Не найти

— Тебе никогда не найти мне замены. Так ему сказал Николай перед тем, как его сердце, по слухам, отсутствующее, оказалось пронзенным шпагой. Про отсутствие сердца, конечно, наврали. Слава холодного красавца, влюбленного в армию, шла впереди великого князя, и оттого его человечность в глазах большинства давно казалась утраченной. Но кровь пропитала белую рубаху, знаменуя — конец всему, конец попытке добраться до правды, утаенной в бесконечных архивах церкви, знаменуя — у Николая Романова было сердце, теплое и любящее, способное привязать намертво. Павел знал по себе, насколько оно притягательно. И вовсе не потому что шпагу из сердца этого с трудом пришлось вытаскивать. У него даже рука не дрогнула. Просто он помнил. Помнил Корпус, помнил Двор, помнил время, когда теплый штиль чужих глаз еще не превратился в вечную мерзлоту, помнил, как приятно было задирать голову и приподниматься на носках только чтобы дотянутся до чужих губ. Сколько вещей, доказывающих существование сердца, хранилось у него в памяти было не сосчитать. За одно лето великий князь сумел вскружить голову так, что десятилетие спустя теперь уже светлейший князь Пестель стоял над медленно холодеющим телом, и пытался выдавить из себя приказ: выживших из титулованных выслать, остальных — расстрелять. Муравьева от его хриплых слов, разумеется, передернуло, но он подчинился. Тело было отправлено вдове, кто мог, тот бежал, иные похоронены в братской могиле без знаков. «Николай бы их не пожалел, никого из них. Он не вспомнил бы лета», твердил себе Павел, вскакивая на коня и направляя того обратно в лагерь. «Помнил ли он вообще?». Иногда Пестель все-таки сомневался, что помнил. То далекое лето все быстрее подходило к концу, назначения постепенно приходили каждому знакомому, и штиль ярких глаз подергивался тонкой корочкой льда, подобно своему хозяину. Только вместо назначения Николаю пришло совсем другое письмо. Бумага была ослепительно белой и приятно пахла розой. Таких жестов в царской канцелярии не оказывали никому. Письмо из рук слуги он почти вырвал, разломил сургуч отдаленно знакомой Павлу печати и жадно вперился в тонкие аккуратные строчки. Павел никогда не видел его таким поглощенным, ни на тренировках, ни в постели. Лишь единожды это выражение совершенного обожания проскочило на точеном лице — в саду высадили куст белых роз. Тогда он списал это на любовь к природе. В конце концов, Николай ценил и чувствовал красоту немного иначе, чем окружающие. Но маленькая язвочка не то зависти, не то любопытства все равно появилась у него на душе и так никуда и не исчезла. Никогда этот поедающий взгляд не был направлен на него. Никто никому ничего не сказал. Просто корка льда вокруг Николая сделалась плотнее, а сам Павел воспылал так сильно, как никогда прежде. Через неделю в московском особняке не было ни вещей Николая, ни его самого. Все признаки чужого присутствия были вынесены, отмыты, постираны. За считанные дни вся их история, если она вообще была, оказалась стерта умелыми руками расторопных понимающих слуг. Павла не поставили в известность. Он уехал из дома, наполненного звуками жизни и отпечатками бурной деятельности, а вернулся едва ли не в склеп. Все так же шумела кухня, и слышалась возня во дворе, ржали на конюшне лошади, но личные комнаты пустовали и отдавали могильной тишиной. Николай не оставил даже записки и не пожелал объясниться. Павлово сердце металось, обожженное неожиданной холодностью, и с каждой секундой разгоралось сильнее. Дровами его была обида на мир, а спрашивать не давала гордость. Зачем гнаться за тем, кто решил, что он не достоин и одного единственного слова? Только напился до беспамятства с, кажется, Сероволком, когда игнорировать гуляния чужой счастливой свадьбы — по обоюдному согласию! по любви! — стало совсем невозможно. А теперь Павел стоял на площади, в великосветском и великонудном обществе, и смотрел, как редеют ряды выпускников Корпуса. Кто-то добровольно уходил ожидать назначений, клянясь в верности лично царю, кого-то выбирали офицеры, от фельдмаршала до обычных полковников. И великого князя среди них не было. Уже иная высокая фигура его оставалась стоять неподвижно на площади и ждать, может обвинений, может и приговора. Александр на отца похож не был. Или Павлу с его места просто не было видно. Лицо его было мягче, а волосы светлее. Держался он совсем иначе, так, словно тяжесть небес вовсе не покоилась на его плечах. Не было ни холодности, ни резкости, только обреченное ожидание. Заменой он действительно никогда бы не стал. Но Павел все-таки произнес: — Я, Павел Пестель, Светлейший князь…