После сожалений

Виктор смотрел, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в оттенки янтаря и розового золота. Он сидел на этой скамейке целый час, отказался от идеи приготовить что-то похожее на осмысленный ужин, забрал только плед и уселся один. Он не читал и не мастерил ничего, просто рассматривал кружащихся над дальним полем птиц, парящих в разбавленном влажной негой воздухе мошек, едва покачивающиеся гладиолусы и настурции. Иногда он опускал глаза вниз, чтобы посмотреть на упавшее прямо к ноге зелёное яблоко с красноватым бочком. Виктор опускал взгляд и его радужка ловила солнечный поцелуй — отблеск тёплого вечера. Глаза Виктора снова были ярко-золотистыми как дар небесного светила. Терпкая сладость поздних цветов забивалась в ноздри, и Виктору нравилось это ощущение. Становилось щекотно, свербило, а потом он громко и отчаянно чихал, даже не закрывая лицо ладонями. Когда-то, когда его болезнь зашла слишком далеко и коснулась точки неотвратимости, он не мог проводить на улице много времени. В зной ему становилось дурно и он падал в обморок, а в ветреную погоду он тут же мёрз. От цветочной пыльцы кончик носа становился жёлтым, но Виктор раз за разом утыкался в бутоны, желая прочувствовать аромат лучше, впитать его, запомнить. Потому что боялся, что он исчезнет. Это было… странно. Раньше он не обращал внимания на запахи цветов. В Пилтовере были многочисленные клумбы, был парк Инноваций с чудесными лиловыми деревьями, были цветы на столах и в кафе, были букеты в руках влюблённых. Были однажды цветы, которые принёс Джейс и которые дарили в том числе ему. Но никогда он не думал об их ароматах. Срезать цветы не хотелось. Пусть они будут покачиваться на лёгком ветру, пусть пчёлы кружат над ними, пускай шмели неуклюже забираются в них. Виктор наклонился ближе, наблюдая, как насекомое копошиться в цветке. Такое простое, но невероятное действо. И как он мог отказаться от всего этого? Как мог уничтожить своими руками, оставив лишь бескрайние поля одиночества и симуляции этой жизни — несовершенной, но дополняющей друг друга, хаотичной, но в то же время упорядоченной природным способом? От звуков хотелось плакать. Виктор себе уже позволил — дважды. Как к этому отнестись, он пока не знает, но плачет — отчаянно, сдавленно, сглатывая горечь и перекатывая комки в горле. Джейс этого не должен видеть, поэтому вновь Виктор уносит свою невысказанную печаль прочь. Он прячет ее коробочку своих разрозненных воспоминаний, пакует бережно, тщательно, как будто собирается зарыть поглубже в землю под ближайшее дерево или утопить в море. Но чтобы утопить печаль, нужно привязать к ней камень. Камень из груди, в которой до этого зияла дыра, Виктор вытащить не может. Но печаль видят цветы, её улавливают заливающиеся трелью птицы, чувствуют бабочки, кружащие над ним. Виктор чувствует, как к нему возвращается весь мир. Это невыносимо. Он старается разложить свое состояние на категории, проанализировать его, вывести стройную формулу. Решить уравнение, как раньше, но не может. Ствол дерева сухой и бугристый. Виктор приложил к коре щеку, стараясь прочувствовать её царапающую твердость. Солнце согревало лицо и он позволил себе прикрыть глаза, попытаться расслабиться и может подремать прямо так, сидя на склоне и слушая тихий шум воды внизу. Пальцы уже онемели от напряжения, от мёртвой хватки за кору, но он боялся разжать руку — вдруг исчезнет и это последнее доказательство реальности. Виктор сидит так долго, настолько, что не осознает, как быстро тёплое солнце скрылось и повеяло прохладой. Сад дышал жарой и прелью — густой, тягучей, как забытая на солнце патока. Воздух дрожал, пчёлы лениво пересекали пространство от цветка к цветку, и всё это казалось не настоящим, а театральной декорацией: слишком правильно, слишком ровно, без единого сбоя, как выдумка, как сон. Виктор уселся удобнее. Джейс где-то там, за домом, наверное, опять пытается зачем-то воевать с многочисленными зарослями и небрежно растущими кустарниками. Иногда