Шанс, данный дождём.

Стекло мира было густо заляпано грязью сентябрьских дождей. Целый месяц. Тридцать два дня. Семьсот шестьдесят восемь часов. Минхо знал счет каждому из них, потому что каждый новый час приносил с собой лишь новую порцию тяжелого, удушливого свинца, который заливал его изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Школьный коридор гудел чужими, бессмысленными голосами. Звонкий смех одноклассников отскакивал от него, как горох от стены. Он шел, глядя себе под ноги, на сквозь протертый до асфальта линолеум. Его форма — та самая, что он надевал в последний раз тогда, месяц назад, — висела на нем мешком. Он не замечал ни взглядов, ни шепотков за спиной. Все это было где-то далеко, за толстой стеклянной стеной его горя. Он толкнул дверь в свой класс. Воздух пах мелом, старой древесиной и чем-то чужим, кислым. Его взгляд сам собой, против его воли, метнулся к окну, к той парте, что стояла второй у прохода. Она была пуста. Конечно, пуста. Ее никто не занял. Никто не посмел. На ее столешнице не было ни царапин, ни надписей, только слой пыли, копившийся все эти тридцать два дня. Минхо замер на пороге, сердце вдруг заколотилось с такой силой, что в висках застучало. На секунду ему показалось… померещился знакомый затылок с темными, непослушными волосами, склонившийся над тетрадью. Словно кто-то выдохнул его имя прямо в ухо: «Минхо…» Он резко обернулся. В коридоре суетились старшеклассники, кто-то ронял учебник, кто-то спорил о чем-то. Никого знакомого. Никого, чей взгляд был бы направлен на него. — Иди уже, затормозил, — кто-то грубо толкнул его в плечо, проходя в дверь. Минхо не реагировал. Он медленно, как лунатик, добрел до своей парты и рухнул на стул. Парта перед ним была пуста. Совершенно пуста. Он положил голову на холодную поверхность своей парты и закрыл глаза. Под веками заплясали красные круги. «Ты же обещал… Обещал, что не бросишь. Где ты теперь, а? Где твои обещания, Джисон?» Из наушников, вставленных в уши, тихо сочилась какая-то печальная мелодия, которую он сейчас даже не слышал. Музыка была просто щитом от внешнего мира. Но от внутреннего — не спасало ничего. Уроки прошли как в тумане. Учителя бросали на него жалостливые взгляды, но вопросы ему не задавали. Одноклассники старались не смотреть в его сторону. Он был ходячим напоминанием о трагедии, призраком, нарушающим своим видом привычный порядок вещей. Последний звонок прозвенел, как погребальный колокол. Все ринулись к выходу, сметая все на своем пути, торопясь на свободу. Минхо медленно собрал вещи. Он не торопился. Ему некуда было торопиться. Дом был таким же пустым и безмолвным, как и он сам. Он вышел из школы. Небо было низким и серым, словно выкрашенным в цвет его тоски. Моросил противный, холодный дождь. Минхо застегнул свое пальто на все пуговицы, но от этого не стало теплее. Холод шел изнутри. Он не пошел домой. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту, по тем улицам, которые он не ходил целый месяц. Он знал, куда они его ведут. Туда, где все началось. И туда, где все закончилось. Его день рождения. Сегодня ему исполнилось восемнадцать. Самый ужасный день рождения в его жизни. Небо, и без того хмурое, окончательно нахмурилось, сгустившись в свинцовую, сплошную массу. Первые тяжелые капли упали на асфальт, оставив темные, расплывающиеся пятна. Затем еще, и еще. Ветер, до этого лениво шевеливший опавшие листья, резко усилился, завыв в телеграфных проводах с угрожающей нотой. В течение минуты безобидная морось превратилась в настоящую стену воды. Дождь хлестал почти горизонтально, подъехали и порывы ветра, заливая все вокруг. Он барабанил по крышам машин, смывая с них пыль, с силой шлепался о землю, поднимая в воздух мириады брызг. Минхо даже не попытался укрыться или ускорить шаг. Он лишь глубже засунул руки в карманы пальто и опустил голову еще ниже, подставив спину разбушевавшейся стихии. Вода тут же нашла малейшие лазейки: холодные струйки скатывались за воротник, пропитывали ткань формы под пальто, заливали ему в ботинки. Он промок насквозь почти мгновенно, но это было почти приятно. Физический холод как-то приглушал внутреннюю боль, отвлекал от нее. Он чувствовал себя частью этого шторма, таким же разбитым, промокшим до нитки и несущимся в никуда под напором невидимой силы. Фонари, зажгшиеся раньше времени в этот неестественно темный день, мерцали в водяной пелене, расплываясь в длинные, дрожащие полосы света. Минхо шел через пустеющие улицы. Люди попрятались по домам, в уютных кафе, под