Жадность

      Ночь выдалась душной. На поляне, на которой они разбили лагерь, не шевелилась ни листва, ни трава. Огонь спокойно мерцал под слоем пепла в почти затухшем костре. Даже полупрозрачные облака, казалось, спали в небе.       Алистер не мог заснуть.       Вставая, он на мгновение задержал руку на мече, лежавшем под плащом, но не взял его, пальцы сами отказались сжиматься. Он ничего не боялся здесь: ни разбойников, ни зверей. Окрест было тихо. К тому же в последнее время он совсем не испытывал страха, и защищать себя ему не хотелось.       За редколесьем на краю поляны текла порожистая речушка. Когда они с Элиссой набирали воду для ужина и мытья, то заметили ниже по берегу необычный камень — длинный, ровный и гладкий, словно обтёсанную колонну бросили зарастать землёй и мхами.       «Живописное место для мрачных мыслей», — сказала Элисса. Наверное, она пошутила.       Он сел на высокий край камня, посмотрел, как под порогом пузырится белёсая в косых лучах луны вода, глубоко вдохнул травянистый речной запах.       Закрыл глаза. Андрасте и все приспешники её, ему было так плохо.       Вокруг него день за днём были люди, они озабоченно обсуждали дела, он что-то отвечал, если на него оборачивалась Элисса, они иногда улыбались, и погода благоволила им в пути до Редклифа. Он будто покрылся слюдяной скорлупой. Под ней, внутри него, по-настоящему, было обжигающе холодно, темно, пусто. Одиноко. Будто то, что он прожил в последние месяцы перед Остагаром, он украл, за ним гнались и настигли, вырвали из тёплых объятий, раздели, высекли и бросили в ледник. На самом деле всё было, конечно, иначе — ведь уцелели только он и Элисса, которая знала этому цену, — а он всё равно не переставал себя жалеть. Он захлёбывался жалостью, как обиженный ребёнок. Так было всегда: он ошибался, делал недостаточно или не делал вообще ничего, потом страдал, как если бы его наказывали. Никто не нуждался в том, чтобы его наказывать. Он просто пожинал плоды собственной никчёмности. Старайся он усерднее и будь смелее, он не потерял бы тех, кого любил. Он лучше бы умер сам. Он охотно бы поменялся. Он этого хотел.       Среди товарищей и рядом с Дунканом, великодушно разрешавшим ему быть собой, Алистер понемногу забывал, каково об этом думать, но, похоже, забыть было нельзя, если один раз почувствовал… Хотя никогда раньше он не чувствовал, что настолько сильно не хочет жить. Нет, он не то что не хотел жить — он очень хотел умереть. Умереть не во сне, не в бою, не по злосчастью; он очень хотел убить себя. Мысль, что он этого хочет и готов к этому, была ясной и поэтому по-своему приятной. Из всех мыслей, крутившихся в его голове после Остагара, она единственная не раздражала его и не причиняла ему боли. Мягкая, успокаивающая решимость убить себя значила, что он мог сбежать из неисправимого кошмара. Смерть избавила бы его от мук потери, и смертью он заплатил бы за то, что слишком жаден и слаб, чтобы их вынести.       Он обещал не расстраиваться. Получилось, что бессовестно солгал. Слёз у него быстро не осталось. Теперь, вспоминая, что Дункана он больше ни найдёт, как бы ни искал, Алистер лишь сухо задыхался, как оглушённая рыба.       — Эй. Ты меня напугал.       Проходя мимо, Элисса укоризненно хлопнула его по плечу. Когда Алистер открыл глаза, она уже стояла перед ним, наклонившись вниз. От её расплетённых волос пахло дымком и собачьей шерстью.       — Прости. — Он отвернулся и по привычке неловко потёр загривок. — Как ты меня нашла?       — А ты прятался, что ли? — спросила Элисса тусклым голосом. — Я не искала. Я слышала, куда ты пошёл. Подождала, а тебя нет и нет.       — Всё в порядке. Просто задумался тут… на свежем воздухе.       Она села на камень боком — на приличном, кстати, расстоянии, — и молча впилась в Алистера взглядом. Элисса была его ровесницей, но странным образом казалась и младше, и гораздо старше. Её по-детски большие и яркие глаза часто выражали какое-то старушечье утомление. Не все взрослые люди, которых встречал Алистер, смотрели на мир с таким разочарованием.       Не все из них в одночасье лишились семьи и дома, как Элисса. Ему опять стало стыдно, что однажды он посмел упустить это из виду.       — Всё о том же?       — Что?       — Думаешь всё о том же?       — Почти, — неискренне ответил он. — Пытаюсь о другом, но… Днём ещё терпимо. Можно отвлечься. А когда все затихают…       Она закивала:       — Знаю. Я поэтому начала спать с Мюрен. С мабари — значит, не один.       — Тебе полегчало… со временем? — спросил он. — Прости, если…       — Не извиняйся, — Элисса запрокинула голову назад, не сводя с него глаз. — Непонятно, полегчало или нет. Мне лучше, чем было до Остагара, только потому, что я мечтаю прирезать Хоу. Мысли крутятся вокруг него, как отравленные крысы. Словно я в него влюблена. Омерзительно. Иногда думаю о брате, чтоб не помешаться. Я верю, что он жив… мой несносный старший братик. — Она наигранно улыбнулась. — Напомни, у тебя есть кто-нибудь?       — Нет, — сказал Алистер очень тихо, однако это короткое слово ужасно ожгло рот, будто он говорил через разбитые зубы. — У меня никого не было до… и теперь… снова… — Она почему-то смотрела, не моргая, и он вдруг решился сказать ей то, что наверняка не стоило говорить: — Есть ты. Я живу из-за тебя. Но ты не… Я же тебе не… Ты смогла бы дальше сама, если бы я…       Удивительно, но она уловила, к чему он ведёт, и её лицо ошеломлённо перекосилось.       — Заткнись! Замолчи сейчас же! Ты что, совсем дурак? Сам просил не бросать тебя одного! И думаешь, что можешь меня бросить?..       — Я не…       — Я не хочу оставаться одна посреди этого дерьма! — яростно выпалила Элисса, вскакивая на ноги. — Как я… смогу сама? Можешь меня ненавидеть, я не разрешаю… я запрещаю тебе думать о… о чём ты там думаешь, придурок!       Прежде, чем она закрылась руками, Алистер увидел, что слёзы у неё, как и у него, высохли изнутри. Она тоже едва дышала, но не плакала, а за слюдой её горя было мутно и тревожно, и она не замечала сквозь эту пелену, как нежна и бережна с ней Лелиана — с такой подругой она не осталась бы одна. Если из всех, кто окружал Элиссу, полуслепой взгляд её девичьих глаз выбрал именно его, он не имел права её бросать. Он должен был благодарить её за честную брань, которой она его отрезвила. Алистер был более чем благодарен. В тот момент он впервые восхитился ей до того, что кровь застучала в висках.       — Хорошо, — сказал он, говорить, когда она не смотрела, было проще, — пока я тебе нужен, я не буду об этом думать. Я… не совсем дурак, Элисса.       Она фыркнула и протянула ему левую руку, всё ещё закрываясь правой.       — А я страшно жадная, представь себе. Мне близкие всегда нужны.       Тогда она предложила представить, но потом показала. Он ни разу ей не возразил.