Виктор слышит, как Джейс тихо кряхтит или даже стонет. Ему больно, хотя он и стискивает зубы, улыбается, говорит что-то, во что Виктор не вслушивается. Потому не незачем слушать ласковые слова, когда слышишь боль. Он вздрогнул, услышав шаги по мокрой траве. Восприимчивость к таким очевидным и привычным звукам (будто кто-то мог здесь быть кроме них) — пугала. Все чувства обострились до боли, до рези. Виктор потер плечи, словно пытался согреть себя. Еще пара шуршащих шагов и тишина. Джейс застыл за ним раздосадованным незваным гостем. Они на мгновение замолкли, не решаясь двинуться друг к другу. Виктор и не думал поворачиваться. Ему не хотелось снова смотреть в телячьи нежные глаза Джейса, под которыми мрачно пролегли морщины. Не хотелось вынуждать себя обращать внимание на едва пробивающуюся седину в его волосах. И, конечно, меньше всего он желал скользнуть взглядом на его запястье, изуродованное шрамом. Джейс подошёл молча. Шёл неуверенно, прихрамывал чуть больше, чем обычно, и Виктор сразу понял — устал, нога болит. Он хотел сказать: «сядь, отдохни», — но слова застряли, осыпались где-то внутри, и за ними последовала только тишина. Лицемерная, грязная тишина. Виктор хотел растолкать самого себя — ну же, скажи ему, перестань молчать, но не мог. — Виктор… — нежное, доброе, глаза смотрят тепло, а в них — море любви. — Оставь меня одного, Джейс, — сдавленно, перекатывая в глотке комок, произнёс он, и, почувствовав спиной растерянную скованность Джейса, добавил: — Прошу тебя. Стрекот насекомых в высокой траве усилился. Виктор отвернулся, трусливо и подло, должно быть, ужасно неуместно. Джейс сделал к нему не просто несколько шагов, он их пробежал, прорвал временной парадокс, сорвал сетку вселенных, разорвал плоть материи миров. Джейс протянул ему всю свою любовь, а Виктор не мог поверить, что такое возможно. Он был аномалией, тем, что не должно существовать. Джейс, видимо, теперь тоже. Но Джейс был тёплый и человечный, он нагибался и пытался приобнять, он мог уткнуться солоноватыми сухими губами в щёку, он дышал по ночам сбивчиво и тревожно, а иногда — вскакивал с криками. Глаза у Джейса были тёплыми, вот только собраны теперь по краям были морщины, вот только улыбка изменилась, и как же тяжел был вес всего, что он, Виктор, с ним сделал. Джейс остался стоять рядом как молчаливый сторож, выжидая, не передумает ли Виктор. В будущем, которое они отсрочили здесь, в этом мире — Джейс навсегда застыл на одном колене. То, что было когда-то плащом — бесконечно долго осыпается в труху. Он хотел оправдаться перед собой — болезнь, магия, безумие, сама ткань мироздания, которая рвалась под его пальцами, — но оправданий не было. Он смотрел на ногу Джейса, которую ещё поддерживал ортез и она напоминала лучше любого тюремного надзирателя о том, о чём никак нельзя забывать. Виктор услышал, как Джейс тяжело, но тихо вздохнул. Ушёл. Виктор никогда не думал, что так будет — что сожаление окажется плотнее воздуха, вязче кошмарного сна, тяжелее любой болезни, которую он таскал за собой всю жизнь, как прикованный балласт для будущего утопленника. Почему рана так глубока? Почему боль, несмотря на все попытки её заглушить, только усиливается? Есть простые слова, которые Виктор хочет сказать, но не может. Они формируются в его голове, свободной от влияния магии, в его настоящих мыслях, чистых, как горный воздух. Слова были спрятаны в одном из ящиков лаборатории, среди инструментов, они были спрятаны в очертании руны, скрыты в маленьком, страшном касании перед концом, ставшим их новым началом. Они всегда жили рядом с ними и Виктору хочется расплакаться от того, какими они оба глупцами были. Сожаление Виктор раздавливает босыми ногами. Шрам на ноге, уродливый, искажённый, как грубо заштопанная ткань, уже побелел, зажил, но остался чужеродной меткой, не принадлежащей живой коже Джейса. На руке Джейса ещё мерцает перелив магического узора. Виктор помнил — слишком хорошо — как горела руна, как её свет рвался наружу, а потом — яркая вспышка. Теперь Джейс носил след его злодейства как незримую печать. Иногда он прихрамывал — едва заметно, почти гордо, будто не хотел показывать слабости, словно это рана была не поражением, а символом какой-то великой победы, но Виктор улавливал каждое неосторожное движение, каждый момент, когда Джейс оступался, скалил зубы, пытался наклониться, чтобы то ли потереть шрам, то ли поправить ортез. И в этом всём было то, чего он не прощал себе: навсегда сломанный ритм чужого тела. Так двигаются запутавшиеся марионетки, так навсегда застывают в странном движении сломанные куклы. Виктор подумал, что он разлетелся на осколки, которые терпеливо собирает Джейс. Он же был собой, правда? Он был Виктором-калекой, Виктором из Зауна, Виктором в Академии, заместителем Хеймердингера. Начинающим учёным. Мечтателем. Виктором-вам-осталось-жить-не-больше-года. Он был Вестником Аркейна. Не Виктором. Виктор бережно лелеет то прошлое, которое у него было. Дом стоял у ручья, яблоки пахли сладко, трава в саду поднималась влажными пучками, а Виктор всё возвращался мысленно к этой ноге — к тому, как Джейс осторожно опускается в кресло, перенося вес на здоровую сторону; к тому, как садится писать что-то, закидывает руку на стол, и тогда ткань брюк натягивается, выдавая шрам; к тому, как в темноте он идёт по коридору, чуть не слышно, и всё равно слышно — потому что шаги неровные, живое тело предаёт. И хуже всего было то, что Джейс молчал. Не жаловался, не проклинал, не говорил об этом ни слова. Как будто ничего не случилось, как будто это мелочь, пустяк, не заслуживающий разговора. Но в этом молчании и была страшная суть — Виктор знал: каждое утро Джейс встаёт и чувствует свою рану, этот шрам, место, куда была впаяна магией руна — это чужое прикосновение к своей судьбе. И всё равно ничего не говорит. Виктор закрывал глаза и снова видел, как его рука тянется ко лбу Джейса, расставленные пальцы, свет, лёгкий отблеск, нежное-нежное прикосновение, почти родительское, и он понимал, что из всех ран, нанесённых им миру, именно эта — самая непрощаемая. Потому что это была рана на человеке, которого он любил. Вина, согретая и пережитая, свернувшаяся в груди — язвит в ответ. Виктор не хочет от неё убегать, ему уже нет смысла. Он возвращается к дому торопливо, когда ветер становится сильным, а его порывы раскачивают кроны деревьев. Небо мгновенно заволокли тучи, темной, сине-фиолетовой гематомой поползли в сторону поля и дома. Открытая книга зашелестела и захлопнулась, смяв листы. Виктор подхватил ее до того, как первые робкие капли дождя оказались принесены ветром прямиком на начало новой главы. Влажное пятнышко расползлось на тонком листе. Костыль, оставленный Джейсом, одиноко опирался об ограду. А Джейса нигде нет. Виктор близок к тому, чтобы позвать его. И он позвал — испуганно, перекрикивая надвигающийся гром, жалко и болезненно. Как потерявшийся в бурю ребенок. — Джейс! — Я тут! — отозвался Джейс громко и ветер приносит его голос. Тонкая рубашка Джейса быстро начинает мокнуть от дождя. Дождь не щадит землю — вбивается в нее не каплями, а потоками. Стеной закрывает поле. После такого дождя точно будет радуга. Джейс выбегает, нет, скорее стремительно ковыляет к нему навстречу. Не хватает костыль, а сразу устремляется к Виктору, распахивая объятия. Джейс словно ждал этого. Ждал того, чтобы промокнуть в грозу. — Ну вот! — досадливо произносит он, — потерял меня, да? Пошли в дом, сейчас ливанёт и… — Пускай, — Виктор вздрагивает от раската грома, — не под деревом же встали… — Любишь ты судьбу испытывать. — Не так, как ты, — Виктор ткнулся ему в грудь. Глухой раскат грома будил в нём затаённый страх. Раньше его не было. — Пошли в дом, — повторил Джейс, — думаю, быстро пройдёт. Виктор помнит, как Аркейн постепенно стирал память о чувствах. Виктор помнит, что смог даже забыть, каково это — стоять под дождем. Идти под одним зонтиком по Пилтоверу, бежать кое-как от Академии к его дому. Джейс стискивает его в нежных крепких руках.

