Nocturne

Неделя. Понедельник. На уроке истории Уэнсдей заняла место в последнем ряду, хотя её обычное — в первом, прямо перед кафедрой Ларисы. Она уставилась в окно, будто изучая узоры на стекле с фанатичным интересом. На все прямые вопросы отвечала односложно, глядя куда угодно, кроме светлых, изучающих глаз преподавателя. Лариса не настаивала. Вторник. В столовой Уэнсдей, завидев входящую директрису, сделала вид, что ей срочно нужно переговорить с Юрием и моментально растворилась в толпе. Лариса, остановившись у их стола, лишь подняла бровь, глядя на её отступающую спину, и продолжила свой обход. Wednesday. Лариса ждала её после лекции по криптозоологии, опершись о косяк двери. «Аддамс, ко мне в кабинет. Обсудим ваше эссе». Уэнсдей, не поднимая глаз, пробормотала что-то о срочной консультации у доктора Эпплбэма по поводу «остаточных мигреней» и была такова. Четверг. Лариса перехватила её в библиотеке, в глухом проходе между стеллажами с запрещённой литературой. «Бегство — это не стратегия, Уэнсдей. Мы должны поговорить». Та, прижав к груде старых фолиантов, ответила, глядя куда-то в область её горла: «Не сейчас. Я не готова». И, воспользовавшись её секундной задумчивостью, юркнула в соседний проход. Пятница. Они буквально столкнулись нос к носу в оранжерее. Уэнсдей отшатнулась, как от удара током. В её глазах читалась паника дикого зверя в западне. Лариса выдохнула. Взгляд её смягчился. Она не стала делать ни шага вперёд. «Хорошо, — тихо сказала она. — Я не буду преследовать. Но помни: Дверь всегда открыта». Она развернулась и ушла, оставив Уэнсдей одну среди шелестящих хищных растений. За неделю они не обменялись ни одним прямым взглядом. Стены, которые рухнули в ту ночь в её апартаментах, были выстроены заново, став выше и неприступнее. Но теперь обе знали, что за ними скрывается. Кульминация наступила в воскресенье. Неделя давила на Уэнсдей свинцовой тяжестью. Каждый взгляд, брошенный ей вслед, каждый шёпот за спиной казался ей отголоском того ужаса из «Барокко». Она шла по главному коридору, стараясь держаться ближе к стене, её пальцы бессознательно сжимали ремень портфеля так, что костяшки побелели. Она смотрела прямо перед собой, но на самом деле ничего не видела, погружённая в водоворот собственных мыслей, стыда и невыносимой путаницы чувств к женщине, которая видела её такой... разобранной. Кто-то из первокурсников, заигравшись, нечаянно толкнул её в спину. Это стало последней каплей. Уэнсдей вздрогнула, как от удара током, и резко обернулась, её глаза, полые и испуганные, метнулись по сторонам, ища угрозу. Она готова была или ударить, или бежать. Толпа студентов вокруг внезапно показалась ей враждебной, душной ловушкой. И в этот момент из этой толпы, словно ледокол, выплыла Лариса Уимс. Она не шла — она наступала. Её лицо было невозмутимым, но в глазах горела стальная решимость. Она не сказала ни слова. Она просто протянула руку, и её пальцы, твёрдые и холодные, сомкнулись вокруг запястья Уэнсдей. Уэнсдей попыталась вырваться, инстинктивный порыв, но хватка была подобно тискам. — Идём. — голос Ларисы прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что он перекрыл гул толпы. И она потащила её за собой. Не грубо, но и не позволяя возразить. Уэнсдей, ошеломлённая, с пылающими щеками от унижения и странного облегчения, почти бежала рядом, пытаясь поспевать за её длинными, уверенными шагами. Студенты расступались перед ними, как перед бури. Она захлопнула дверь своего кабинета, повернула ключ с щёлчком, изолируя их от внешнего