Тёмное искушение

      Когда в сумрачном, мрачном зале прозвучало последнее слово Малфоя — то самое, что он, без сомнения, прокрутил в голове десятки раз, — в воздухе повисла гробовая тишина. Словно шалуны, внезапно притихшие под строгим взглядом учителя, замерли мужчины и женщины, юноши и девушки. Но взгляд Тома не отрывался лишь от одного человека. На его языке уже вертелся приказ, готовый медленно, но верно пробежать табуном ледяных мурашек по спинам большинства присутствующих. Но только не по спине Поттера, который в это время выводил пальцем на пыльной поверхности причудливые острые узоры.       Всё внимание Тёмного лорда было приковано к тому мальчишке, что двенадцать лет назад сказал заветное «да». Тогда, услышав это слово, Том не мог поверить своей удаче… Его злейший враг добровольно, с покорностью переходил на его сторону — без истерик, без угроз, без искушений.       Реддл будто вновь видел тот вечер: перед ним стояла фигура в помятой форме Гриффиндора, грудь тяжело вздымалась, выдавая волнение, которое, впрочем, не читалось в глазах. Уже тогда первокурсник сумел заинтересовать частицу души Тома — его крестраж. Поттер просто ответил: «Я согласен…» — и смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. Любому другому Том выколол бы их за такую наглость. Но не эти великолепные, большие зелёные глаза, когда-то скрытые за уродливыми стеклянными линзами. Глаза, что с лёгкостью могли околдовать — то огнём, то ледяным холодом.       Реддл наблюдал за своей марионеткой с холодным, хищным интересом. Поттер рос и шёл по намеченному плану — до тех пор, пока не грянул суд. И вот его судили так, словно он и был самим Волан-де-Мортом — монстром, которого следовало не просто запереть в клетку, но немедленно лишить жизни.       Под личиной какой-то мелкой сошки Том присутствовал на процессе, с насмешкой наблюдая, как Поттер дрожит, будто осиновый лист, но упрямо стоит на своём. Глупый мальчишка… В толпе любопытных британцев Реддлу удалось разглядеть его приятелей — грязнокровку и предателя крови. По мнению Тома, они были недостойным окружением для представителя одного из древнейших родов. Пусть даже мать Поттера и была магглорождённой, она стала исключением — и заслужила его искреннее уважение. Пусть и посмертное.       Когда Поттера напоили сывороткой правды и начали допрашивать о нападении дементоров в магловском районе, он говорил и говорил то, что никто не хотел слышать: если стражи Азкабана свободно разгуливают где им вздумается, то как можно доверять Министерству магии, утверждающему, что всё под контролем?       Но Тома интересовал другой вопрос — тот, которого изначально не должно было быть в допросе. Однако благодаря стараниям Барти его озвучил сам судья, лишь скептически изогнув бровь, но не став пропускать реплику:       — Вы хотите убить Того-Кого-Нельзя-Называть?       Зал замер в ожидании ответа. И тут острые черты лица Поттера словно смягчились, сжатые в бессильные кулаки пальцы разжались. Он спокойно, почти отстранённо ответил:       — Нет. Не хочу.       Том замер. Дыхание спёрло в груди на мгновение — одно-единственное, выхваченное из времени, пока зал взрывался ропотом, а затем и яростными криками. Проклятия, оскорбления, гнев — всё это обрушилось на того, кого лишь мгновение назад толпа готова была носить на руках как героя, спасителя, свою последнюю надежду.       Но Поттер не согнулся. Не отступил. Даже когда увидел разочарование в глазах тех, кого называл друзьями. И в этот миг Том с холодной, почти бесчеловечной ясностью осознал: он не знал Гарри Поттера. Он знал лишь то, что мальчишка давал ему увидеть.       Лёгкий кивок Люциусу — и тот вступил в игру. Речь Малфоя лилась, как яд, обволакивая факты, подменяя смыслы. Железобетонные аргументы, свидетели, подобранные с особой тщательностью, — у суда не осталось ни единого шанса вынести обвинительный приговор.       Но отпускать Поттера к магглам или Уизли теперь означало подписать ему смертный приговор. И Реддл, не колеблясь, отдал приказ: выкрасть. Спрятать там, где никто не найдёт.       Так, выйдя из Министерства, Гарри Поттер бесследно исчез.       А народ погрузился в панику. Если раньше крах мира казался избежным, то теперь нужен был тот, кто примет на себя эту ношу...       И взоры обратились к Невиллу Долгопупсу. Сирота. Гриффиндорец. Но одинокий, неуверенный в себе юноша, выросший с жабой и растениями в качестве единственных друзей. Его не растили героем. Он не знал, как им быть.       