***

По ночам Джейс просыпается от боли в ноге. Сначала она несильная, похожая на нытьё от удара. А потом обращается в резь, такую, что Джейс подскакивает. Он сразу же замирает и с боязнью убирает с тела одеяло. Спина покрывается потом. На своей коже он видит переливы узоров аркейна — в темноте они блестят и светятся. В горле становится тут же сухо. Этого точно не может быть. Этот свет — страшный и болезненный разрастается внутри его груди. Становится трудно дышать. Джейс зажмурил глаза. Сердце билось неравномерно, каждую такую ночь — по-разному. Иногда оно давило болезненным замершим комком мышцы, искажённым жгучим куском плоти, надавливало куда-то через скелет и кожу. В другие ночи оно ходило круговертью, укатывалось сначала в вечно болящий живот, а потом резко подскакивает до горла. По правде говоря, Джейс давно не знает, есть ли у него настоящее человеческое сердце и где оно расположено. Он не может сказать, насколько он человек. Если он трет ладонью место, где должно находиться сердце, то ощущает легкое жжение переливов Аркейна. Ему только кажется. Джейс сжал зубы и повернулся на бок, поджав больную ногу к животу. Простыня сбилась, кожа покрылась испариной. Он не закричал — привычка. Боль давно стала частью его тела, почти родной ему. Почти… заслуженной. Он взвыл беззвучно, закусив губу до крови. Нога будто жила своей жизнью — мышцы сводило, нервы стреляли под коленом, судороги прокатывались волнами. Он выпрямился, потом резко согнулся пополам, прижав ладони к бедру. Пальцы дрожали. Он часто просыпается от невыносимой муки. Она заставляет его вскакивать по ночам (а ночь ли это?), жмуриться, в попытках развеять видение, иногда — кричать. Его преследуют видения — прошлого и всех сбывшихся и несбывшихся вариантов будущего. В одних снах он раз за разом теряет Виктора. В других — Виктор с ним, но с ним что-то не так. Иногда Джейсу снится его Виктор-маг. Много разных Викторов. И его — только его. Тот, в котором замкнулись они все. Виктору тоже было нелегко. Придавленный чувством вины, он едва собирал себя по частям. Как не понять? Как было не увидеть это? Джейсу хотелось кинуться к нему навстречу первым — объять собою, утешить, помочь, пообещать что-то. Он не знал, что пообещать. Когда руна «выплюнула» их, не было вообще понятно, где они. Джейс думал, что всё, вот оно — странное посмертие в Аркейн-пространстве, без тел, без прошлого и будущего, но вместе. Джейс готов был и к смерти. Но они не умерли. Это же чудо, правда? А когда очнулись, то принялись сверять эту реальность с той, которую они покинули, разрешив временную петлю, когда-то накрепко связавшую их. И тогда выяснилось, что руна не перенесла их в другой мир. Аркейн подарил им шанс. Шанс быть вместе. Так, как они когда-то мечтали. Всё было похоже на сон. Он не помнил, что говорили ему, бредящему, почти обезумевшему. Не помнил, что говорил Совету. И Джейс слёг. Он лежал так долго, что начал слышать голоса из прошлого. Он слышал голоса и, кажется, видел знакомые лица. Мать? Обессиленный, он пытался приподниматься. Ему казалось, что всё-таки он вернулся в Пилтовер один, а Виктор погиб навсегда. Его Виктор, единственный среди многих. Это было невыносимо. Тогда, отчаянно пытаясь ухватить Виктора за руки, он ничего не чувствовал. Уже не было боли и страха, исчезли сомнения. Он принял свою судьбу. Их общую. Кажется, что Аркейн в одно мгновение показал им тысячи различных миров. Вспышками мимо них проносились те, в которых всё закончилось трагедией. Они видели самих себя, но одиноких, не нашедших друг друга. Каждую секунду вселенная расщеплялась на мириады вариаций грядущих событий. И когда Джейс узнал открывшуюся правду — его личная вселенная сконцентрировалась в единственно важной точке. В Викторе. Он не боялся, что погибнет, уничтоженный этой хаотичной, страшной энергией. Он хотел закончить всё с Виктором. И теперь он видит всё это и во снах. Но как кошмар. Такой, от которого приятно проснуться, зная, что он точно-точно не вернётся наяву. Тело Вестника Аркейна рассыпается в труху, стягивается, обвисает как шкурка у линяющего животного. Этот образ он видит перед собой до сих пор. Этот образ приходит к нему во снах, когда он, вскочив, смотрит на спящего рядом Виктора. Нога болела нестерпимо тогда, когда он повредил её. И продолжает болеть сейчас, причудливо залеченная. Боль похожа то на резь, то на ужасное нытьё, которое ничем не заглушить. Сейчас болит тоже. Ночь густая и душная. Он одёрнул одеяло. На коже причудливо переливались аркейновые узоры. У Виктора такие же, он сам видел. Джейс провёл рукой по ноге. Боль была не настоящей, но мучительной — будто магия всё ещё пульсировала в венах, будто Аркейн всё ещё бурлил под кожей, выедая плоть, добираясь до костей. Он зажмурился, вцепился в бедро, скрючился. Джейс сел на кровати. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул, судорожно пытаясь вспомнить хоть какую-то из известных ему дыхательных гимнастик для успокоения. Когда-то мама объяснила ему, как необходимо дышать, когда сильно нервничаешь. Джейс попробовал подышать ещё. Потом ещё раз. И ещё. В комнате было жутко темно и эта темнота не успокаивала, а тревожила. В ней рождались мимолётные видения. Гул в голове нарастал. Он медленно огладил лицо ладонями, потёр кожу на щеках. Перед глазами зарябило, а в ушах снова зазвенело — Джейс боялся возвращения этих звуков и мельтешащих изображений сильнее всего. Ледяная колодезная вода осела внутри странным ярким и острым холодком. Джейс выпил её жадно, так, что дышать стало трудно, вытер губы. Судя по тому, что небо уже заволокло бледно-голубой поволокой, едва разбавленной розоватой акварельной линией, наступает медлительное утро. Ещё раннее. Ещё почти ночь. Ночью можно спать. Прошёл из комнаты в комнату. Лучше не стало. — Джейс? Виктор уже знает и умеет сделать так, чтобы всё прошло. Он уложил его голову себе на грудь. Джейс вздохнул, видя, как перед глазами все снова расплывается. Его клонило в сон. Или в беспамятство. Хорошо бы правда заснуть, забыв на миг о голосе Аркейна в его ушах. — Ничего не болит и все спокойно, — зашептал Виктор, перебирая его волосы, — иди сюда, я… дотронусь и пройдёт. Виктор сказал это и замер вдруг. Джейс понимающе взял его за руку. Его хватает на пару минут. Он лежит, пытается дышать спокойно, а потом боль возвращается. Накатывает зловещим видением прошлого. — Я не могу дышать… Виктор вдруг поднялся, заставил Джейса сесть. Он положил ладони на плечи Джейса. Лёгкое давление. Устойчивое. Успокаивающее. — Тогда дыши со мной, — прошептал он. — Смотри. Я вдыхаю. Раз. Медленно. И выдыхаю. Два. Слышишь? Он демонстративно втянул воздух, громко, тяжеловато, а затем выдохнул. — Попробуй. Не один. Со мной. Они помогают друг другу — это облегчает. Виктор терпеливо выждал, пока Джейс ощупает его. Он делает так постоянно. Иногда Джейс просыпается прямо посреди ночи и трогает его за живот или ногу. Виктор не пугается этого. Разрешает изучать свое тело как ценный экспонат. Как нечто новое и невиданное. — Что тебе снится? — спросил Джейс, облизав сухие губы. Виктор над ним коротко и задумчиво промычал. — Много всего. Джейс после таких ответов никогда не пытается расспросить Виктора. — Мне снилась нога, — а вот он отвечает всегда честно, — и та яма… огонь… Виктор даже не собирается укладываться назад. И в темноте, усевшись и вытянувшись над ним, Виктор снова казался Джейсу каким-то нереальным. — Извини, — срывается с губ само собой, — давай попробуем уснуть? Виктор вздохнул едва слышно, но Джейс распознал этот маленький разочарованный вздох, болезненный и надсадный. Как будто Виктор заплачет. Он не плачет, нет, он стоически выдерживает горячую волну чувств, накрывающую их обоих. Джейс замер, выжидая, не ускользнёт ли Виктор из постели. Нет. Остаётся. Только тянется рукой к окну, чтобы запереть — тоненькое запястье подсвечивает тусклый отблеск с улицы (луна?). Скрип рамы. Джейс никогда не спал так в Пилтовере. Они не спали. Они ложились как-то так, умостившись вдвоём на диване в лаборатории. Виктор укладывался к самой спинке дивана, под бок, рука к руке, ноги — в каком-то непонятном состоянии, но чтобы удобно. Не приятельская дрёма, не чуткий сон любовников — что-то между. А сейчас только тяжесть одеяла. Виктор устраивается у него под боком. Снова. Как забавно, думает Джейс. Жмутся друг другу не так, словно они правда пережили конец всего, а как два мальчишки, поверившие, что где-то там за окнами рыскают чудища. Кожа у Виктора была прохладной. Джейс закрыл глаза. Под веками что-то зарябило, поплыло разноцветным маревом. Так бывало в детстве, когда зажмуришься крепко на солнышке. Дальше — тёмные пятна. И яркая вспышка удовольствия. Надо же, его тело способно его ощущать, всё такое же желанное, томное и тягучее, обычное. Человеческое. Оно разливается по всему телу, отдается в каждой чувствительной точке. Тонкая ладонь Виктора скользит по низу его живота, ерошит волоски. Виктор просто гладит его, не переступает черты их близости, которую они вдвоём никак не могут отыскать.