мира. Звук был окончательным, как падение гильотины. Тишина. Гулкая, давящая. Лариса отпустила её руку и, не глядя на неё, прошла к своему креслу за массивным дубовым столом. Она села, сложила руки на столешнице и уставилась на Уэнсдей. Уэнсдей стояла посреди кабинета, дыша часто и прерывисто, как загнанное животное. Она не смотрела на Ларису, её взгляд блуждал по полкам с книгами, чучелам редких существ, строгим линиям интерьера. — Неделя, — начала Лариса. Её голос был ровным, без эмоций. Просто констатация факта. — Семь дней. Вы делаете вид, что я невидимка. Вы прячетесь, увидев меня за сто ярдов. Вы изобретаете немыслимые маршруты по замку, лишь бы избежать встречи. Вы даже провалили тест по антидотологии, Аддамс. ПРОВАЛИЛИ. Объясните мне это. Сейчас. Уэнсдей сглотнула. Её голос прозвучал хрипло, сорвавшись. — Я не... Я не знаю, о чём говорить. — О правде! — Лариса не повысила голос, но каждое слово ударило, как хлыст. — О том, что происходит у вас в голове! Вы думаете, я не вижу, как вы сжимаетесь в комок при каждом неожиданном звуке? Как вы смотрите на каждого мужчину в этом замке с немым ужасом? Ты пережила всё это и позволяет управлять этому собой дальше! После всего, что было! — А что было? — вдруг выкрикнула Уэнсдей, и её голос сорвался на высокой ноте. Она, наконец, посмотрела на Ларису, и в её глазах стояли непролитые слёзы ярости и стыда. — Что было, мисс Уимс? То, что вы меня спасли? Или то, что произошло потом, у вас в апартаментах? Какая часть этого должна была всё исправить? Она сделала шаг вперёд, её руки сжались в кулаки. — Вы видели меня сломанной! Вы видели меня... нуждающейся! Вы прикоснулись ко мне, и я... — она замолчала, с трудом переводя дыхание. — А наутро я проснулась, и мир не изменился. Я — не изменилась. Вот только я передала все свои принципы за сутки! Стыд никуда не делся! Он стал только тише и грызёт изнутри. И я не знаю, как теперь смотреть на вас! Потому что вы это видели! Всё! Лариса выслушала её, не двигаясь. Затем медленно поднялась из-за стола. Она обошла его и остановилась перед Уэнсдей, не вторгаясь в её пространство. — Я видела не сломанную девочку, — тихо, но чётко сказала она. — Я видела самую сильную и отважную женщину из всех, кого мне доводилось знать. Я видела, как ты сражаешься. Как ты, даже будучи под воздействием той дряни, пыталась сохранить контроль. Как ты позволила себе довериться мне. Это не слабость, Уэнсдей. Это невероятная сила. А то, что произошло потом... это было не «исправление». Это было продолжение. Подтверждение того, что твоё тело, твои чувства снова принадлежат тебе. И что ты можешь использовать их для чего-то хорошего. Для себя. Она сделала паузу, давая словам проникнуть внутрь. — Ты избегаешь меня, потому что боишься, что я напомню тебе о твоей уязвимости. Но я — единственный человек в этом замке, который видел её и не воспользовался ею. Который принял её. И который готов сражаться с твоими демонами плечом к плечу. Но я не могу сделать это, если ты продолжаешь убегать. Лариса посмотрела на неё с вызовом. — Так что решай прямо сейчас. Или ты открываешь эту дверь и продолжаешь свой путь в одиночку, с этим грузом. Или ты остаёшься здесь, и мы начинаем убирать этот бардак в твоей голове по кирпичику. Выбор за тобой. Всегда был. Тишина в кабинете стала ещё громче, наполненная биением двух сердец — одного сокрушённого, другого — ожидающего. Кажется даже сама тишина поверила в то что надо было тихо повеситься в ванной. Слова Ларисы повисли в воздухе, тяжёлые и безвозвратные, как