Прошла неделя. Только тогда Том решился навестить узника в поместье Гонтов — старом, мрачном, пропитанном столетиями скорби и смерти. Стены здесь помнили ужас, шептали его в тишине.       Но Поттер, как всегда, умел удивлять. Вместо страха или отчаяния — почти вызывающее спокойствие. Он чувствовал себя если не как дома, то… уверенно. И когда Том вошёл, Гарри поднял взгляд и задал всего один вопрос, обжигающе простой:       — Что будет дальше?       Дальше был Снейп. Его холодный ум, знание древнейшей магии и доступ к Распределяющей шляпе. Потребовалось не просто убеждение — манипуляция, тонкое вмешательство в древние чары. Но цель оправдывала средства: Поттер должен был оказаться там, где ему было предназначено быть. Не в Гриффиндоре, где царили братство и огненная прямота. На Слизерине.       Змеиный факультет не стал бы ему домом. Но стал школой. Школой масок, интриг, умения скрывать и менять личины. К шестому курсу Поттер уже носил Тёмную метку — не как клеймо, а как знак выбора. К седьмому — перестал скрывать. Он бросал её открыто в лицо другим, вызывающе, провокационно. И в его глазах горел уже не свет борьбы за добро, а холодное пламя принятой судьбы.       И к чему же это привело в итоге? К тому, что Том, откинувшись в кресле, откровенно, без тени смущения, рассматривал Поттера. Его взгляд скользил по отточенным скулам, вьющимся тёмным волосам, тонким запястьям, видневшимся из-под рукавов мантии. Касался, ласкал, изучал — будто перед ним была не живая душа, а сложная и прекрасная картина, которую он имел право разглядывать сколь угодно долго.       В зале стояла гробовая тишина. Никто не смел пошевелиться, все взгляды были опущены в стол, будто присутствующие стали свидетелями чего-то глубоко интимного, неприличного, нарушающего все неписаные правила. Даже Драко, сидевший рядом с Поттером, казалось, съёжился, стараясь стать как можно меньше, невидимее, лишь бы не привлекать к себе внимания.       А Поттер… Поттер медленно поднял усталые, затемнённые глубиной взгляда глаза. Том коротко хмыкнул — он понял. Гарри не успел переодеться после смены. Под чёрной мантией угадывался больничный халат лимонного цвета, кричаще-яркий, неуместный здесь, в этом мрачном кабинете, среди тёмного дерева и старинных книг. И почему-то именно это — этот контраст, эта деталь — вызывала в Томе острое, почти болезненное чувство. Нежность? Раздражение? Жажда обладания? Он и сам не мог определить.       Поттер провёл языком по искусанным, слегка припухшим губам. Реддл замер, следя за этим движением, и внезапно осознал, что в комнате стало невыносимо душно. Жар разлился по жилам, сфокусировавшись где-то в районе солнечного сплетения.       — Свободны, — прозвучало его собственное слово, холодное и отточенное, как лезвие.       Зал мгновенно опустел. Стулья заскрипели, шаги заторопились к выходу — никто не хотел задерживаться ни на секунду дольше необходимого. Остался только Поттер. Он не двинулся с места, продолжая сидеть и смотреть на Тома в упор — вызовом, усталостью, молчаливым вопросом.       Том снова хмыкнул, про себя, уже утверждаясь в мысли, что люди не меняются. Сколько сил это ему стоило… Сколько интриг, давления, тончайших манипуляций пришлось пустить в ход, чтобы этот упрямый гриффиндорец (бывший гриффиндорец?) смог отучиться на колдомедика. Чтобы прошёл практику. Чтобы получил ту самую должность в больнице Св. Мунго, с которой теперь являлся прямо со смены, в этом нелепом лимонном халате.       И ради чего?       Ради вот этого взгляда.       Ради этого тихого противостояния.       Ради того, чтобы он был здесь...       Гарри, словно читая его мысли, приподнял взгляд. Его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой — нарочито спокойно, с тем оттенком вызова, который он давно усвоил как оружие против Тома.       — Милорд?       И у Реддла сорвало крышу.       Ни тонны пролитой крови, ни десятки заклинаний, вырванные с корнем души — ничто не могло сравниться с этим. С правом прикоснуться. Чувствовать под пальцами чужое биение, чужой трепет, эту до сих пор неуверенную, но такую сладкую ответную дрожь. Сладость, от которой сводило зубы. Приторная, опасная, пьянящая.       Он не смог отказать себе. Не хотел.       Буквально за мгновение он оказался рядом. Повернул Поттера к себе резким, властным движением — и прижался губами к его губам. Грубо. Жарко. Без права на отступление. Его рука легла на шею Гарри, пальцы впились в кожу у линии волос, углубляя поцелуй, вкладывая в него всё: власть, ярость, желание. Доказательство. Ты мой. Только мой.       