козырьками магазинов. Он был один на один со стихией и со своим горем. Его ноги, казалось, знали дорогу лучше него самого. Они обходили лужи, которых становилось все больше, сворачивали в знакомые переулки. Каждый шаг отдавался глухим эхом в его пустой груди. Он прошел мимо парка, где они однажды гуляли до рассвета, споря о чем-то бессмысленном и важном только для них двоих. Мимо заведения, где Хан впервые научил его затягиваться сигаретой, а он закашлялся до слез, а Хан смеялся своим тихим, бархатным смехом, похлопывая его по спине. И вот он уже на той самой улице. Узкая, мало кому известная лестница, ведущая вниз, в небольшой сквер, который днем был полон детьми, а по вечерам — такими же, как они когда-то, потерянными подростками. Их место. Место первой встречи. Минхо остановился у верха лестницы. Дождь не утихал, заливая ступени бурлящими ручейками. Он стоял так же, как и тогда, много лет назад: руки в карманах, плечи напряжены, взгляд, полный ненависти ко всему миру. Только тогда его ненависть была юной, показной, за ней скрывалась лишь неуверенность и жажда быть замеченным. А сейчас... сейчас это была настоящая, выжженная пустота. Его взгляд упал на ту самую ступеньку, вторую снизу. Ту, на которой сидел тогда он. Первый день встречи. Минхо, новичок в школе, уже успевший нажить себе врагов, стоял здесь, сжимая кулаки и мысленно посылая к черту всех подряд. А на ступеньках, чуть ниже, сидел парень. Стройный, в черном худи, натянутом на голову. Он курил, затягиваясь с таким видом, будто делал это с пеленок, и изредка отпивал из банки какого-то дешевого коктейля. Он смотрел на Минхо не как на диковинку, а с ленивым, почти научным интересом. — Чего встал как столб? Место свободно, — голос у него был неожиданно низким и спокойным. Минхо фыркнул, демонстративно отвернувшись. — Отвали. — Уже. Сижу, не двигаюсь, — парировал незнакомец. — А ты стоишь и портишь мне вид. Лучше бы присел. Или ушел. Но присел — вариант интереснее. — Минхо обернулся, готовый бросить ему в лицо очередную порцию злобы, но встретился взглядом. Глаза у парня были темными, почти черными, и в них читалась не насмешка, а какая-то усталая понимание. Что-то в Минхо дрогнуло. — Меня все задолбали, — хмуро бросил он, больше самому себе. — Присоединяйся к клубу, — тот хмыкнул и протянул ему банку. — Выпей. Говорят, помогает. Хотя врут, наверное. Минхо медленно спустился на пару ступенек и взял банку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Воспоминание было таким ярким, таким реальным, что Минхо физически почувствовал холод алюминиевой банки в руке и тот сладковато-горький вкус во рту. Он сглотнул ком в горле, который подступил внезапно и болезненно. Он медленно, будто спускаясь по ступеням собственного склепа, начал спускаться вниз. Вода хлюпала под его подошвами. Он дошел до середины лестницы и остановился, точно на том месте, где когда-то стоял, принимая из рук незнакомца банку с отравой, которая стала нектаром только потому, что ее подал он. Дождь продолжал хлестать, сливаясь со слезами на его щеках в один бесконечный, соленый поток. Он не пытался их смахнуть. Какой смысл? В ушах оглушительно бился ритм музыки, но сквозь него, сквозь шум ливня и вой ветра, прорвалось что-то еще. Тихий, едва уловимый, но до боли знакомый шепот. Он прозвучал не снаружи, а где-то глубоко в сознании, в самой раненой его части. — Минхо... Ли замер, перестав дышать. Сердце не заколотилось, нет. Оно, казалось, разом замерло, превратившись в глыбу льда у него в груди. Галлюцинация. Очередная. Они преследовали его каждую ночь, каждый тихий час. Голос в пустой комнате, шаги в коридоре, ощущение присутствия... Его мозг, не в силах смириться, раз за разом предательски подкидывал ему эти кусочки мозаики, которых больше не должно было быть. Он стиснул зубы, пытаясь вернуть себе контроль. Это не он. Его нет. Его больше нет. Но голос прозвучал снова. Чётче. Ближе. Прямо за спиной. — Минхо... Он был тихим, прозрачным, как будто его принес порыв ветра, но в нем была та самая, уникальная хрипотца, тот самый тембр, который он слышал во сне и наяву тысячи раз. Тот голос, что шептал ему нежности и смеялся, закинув голову. Минхо не оборачивался. Он боялся. Боялся обернуться и увидеть пустоту. Боялся, что этот хрупкий призрак звука рассыплется от одного его неверного движения. Он стоял, впиваясь взглядом в мокрый асфальт у своих ног, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не связанные с холодом. И тогда он почувствовал прикосновение. Легкое, почти