приговор. Уэнсдей стояла, опустив голову, её плечи были напряжены под грубой тканью школьной рубашки. Она медленно, будто против своей воли, покачала головой. Не в отрицание. Скорее, от невозможности вынести тяжесть этого выбора. — Я... — её голос сорвался, превратившись в едва слышный, стыдливый шёпот. Она говорила не в пространство, а в незаправленный воротник своей же рубашки. — Я не провалила его... намеренно. Её пальцы, тонкие и бледные, с нервной одержимостью принялись теребить мятый край подола, скручивая его в жгутик и снова расправляя. — Я села. Думала... сейчас просто отвечу. Я же всё знала. — она замолчала, сглотнув ком в горле. — Но я увидела вопросы... и буквы поплыли. Они стали похожи на... на те знаки, что были на ящиках в той комнате. За той дверью. И я... я перестала дышать. В ушах зазвенело. Я не могла вспомнить ничего. Вообще ничего. Даже своего имени. Она рискнула поднять на Ларису взгляд, полный такого мучительного стыда, что его было больно видеть. — Вся эта неделя... я пыталась забыть. Зарыть это глубже. Знаете... Это не секреты... их можно просто закопать как свежий труп... это... мне не хватило бетона чтобы залить его могилу.. Он... этот тест... он всё вытащил наружу. Я сидела и понимала, что я снова там. Я не здесь, в классе. Я там. И от этого... я не смогла написать ни строчки. Она замолчала, исчерпав свой жалкий запас слов, словно никогда не читала что-то сложнее азбуки и снова уставилась на свои пальцы, яростно мнущие ткань, как будто это была единственная реальная вещь в мире. Лариса не двинулась с места. Она не вздохнула с раздражением, не начала читать нотацию. Она медленно, давая Уэнсдей возможность отпрянуть, опустилась на одно колено перед ней, чтобы оказаться на одном уровне, но не выше. Она не стала прикасаться к её лицу или пытаться обнять. Она просто бережно протянула руку и накрыла ею её пальцы, всё ещё сжимающие рубашку. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. Уэнсдей вздрогнула, но не отдернула руку. Лариса мягко разжала её пальцы, освобождая измятую ткань, и подняла её кисть к своим губам. Она не смотрела Уэнсдей в глаза, а смотрела на её руку — на тонкие, изящные костяшки, на синеватые вены под бледной кожей. И затем, очень тихо, почти беззвучно, она прикоснулась губами к каждой костяшке по очереди. Это были не страстные поцелуи. Это были печати. Заклинания. Акты абсолютного принятия. Уэнсдей замерла, её дыхание застряло в горле. По её руке пробежала дрожь. — Я понимаю, — прошептала Лариса её пальцам, её тёплое дыхание касалось кожи. — Это нормально. Так бывает. Это не слабость. Это память тела. С ней нужно договариваться, а не убегать от неё. Она подняла на Уэнсдей взгляд, и в её обычно холодных глазах было столько неподдельной, суровой нежности, что смотреть на это было почти больно. — Я помогу тебе, — сказала она, и в этих словах не было ни капли сомнения. Это был факт. такой же неоспоримый, как смена времён года. — Мы будем договариваться с ней вместе. Я научу тебя. Я никуда не тороплюсь. Она снова опустила её руку, но не отпустила её, а просто держала в своей, твёрдой и надежной. — Первый урок: дыши. Со мной. Сейчас. Глубокий вдох. — И она сама продемонстрировала, медленно набирая воздух в лёгкие. Уэнсдей, всё ещё загипнотизированная, послушно, с небольшой задержкой, повторила. Её взгляд был прикован к их соединённым рукам, к тому якорю, который не давал ей унестись в пугающие воспоминания. Впервые за всю неделю стена вокруг её сердца дала не трещину, а тихий, едва слышный вздох облегчения.