Три цвета: синий

      Она чувствовала себя дико, сидя на крыше. Приятное одиночество расползалось по сердцу теплыми волнами, пока свежий ветер терзал тело. Июньские ночи стали прохладнее. Это особенно ощутимо, когда заканчиваешь сеанс, складываешь обратно бобины — и выходишь на улицу, в эту блаженную тишину синего вечера. «Звездная ночь?» «Ночная терраса кафе?» Нет. Скорее, «Пшеничное поле с воронами», если это самое поле отрезать, прикрыть другим полотном. Поле — с воронами, а не вороны — над полем. Потому что сумеречный, сине-жемчужный — это выше «над» и сильнее «под». Это не тайное существование крысы и не величие ястреба. Это — что-то из вечной Ночи.       В такие минуты, как сейчас, лучше всего закурить. Дым рассеивается в прозрачном воздухе, легкие томятся в приятной табачной истоме. Она не любила курить днем, особенно когда светило солнце, — это давало ощущение пустоты, залежавшейся где-то под уставшим сердцем. Когда отец к полудню закачивал колоть дрова, он садился на трухлявый пень и раскуривал плотный горький табак.       — Шошанна.       Она тысячу раз просила не называть ее так, даже если рядом никого нет. Марсель не прячется — зато прячется она. Он не знает, каково это — жить постоянным страхом. Она еще припомнит ему, а пока:       — Я здесь.       Большие, всегда теплые руки легли на плечи. Иногда Марсель напоминал ей большого игрушечного медведя, о котором она мечтала в детстве: такой же большой, такой же теплый, такой же уютный. Утыкаешься носом в его грудь — и мгновенно успокаиваешься. За это спокойствие она могла простить ему все — или почти все. Она чувствует, что иногда он боится ее, когда она теряет контроль. Но сам всегда держит себя в руках — такой он, Марсель, простой, добрый работяга с самым чистым на свете сердцем.       Она знает — с ней сложно. Она та еще стерва: слов никогда не жалеет. А он забывает ей все — то, что никто бы никогда не забыл. Так они и прощали друг друга — каждый за свое — четыре томительных года войны.       — Как ты?       — Все хорошо.       Они помолчали. Она всматривается в тихое призрачное небо, он — в ее бледный профиль Лорелеи.       — Все будет завтра, — сказал он тихо-тихо. — Боишься?       — Совсем нет, — ответила в тон.       — Я рядом с тобой, помнишь? Я всегда с тобой, Шо… — он поспешил исправиться: — Эммануэль.       Через сутки все закончится, а она так и не успела понять, что это за человек такой — Эммануэль Мимье.       — Как думаешь, она гордилась бы нами? — спросила хриплым полушепотом.       — Мадам?       — Да.       — Ну… — задумался Марсель. — Сначала убила бы нас за кинотеатр, а потом гордилась бы, конечно.       Они тихо засмеялись, будто боялись, что за этот смех им прямо сейчас прилетит оплеуха от Ады — тонкая ладонь с изящными пальцами рассечет безмятежное небо.       Мимо носа пролетела какая-то мошка, и она отогнала ее рукой.       — Вообще-то ты заставила меня хорошо понервничать, красотка, — проворчал Марсель.       Она удивилась.       — Это почему?       — Тот немчура, актеришка который, пялится на тебя, как кот на мышь. Бесит он меня.       Марсель редко ревновал ее, потому что знал — никого не подпустит к себе на пушечный выстрел. И она снова захохотала.       — Бо-о-же, Марсель, ты серьезно?       — Ну а что?       — Ты вправду считаешь, что я бы?.. Фу.       — Ну прости-прости, — залепетал Марсель. — Но…       — Что «но»?       — Если бы… Если бы… Если бы все это было возможно при условии, что ты бы с ним… — он посмотрел на нее смущенно, стыдясь своего неловкого вопроса и заранее зная ее реакцию.       — Нет, Марсель, — неожиданно серьезно ответила она. — Нет. Я бы не легла под него, даже если бы это затянуло войну.       Но кровная месть — дело столь грязное, сколь и очищающее. Все моральные принципы потерялись еще на том лападитовском поле, которым она бежала. Рассыпались невинным жемчугом, ослепленные ярким солнцем, кажущимся, скорее, болезненно-голубым, чем белым, и не оставили после себя ничего.       Он тихо выдохнул и уткнулся ей в шею. Ветер всколыхнул деревья, листва устало зашелестела — последний, прощальный, вздох природы для этого вечера. И больше — ничего синего, ничего вечного, ничего сумрачного в этом месте.       — Спасибо.       Но она не услышала. В награду за вечное, четырехлетнее терпение выглянула обнаженная луна — чахоточная дева, болезная любимица богов и жертва солнца.       Ревнуй меня не к немцам, Марсель. Ревнуй меня к мести.