Безнадежность

Комната пахла старыми книгами, дорогим коньяком и пудрой «Poudre de Riz» — тем самым ароматом, что сводил его с ума. Здесь, на скрипучих половицах тайных апартаментов, заколдованных на неприметность, не существовало ни Гарри Поттера, Героя войны, ни Нарциссы Малфой, светской львицы и верной жены. Существовали только он и она. Голод и забвение. Его губы жадно приникали к ее шее, к той самой точке под мочкой уха, от которой она тихо стонала, запрокидывая голову. Ее пальцы, длинные и холодные, впивались в его плечи, срывая с него рубашку. Его руки стягивали с ее бедер последние преграды — шелковые трусики, которые упали на пол бесшумным облачком. Он откинулся, чтобы смотреть. Смотреть на нее: растрепанную, румяную, с темными глазами, расширенными от желания. Ее грудь высоко вздымалась в такт частому дыханию. Он положил ладонь ей между ног, и его дыхание перехватило. Она была уже настолько влажной, что его пальцы легко скользнули вглубь, встречая бархатистое, пылкое тепло. Она застонала глубже, ее бедра сами собой двинулись навстречу его ладони, ища большего давления, более глубокого касания. Он чувствовал, как трепетали ее внутренние мышцы вокруг его пальцев, как она вся отдавалась этому первому, интимному прикосновению. Ее пальцы вцепились в его волосы, не больно, но требовательно. — Гарри… сейчас же, — его имя на ее устах звучало как заклинание, как молитва и как проклятие одновременно. Он не заставил себя ждать. Руководствуясь слепым, животным инстинктом, он приподнял ее бедра, наклонился, и одним уверенным, но не резким движением вошел в нее. Ее влага обожгла его, а ее внутренности сжались вокруг его члена с такой силой, с такой обжигающей, влажной теснотой, что у него потемнело в глазах. Она была невероятно тугая и в то же время бесконечно податливая, обволакивающая его со всех сторон, как самая нежная, горячая ловушка. Он чувствовал каждую ее складку, каждую трепетную вибрацию внутри себя. Он замер на мгновение, давая ей и себе привыкнуть к этому чувству полного, почти болезненного слияния, к этому сладостному давлению. Он смотрел ей в глаза, широко раскрытые, в которых плескалась та же смесь шока, стыда и неутолимой жажды. А потом он начал двигаться. Медленно поначалу, вымеряя каждый толчок, каждый уход на почти невыносимую глубину, до самого дна ее матки. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, пятки уперлись ему в ягодицы, притягивая его еще ближе, еще глубже с каждым движением. Ее тихие стоны превратились в прерывистые, хриплые всхлипы, смешанные с его тяжелым дыханием. Воздух наполнился влажным звуком их тел — смачным, откровенным и невероятно возбуждающим. Он ускорялся, теряя контроль, теряя себя в ритме, который диктовали их тела. И вот тогда ее руки скользнули у него по спине, и он почувствовал, как ее короткие, ухоженные ногти мягко впились в его кожу, оставляя на ней длинные, горящие полосы. Это не была боль — это было заострение ощущений, якорь, который не давал ему уплыть в небытие, возвращал к осознанию того, в чьих объятиях он находится. Каждая царапина была молчаливым клеймом, знаком ее одобрения, ее собственной потери контроля. Он двигался все быстрее и жестче, чувствуя, как нарастает знакомое, неотвратимое давление внизу живота. Ее тело затрепетало под ним, внутренние мускулы влагалища сжались вокруг его члена в судорожном, спазмирующемся, пульсирующем ритме, выжимая из него последние капли самообладания. Она крикнула, закусив губу, чтобы заглушить звук, но это был полный, безудержный крик наслаждения, ее ногти впились в него глубже. Это стало его последней точкой невозврата. Кульминация накатила на него сокрушительной волной, вырывая из груди низкий, сдавленный стон. Он погрузился в нее до самого предела, чувствуя, как его собственное тело бьется в конвульсиях, как из него вырываются мощные толчки, выплескивая в ее сжимающуюся, горячую плоть все напряжение, всю тоску, все отчаяние этих тайных встреч. Мир сузился до белого шума в ушах, до ощущения ее трепещущего, влажного тела под ним и до сокрушительной волны чистого, животного удовольствия, смывающей все мысли. Он рухнул на нее, заслонив собой, чувствуя, как ее сердце колотится в унисон с его собственным. Они лежали так, сплетенные, липкие от пота, пахнущие друг другом и сексом. А потом — тишина. Только прерывистое дыхание и медленное остывание кожи. Он почувствовал, как из-под его тела она стала выскальзывать — не физически, а как бы душой. Он поднялся, давая ей пространство, и смотрел, как она молча, с привычной, ледяной грацией, поднимается и натягивает шелковый халат, скрывая следы его ладоней, его поцелуев, его страсти. В этом простом действии был весь приговор. Он оделся, и ткань рубашки больно терла свежие, жгущие царапины на спине. Он подошел к ней, взял ее руку и поднес к губам. Не поцеловал. Просто почувствовал на мгновение тонкую, почти невесомую кость запястья, биение крови под кожей. Их взгляды встретились. В ее синих, бездонных глазах он прочел то же самое: безумную страсть, горькую нежность и бездну сожаления. Это была самая честная минута между ними за все время. «До свидания, Гарри», — прошептала она, и это прозвучало громче любого крика. Он вышел на ночную улицу, и холодный воздух обжег легкие. Он шел домой, к Джинни, к теплу камина и смеху детей, с ощущением осколков под кожей. Каждое движение отзывалось болью царапин на спине — чувственным, пронзительным и бесконечно горьким напоминанием. Это не было раскаянием. Это было чистое, хрустальное, режущее стекло осознания того, что некоторые побеги ведут не к свободе, а в идеальную, прекрасную тюрьму.