И тогда Поттер осмелился. Он хмыкнул прямо в поцелуй — коротко, тихо, почти беззвучно, но Том услышал. Отстранился на полдюйма, глаза сузились.       — Что? — его голос прозвучал низко, почти как рычание.       Гарри не ответил сразу. Он стоял, слегка подавшись вперед, дыхание ещё неровное. Потом, увидев его растерянность — редкую, почти неуловимую, — наклонился и упёрся лбом в его плечо, в дорогую ткань мантии.       — От тебя пахнет кровью, — произнёс он глухо, без эмоций.       Том замер на секунду, а затем расслабился. Вторая его рука легла на поясницу Поттера, ладонь скользнула ниже, прижимая его ещё ближе. Он чувствовал под пальцами лёгкую, но отчётливую дрожь, пробегавшую по спине Гарри. И он знал — знал точно — что вызвана она была не усталостью.       Реддл пода́лся вперёд, заставляя Поттера отступить и сесть на край массивного стола. Сам он устроился между его разведённых ног, словно занимая законную территорию. Его губы приникли к чужой шее, к тому участку, где под тонкой кожей отчаянно стучал пульс. Том наслаждался звуком — сдавленными, непроизвольными стонами, которые рвались из чужого горла.       Пальцы Поттера впились в его плечи с такой силой, что белые узоры проступили на чёрной ткани. Мёртвая хватка. Если бы Том и захотел отстраниться — а он не хотел, — то едва ли смог бы.       Импульс, тяжесть, падение — и вот они оба лежат на столе, отчего-то не слышно скрипа дерева, лишь тяжёлое дыхание. Том не прекращал своих манипуляций. Медленно, почти ритуально, он расстёгивал пуговицы на мантии, затем — на том самом лимонном халате, открывая взгляду бледную, уязвимую кожу. И тут же покрывал её отметинами — алыми, яростными, как печати собственности.       — Том… — протестующе выдохнул Гарри, но это звучало скорее как мольба.       — Ты только мой, — отрезал Реддл, не удостаивая взглядом, целиком поглощённый тем, что делает его язык у ключицы.       И Поттер расслабился. Сдался. Его руки обвили шею Тома, он сам потянулся в поцелуй — горький, солёный, безграничный. Он никогда не признавался вслух — никому, кроме себя самого, — что никогда не жалел о том выборе. Сколько бы ему это ни стоило, скольких бы потерь ни потребовало… Он приобрёл нечто неизмеримо более ценное.       Деревянная столешница холодила спину, и контраст между внешним холодом и внутренним жаром сводил с ума. Том уже двигался ниже, его умелые руки растягивали мышцы, готовя тело, и они поддавались — неохотно, с тихим недовольством, вырывавшимся в несдержанных стонах и всхлипах.       Чувствуя, что Поттер готов, Том вошёл — резко, без предупреждения, — наслаждаясь каждым сантиметром, каждым судорожным вздохом. Он закинул его ноги, до этого согнутые в коленях, себе на плечи и начал двигаться, постепенно наращивая темп, находя тот ритм, что заставлял Гарри терять остатки сознания.       Тело Поттера, как всегда, было удивительно узким и податливым. Каждый изгиб его обнажённой фигуры, каждая линия казались выточенными специально для того, чтобы на них останавливался взгляд. И в голове Тома, с настойчивостью набата, стучала одна и та же мысль, сливаясь с ритмом их движений:       Идеальный. Идеальный… Мой…       Излившись внутри него и услышав сдавленный, протестующий стон, Реддл усмехнулся — низко, почти беззвучно, только для себя. Он не остановился. Его рука скользнула между их тел, чтобы довести Гарри до конца. Чёткие, уверенные движения вверх-вниз, ладонь, пачкающаяся о его же собственное семя, — и вот тело под ним вздрагивает в немом крике, содрогаясь в последних судорогах наслаждения.       Поттер размякший, разморённый ласками и оргазмом, беспомощно раскинулся на столе, словно морская звезда, выброшенная на берег. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза, затуманенные удовольствием, бессмысленно уставились в потолок.       Том склонился над ним, отбрасывая тень на его разгорячённое лицо. Прежде чем поцеловать его распухшие, алые губы, он тихо, почти нежно выдохнул:       — Пойдём домой?       И в этот миг Поттер понял, что ради одного такого вопроса — простого, бытового, исполненного невысказанной принадлежности — стоило жить. Стоило бороться. Прощать всю ту боль, что приносила жизнь раньше. Потому что теперь у него был дом. И это был не замок и не крепость, а один-единственный человек, чьё имя отзывалось эхом в его израненной душе.