее голос такой же пьянящий, как в любой другой день, но ей это и не нужно. Каждое сказанное ею слово аккуратно скроено для ситуации, подшито под собеседника, выверенное и многозначительное. В конце концов кому, если не Яшме Долга, уметь взвесить даже нематериальное? — Я не против. Ты симпатичен мне, Авантюрин, ты об этом знаешь. Я готова укрепить нашу связь, если ты того желаешь. Но для этого… нужно быть знакомыми даже ближе, чем мы знакомы сейчас. Авантюрин невольно поджимает губы. Блеклый камень на полу — хранитель остатков его гордости — лежит ровно на грани между светом, который падает на Яшму, и тенью, в которой стоит он сам. Будто бы за одно жалкое мгновение он вновь был низвергнут до того облезлого, обесцененного мальчишки, каким впервые пришел к ней. Когда он только устроился в КММ, он искренне думал, что, стоит им достичь одного уровня, ее хватка на шее ослабнет, но… он в жизни своей не ошибался больше. — Хорошо. Что мне нужно для этого сделать? — несмотря на волнительное жжение в груди, он держит лицо, прямо как за покерным столом. Привычно. — Какие сделки, по-твоему, самые лучшие? — вместо ответа тянет Яшма, проваливаясь глубже в скрипучую кожу своего кресла. — Те, которые возвращают больше, чем в них было вложено, я бы сказал. — В твоих словах есть доля правды, — она одобрительно кивает. — Но я считаю, что самые лучшие сделки — это в первую очередь те, в которых обе стороны хотят состоять. Заставь меня захотеть. Авантюрин на мгновение замирает. Захотеть… Что может быть нужно Яшме? Куда более влиятельной, богатой, опасной и собранной, чем он когда-либо будет? Нет, есть, конечно, вещи, к которым она стремится, только вот они далеко-далеко вне зоны контроля сорок пятого ранга. С другой стороны, на данный момент исполнять обещанное далеко не так важно, важно — искусно убедить, что обладаешь средствами к их исполнению. — Смелое предложение, но я мог бы попытаться открыть для Вас двери в- — Достаточно, — в очередной раз перебивает Яшма, вскинув ладонь. — Я говорила о «близком знакомстве», неужели ты прослушал? Мне важен интерес как личности, а не как бизнес-партнера. То, что ты хороший оратор, мы и так все прекрасно знаем. Оставь сладкие речи. Покажи мне, насколько ты хочешь этого покровительства сам. Кто знает, может быть, твое желание будет настолько заразительным, что удовлетворит меня. Почему… она сделала такой акцент на слове «оратор»? Ее намеки звучат так, будто она не просит ничего сверхъестественного, даже наоборот — ждет от него чего-то, что может дать абсолютно любой. Будто бы это не столько возвышенная цель, сколько низкий, грязный, похотливый секрет, который смогут разделить лишь они двое. Что-то, что сможет соединить их личное настолько, что взаимная уязвимость станет основой для новых отношений. Может быть, она хочет?.. Чуть неуверенно Авантюрин опускается на колени. Яшма хочет… быть знакома ближе. Видеть не фасад, но мякотку его эмоций. Не лишенную шрамов кожу, а испещренную недостатками плоть. Обращенный на него лазурный взгляд подтверждает эту теорию. Женщина довольно усмехается, снимает одну ногу с другой. Авантюрин дерганно выдыхает, когда чужое колено проносится в опасной близости от его носа. — Я правильно Вас понимаю?.. — спрашивает он вкрадчиво. — Можно и так интерпретировать мои слова, — уклончиво мурчит Яшма. Ее ответ чередуется с короткими смешками, хранящими в себе нотки томного придыхания. — Я не совсем против такого предложения. — почти небрежно она подцепляет его лицо, поднося к нему бокал с предложением отпить. Авантюрин только очаровательно улыбается ей, принимая правила игры. Если ей хочется, чтобы все выглядело так, будто он предложил это сам — да будет так. Его губы касаются ровно там, где покоится