невесомое, но совершенно отчётливое. Чьи-то пальцы коснулись его плеча, чуть выше локтя. Именно так всегда делал Хан. Короткое, скупое на ласку прикосновение, которым он привлекал внимание, поддерживал или просто проверял, тут ли он, реальный ли он. Минхо вздрогнул всем телом, как от удара током. Это было уже за гранью слуховых галлюцинаций. Его разум заходился в истерике, крича, что этого не может быть, но кожа, нервы, каждое волокно его существа кричало обратное. Это было осязаемо. Тактильно. По-настоящему. Он медленно, с невероятным усилием, будто поворачивая голову в застывшем бетоне, начал разворачиваться. Мир вокруг замедлился до немыслимой степени. Шум дождя превратился в глухой, монотонный гул, будто кто-то выключил звук у реальности. Каждое движение давалось с невероятным усилием, словно он вращал не свое тело, а многотонную каменную глыбу. Сердце, замершее было ранее, теперь принялось бешено колотиться, угрожая разорвать грудную клетку. Кровь стучала в висках оглушительным барабанным боем, заглушая все остальное. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда в жизни. Боялся, что за спиной — пустота, холодный ветер и насмешка его собственного воспаленного сознания. И в то же время безумно, истерично надеялся. Эта надежда была острой и болезненной, как лезвие. Плечо, тронутое призрачными пальцами, все еще пылало. Сначала в поле его периферийного зрения попали мокрые ступени, залитые водой. Потом — чьи-то ноги в промокших кедах, такого же темного цвета, какие всегда носил Хан. Минхо задержал на них взгляд, не в силах поднять выше. Он видел каждую каплю дождя на ткани, каждую ниточку. Стиснув зубы, он заставил себя поднять голову. Прямо перед ним, на ступеньке ниже, стоял он. Джисон. Он был без пальто, только в своей старой, черной школьной форме, которая тоже была мокрой насквозь и прилипла к телу. Волосы, темные и непослушные, были пропитаны водой и хаотично прилипли ко лбу и щекам. Но самое невыносимое — это было его лицо. Оно было бледным, осунувшимся, но живым. Совершенно реальным. На его ресницах дрожали капли воды, смешиваясь со слезами, которые текли по его щекам беззвучно, оставляя мокрые дорожки на холодной коже. Его темные, почти черные глаза, такие знакомые, такие бесконечно родные, смотрели на Минхо с такой болью, с такой бездонной тоской и нежностью, что у того перехватило дыхание. Он не был призраком. Он не был полупрозрачным видением. Он был плотным, настоящим. Дождь падал на него, стекал с его подбородка, с кончиков пальцев. От него исходил легкий парок на холодном воздухе. Они молча смотрели друг на друга сквозь пелену ливня. Минхо не мог издать ни звука. Его разум отказывался верить, анализировать, искать логику. Он мог только смотреть, впиваясь в каждую черту этого лица, которое, как он знал, больше никогда не увидит. Он искал подвох, искал признаки безумия, но находил только Джисона. Его Хана. Губы Джисона дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но не мог найти сил. Он просто стоял и плакал, беззвучно и горько, глядя на Минхо, как на свое самое большое сокровище и самое большое поражение одновременно. И в этот момент Минхо понял, что тоже плачет. Что слезы текут по его лицу ручьями, смешиваясь с дождевой водой, и сдерживать их нет ни сил, ни желания. Они стояли так, разделенные одной ступенькой и целой вечностью молчания, сквозь которое рубился только яростный стук дождя. Вода заливала им лица, стекала с подбородков, делая слезы невидимыми, но от этого они не переставали быть солеными и жгучими. Минхо чувствовал, как дрожь пробирает его изнутри — не от холода, а от колоссального напряжения, от разрывающей груди надежды, в которую он боялся поверить. Джисон первым нарушил тишину. Его голос прорвался сквозь шум ливня, тихий, хриплый, но абсолютно ясный, как единственная правда в этом безумном мире. — Не плачь, пожалуйста… — он произнес это так, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. — Мне невыносимо больно это видеть… Я… я хочу, чтобы ты был счастлив. Это было слишком. Слишком похоже на те слова, что он говорил в кошмарах Минхо. Слишком идеально для его больной фантазии. Разум, оглушенный горем, взбунтовался, пытаясь найти спасительную лазейку в этом безумии. — Ты мертв, — голос Минхо прозвучал грубо, сорванно, будто его гортань была усыпана битым стеклом. Он не узнал собственный звук. — Я не могу быть счастлив. Ты… ты первый, кто научил меня курить. Целоваться. Чувствовать… чувствовать себя нужным. И сам же отнял это всё у меня. Слезы хлынули с новой силой, болезненные, спазматические. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь болью вернуть себе связь с реальностью. Но реальностью был он — мокрый, дрожащий, смотрящий на него глазами, полными такой живой муки, что ее невозможно было сымитировать. Джисон, не говоря ни слова, сделал шаг вперед. Медленно, будто боясь спугнуть, он поднял руку. Его пальцы, холодные от дождя, дрожали. Он мягко, с бесконечной нежностью, прикоснулся к щеке Минхо. Кожа к коже. Настоящее, теплое, пусть и промокшее до нитки, прикосновение. Большим пальцем он провел по скуле, смывая струйки воды, в которых тонули слезы. Минхо замер. Его дыхание перехватило. Это было не воображение. Это было. Он чувствовал каждую шероховатость его кожи, каждую каплю влаги. — Котёнок… — прошептал Джисон, и это старое прозвище, которое никто, кроме него, не использовал, прозвучало как заклинание. — Я перед тобой стою. Живой. Клянусь тебе, это я. Минхо молчал, его разум метался в клетке, которую сам себе и построил. Тогда Джисон, не отводя влажного, умоляющего взгляда, другой рукой начал расстегивать пуговицы на своем мокром пиджаке. Пальцы плохо слушались его, скользили. Наконец, он с трудом стянул пиджак, под ним была тонкая белая рубашка, моментально промокшая и ставшая полупрозрачной. Он, не колеблясь, стал закатывать рукав. Сначала показалась кожа запястья. А на ней… шрамы. Не призрачные следы, не порождение больного воображения. Настоящие, багрово-синие, еще свежие, но уже затянувшиеся рубцы. Длинные, неумелые, пересекающие тонкую кожу венами. Следы от ножа. Следы, которые должны были стать последними. — Видишь? — голос Хана срывался, в нем читалась своя боль, свой ужас от того, что он совершил. — Они почти зажили… но они здесь. Я… я не умер. Не совсем. Он отпустил рукав и потянулся к шее, развязывая промокший, темный шарф. Тот самый шарф. Минхо узнал бы его из тысячи. Тот самый, что пах им — смесью сигаретного дыма, дешевого парфюма и чего-то неуловимого, что было просто Ханом. — Помнишь? — Джисон протянул ему шарф, и его пальцы снова ненадолго коснулись руки Минхо, посылая новый разряд тока по коже. — Я отдал его тебе… на третий день. Ты говорил, что у тебя мерзнет шея. В памяти Минхо всплыло то утро. Холодное, солнечное. Хан, сняв с себя этот еще теплый шарф, намотал его ему на шею, грубовато потрепав по волосам. «Носи, а то заболеешь, котенок, а за тобой ухаживать мне». — Ты умер, — повторил Минхо, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только отчаянная, детская мольба. — Не ври мне… пожалуйста. Я схожу с ума. Я не вынесу, если это сон. — Минхо, нет… — Джисон качнул головой, и с его мокрых волн слетели брызги. — Я клянусь тебе… Ты можешь… можешь позвонить в больницу, подойти к любому врачу, и они скажут тебе… Скажут, что Хан Джисон выписался две недели назад. Клянусь тебе! Последние слова прозвучали как надрыв, как последний аргумент, после которого уже не оставалось сил. И в этот миг что-то в Минхо надломилось. Та самая стена, что защищала его все эти недели, рухнула, рассыпалась в прах. Он не думал больше ни о чем. Ни о логике, ни о реальности, ни о том, что это может быть сон. Он видел перед собой того, кого оплакивал. Слышал его. Чувствовал. С тихим, сдавленным звуком, похожим на стон раненого зверя, он рухнул вперед. Его руки с невероятной силой, словно боясь, что он исчезнет, обвили Джисона, вцепились в мокрую ткань его рубашки, прижали к себе. Он уткнулся лицом в его мокрое плечо, и его тело содрогнулось от беззвучных, мучительных рыданий. Это были слезы всего месяца отчаяния, всей боли, всего страха. Он плакал, как ребенок, потерявший и вдруг нашедший самое дорогое, не в силах вымолвить ни слова, только держась за него так, как будто от этого зависела его жизнь. Джисон замер на мгновение, а затем его руки тоже обняли Минхо, крепко, уверенно, по-настоящему. Он прижал его к себе, закрыл глаза, и его собственные слезы смешались с мокрыми волосами Минхо. Он что-то шептал ему на ухо, тихие, успокаивающие слова, которые тонули в шуме дождя, но смысл их был ясен и без слов. Это были слова прощения, тоски и обещания больше никогда не уходить. Они стояли посреди лестницы, под проливным дождем, два промокших, разбитых мальчика, нашедшие друг друга в самом эпицентре кошмара. И для Минхо в этот момент не существовало ничего, кроме этого объятия, кроме этого дыхания на своей шее и стука сердца другого человека, которое билось в унисон с его собственным разрывающимся от переизбытка чувств сердцем.