след от ее собственных — заигрывающе и почти чрезмерно интимно он принимает фантазию непрямого поцелуя. Затем подается вперед, бережно соприкасаясь поцелуем с острым коленом. Свет бьет в глаза и забирается между упавшими на лицо пшеничными прядями, будто приветствуя. Приветствует и оставшийся в тени камень, светящийся тускло и почти жалобно, точно фосфоресцентная фигурка, упавшая с потолка детской комнаты. Типсы на ее пальцах слегка царапают шею, когда поддевают под челюсть с целью притянуть ближе. Так обычно держат за жабры пойманную рыбешку, бессильно трепыхающуюся в милости рыбака. Нос утыкается в пористую ткань, довольно грубо сплетенные узором нити. Разумеется. Глупо было бы полагать, что Яшма носит что-то, кроме кружева. Авантюрин осторожно сдвигает трусики в сторону подушечками пальцев, прячет ногти: не хочется ошибиться даже в самой маленькой, незначительной вещи. Наверное, даже немного… страшно. Страшно, что за любой неаккуратный жест тот шанс, который ему дали, обратится в прах и посыпется к ногам — туда же, где униженный и оскорбленный лежит его камень. Туда, где он сам окажется, если не будет достаточно убедителен. Кажется, Яшма чувствует его оцепенение. И оно ее определенно веселит, потому что вслед за самодовольным смешком на его спину ложится нога в кожаной туфле. Шпилька чуть залезает под лопатку, одновременно предупреждающая и будто бы проверяющая на готовность кусочек мяса. — Ты стесняешься? Боишься, может? Куда подевалась твоя хваленая безбашенность? Что плавленное стекло, ее голос опаляет уши вместе с касающимися их ляжками. И даже так, нагреваемая его неровным дыханием, плоть не потеет и не становится липкой. Идеальная от волос до самого мозга костей, Яшма никогда не позволяет этому фасаду упасть. Наверное, уже и не помнит, каково это — быть уязвимой, быть чувственной, не держать лицо и не задирать планку каждый день выше и выше. И все равно перепрыгивать ее. Ждать этого от всех: от себя, от других, от него. Искренность?.. Пф. — Не самая большая фанатка прелюдий, я полагаю? Отшучивается Авантюрин игриво. Только сегодня его язык нужен не для слов. Он нужен для дела. Потому что приверженность доказывают только делами. Вдох. Губы оставляют учтивый поцелуй на лобке, в фигурно стриженном лесочке лавандовых волос. Дурман терпкого парфюма давит на эго, грозясь превратить в лепешку. Выдох. Затем внешних половых губ — так почтительно, как обычно целуют руки, не интимные места. Пахнет… Юфтью. Немного солью. Чуть-чуть древесными нотами. Так обычно пахнет стопочка купюр, вложенная в ладонь. Так пахнет власть. А в его случае… насмешка. Она раздражает тем, насколько сильно ноет от нее самооценка. Следующий поцелуй приходится на внутренние половые губы, на клитор. Чужие нарощенные ноготочки забираются в его волосы и почесывают, поторапливая. Касания у них бережные, но вот намерения угрожающие. Авантюрин делает последний глубокий вдох и заныривает в подчинение с головой. Его язык обводит чувствительный орган по часовой стрелке, затем в обратную сторону… Затем еще и еще, периодически перекликаясь с посасываниями стремительно опухающими, точно от серии пощечин, губами. Яшма не стонет, лишь удовлетворенно выдыхает, периодически вздергивая и опуская бедра навстречу его пока неспешной, но напористой ласке. Если бы не контекст, возможно, Авантюрину бы даже искренне понравилось: мурашки от касаний ее пальцев, впивающихся в скальп, будто норовясь соскрести его с черепа, голень на плече… Только это не акт нежности или страсти, скорее игра в них — с дотошной точностью поставленный извращенной рукой расчетливости танец. Разумеется, Яшма не думает, что он вот так вот моментально станет ее личным покорным подопечным. Но ей это и не нужно. Самое важное в этой ситуации — намерение. Теперь кончик его разгоряченного языка блуждает между налившихся похотью складочек, заставляет раскрываться навстречу, точно дыша. Дурманящая солоноватость ее соков мешается с остаточной пряностью от выпитого вина, вяжет, притупляет восприятие, будто от легкого удара током. Неаккуратно сорвавшийся сверху стон тут же маскируется за бархатным смехом. Авантюрин рефлекторно вскидывает глаза, но не видит перед собой ничего, кроме накрывшей его юбки — еще одного символа субординации. Ему не позволено смотреть. Не сегодня. Он родился предметом, он вырос рабом. Он существует разменной монетой, звенящей по воле вышестоящих об те поверхности, на которые его выкинут. Так же неспешно и крадучись, как его пальцы подбираются к влагалищу женщины, с направляющей его руки перебирается на плечи Люцифер. Его плотное, тяжелое тело шлепается на ключицу, язычок касается ушной раковины. Словно через поле некошенной травы, он пробирается через мех. А затем нагретые чешуйки касаются оголенной шеи, забираются под воротник… Приходится сделать активное усилие, чтобы проигнорировать его. Два пальца, нащупавшие пульсирующее желанием сплетение нервов, уже оглаживают изнутри, почти в ритм биения сердца. Чьего именно — Авантюрин не уверен. Своего пульса он уже почти не чувствует: змея обвила его шею плотным кольцом поверх чокера, угрожающе нашептывая понятные ей одной послания в уши. Вполне возможно, это молитвы. Такие, какие обычно читают висельникам. Забавно. Вся его жизнь — один большой калейдоскоп из попыток сковать свою безопасность, право быть. И как только он начинает искренне верить в свою неприкосновенность… Он в очередной раз он оказывается в трущих шею объятиях петли. Воздух под юбкой становится все жарче, все невыносимее. От возбуждения или от напряжения — сказать трудно. Как будто бы не на одного Авантюрина эта атмосфера начинает давить, потому что подмахивания бедрами становятся реже, ленивее, а смешки как будто бы сходят на разочарованное фырканье. Он прерывисто вдыхает. Нет, так не пойдет… Ему нужна демонстрация приверженности. Доказательство тому, что он серьезен в своей мольбе и честен в своей исповеди. Ему нужно быть открытым, позволить себе показать потаенное… Он мимолетно отстраняется. Люцифер в ответ на это еще окольцовывает шею еще более плотной хваткой. Яшма же вскидывает бровь, выказывая скептичную заинтересованность. Авантюрин заговорщически сверкает розмариновыми глазами, безмолвно флиртуя. Вслепую он выискивает за своей спиной камень, который зажимает меж губ, а затем снова полностью отдается «переговорам». Осколок, все еще хранящий в себе крупицы силы, мелко вибрирует и как будто бы отбивает слабую дробь, стоит Авантюрину попытаться его активировать. Если честно, эти ощущения заводят и его самого — мягкое покалывание в кончиках пальцев, сладостный зуд где-то между ребер, путешествующий по позвоночнику вместе с паникующим пульсом. Даже губы как будто бы слегка чешутся, словно держат не самоцвет, но сочную лимонную дольку. С удовлетворением он ощущает, как плоть Яшмы вновь оживает, толкаясь навстречу. Авантюрин даже позволяет себе сдержанный стон, когда проводит камнем от клитора до влагалища, чувственно прижимая осколок ко входу и будто бы целуя нуждающееся, мокрое отверстие. Камень не входит далеко, лишь дразнит фантазию, но этого уже достаточно, чтобы с губ Яшмы соскользнул неосторожный стон. Затем еще один, еще, еще… Та ли это чувственность, о которой шла речь? Авантюрин сам томно выдыхает, вновь прижимая кусочек к ее клитору и периодически вбирая его поглубже в рот, чтобы поработать губами, пока пальцы вновь пробираются внутрь и массируют уже ритмичнее и любовнее. Будто все это уже не столько игра, сколько кино — они все еще актеры, но притворяющиеся настолько правдоподобно, что сами становятся неделимыми с образами персонажей. Мелкая дрожь сотрясает пышные ляжки женщины, ее рука уже сама направляет чужую голову: до боли она стискивает в кулаке светлые волосы, тянет их туда-сюда, вжимая в себя и направляя. И Авантюрин прикрывает глаза, наслаждаясь. Не самим актом секса — скорее тем, что сделка проходит успешно. Его судьба… не отшутила еще отведенные на его долю шутки. И она позволит ему просуществовать еще какое-то время вопреки всем молитвам и проклятиям. Люцифер забирается на бедро женщины. Его тело до сих пор лежит на спине Авантюрина, будто бы сковывая их двоих вместе. Возможно, в будущем он пожалеет о том, что пренебрег логикой и вступил в сделку, основанную на страсти. Но сегодня… именно эта чувственная петля может спасти его от петли настоящей. Почти задушенный непрошенным объятием искусительницы рептилии, он продолжает двигаться. Периодически камень выскальзывает из губ, западая вглубь, и Авантюрин позволяет себе пару мгновений покатать его тяжелое, налитое обидой тельце на языке. В такие моменты толчки идут вглубь — куда-то мимо гланд, дальше слизистой, к желудку, соединяясь с глухой дробью сердца и пением сипящих полустонов. А потом он приоткрывает рот пошире, чтобы припасть к клитору всем языком. Мягкая, ребристая кожа играет симфонию контрастов с идеально гладкой поверхностью самоцвета, все вокруг извивается, дрожит и задыхается, почти физически опьяненное напористой лаской. Воздух прорезывает внезапно высокий, наполненный эмоциями вскрик. Жара поглощает его целиком: мягкие, дурманящие ляжки смыкаются вокруг лица, пока женщина мелко дрожит и подается к его губам вновь и вновь только ради того, чтобы в следующую секунду отпрянуть, будто они способны ошпарить. Дыхание прячется в глубине легких — настолько же взволнованное, насколько буквально лишенное возможности их покинуть. Еще несколько мгновений фигурное тело содрогается, плененное негой. А затем сверху раздается немного задушенный смешок. — Кто бы мог подумать, — тянет Яшма почти очарованно, пока перебирает волосы на его макушке, — ты прямо кладезь потаенных талантов, мой драгоценный. Авантюрин не отвечает. Лишь наконец вдыхает, когда ему позволяют отстраниться, и бережно вынимает солоноватый осколок изо рта. Яшма смотрит на него сверху снисходительно, все с той же издевкой, какая была на ее лице, когда они только начали. Он тихонько смеется сам себе под нос. Сейчас эта женщина выглядит, как самый настоящий лже-ангел, обрамленный подставным нимбом, в этом ласковом, льющемся с потолка свечении. Она одновременно предлагает спасение, исповедь, искупление, но и искушает сама, готовая низвергнуть в любой момент. И это в своем роде забавно… ведь через букеты его собственных полуприкрытых ресниц бегают такие же радужные, обнадеживающие блики. — Что ж, — отдышавшись, Яшма поднимается со своего кресла, натягивает белье, поправляет юбку. Она не торопит коллегу, вместо этого сама принимает из его руки камень и убирает назад — в коробочку. — Я увидела достаточно. Результаты экзамена, — она усмехается, — узнаешь завтра во время «Клятвенного Кольца». И снова. Столько громких слов об искренности, о какой-то близости… Чтобы опять возвести стены тайн и интриг вокруг себя. Авантюрин хитро улыбается ей, натягивая свою маску так же быстро, как это сделала его покровительница. Скидывал ли он ее вообще или просто сыграл те эмоции, которые она хотела видеть? Он предпочтет оставить этот вопрос без ответа в первую очередь ради самого себя. Потому что в их мире не существует чувств или доверия. Но они очень постараются сыграть их друг для друга: для этих бесчувственных каменных сердец.