***

Джейс мог бы вернуться в Пилтовер. Прошло бы какое-то время и он бы смог даже вернуть туда Виктора — вполне безопасно, никто бы ничего не узнал, не выяснил. А кто теперь докажет? О всём случившимся, вернее, о сокровенных деталях этого, знают несколько определённых человек. Вот только Джейс не хотел для Виктора такой участи. Не хотел погружать человека, жизнь которого отвоевал обратно с таким усилием, в глубины отчаяния. Да, пожизненное заключение в Стиллуотере — не то, чего Джейс хотел бы для Виктора. Но он для начала убедился, что вся та информация, открывшаяся им двоим — не распространялась ни на пилтоверский Совет, ни на ноксианскую армию. Руины прежнего мира мало волновали Джейса. Правду он знал и она была легка, как бывает легка чистая благородная правда — Виктор не был виновен. Виктор был с ним. Джейс даже мог бы сказать, что он был прежним. Выглядел, по крайней мере, абсолютно человечески, если не считать перламутровых узоров на теле, которые постепенно растворялись. И это всё было иллюзией. Счастье от первых объятий, в которые они заключили друг друга, убедившись, что всё закончилось, быстро развеялось. Разум Виктора, вернувшийся к нему вместе с телом, был беспощадно травмирован пережитым. Виктор едва мог дышать, вернувшись к самому себе. Во всех смыслах. И Джейс не знал, как ему помочь. Он полагал, что связь с Аркейном либо поможет Виктору и подскажет, что делать, либо же исчезнет навсегда. Но ничего. Стоило магии покинуть Виктора, как к тому вернулось сразу всё — чувства, эмоции, воспоминания. Виктор позже сказал, что его состояние походило на нахождение под толщей воды или глубокий сон, в котором вроде участвуешь, а вроде и не можешь до конца контролировать все действия. Пробудился он только тогда, когда маска Вестника треснула, обнажив для него правду. Дом, в котором они остановились, словно ждал только их. Дом был готов принять двоих, что не могут уже жить среди других людей. Дом дышал вместе с ними — скрипел половицами, шелестел занавесками, вбирал запахи с кухни, на которой они готовили скудноватую пищу. Покинутое, но не ветхое жилище подходило им идеально. А ведь руна могла перенести их в открытое море или того хуже — в иное измерение. Джейс радовался даже, что судьба пощадила их. Или пощадил Аркейн. Этого всего не должно было быть. Виктор сказал ему, что надеялся на то, что исчезнет. Что он должен был исчезнуть, как разрешившаяся головоломка, как парадокс, первопричину которого искоренили. Виктор был в ужасе. Сначала Джейс озаботился тем, чтобы у них была простая мебель, прибрался, натащил чего-то, разобрался с освещением. Сначала он принёс лампы. Поставил одну в коридоре, другую в спальне, третью — у окна, где полюбил сидеть Виктор. Лампы были разные: пузатая с жёлтым абажуром, худощавая, на тонкой ножке, и ещё одна, похожая на светильники из кабинетов Академии в Пилтовере. Когда вечером они загорелись — тускло, неуверенно, — дом наконец стал походить на место, где собрались жить, а не на временное убежище. Словно Джейс пытался заклинать дом, начитывать ему магическую формулу: «Мы здесь. Мы живём здесь». Иронично, ведь никогда в своей той жизни они не мечтали о таком. Доставшееся им пространство с деревьями и кустарниками мало походило на сад. Цветы росли хаотично, но деревья плодородили — когда они с Виктором осели здесь, на ветках уже появились зелёные плоды. Это не было изгнанием, не было ссылкой. Скорее тем вариантом, который Джейс посчитал наиболее уместным для них обоих. Он хотел остаться с Виктором. Он решил это в тот момент, думая, что собирается умереть с ним вдвоём, рука об руку, как когда-то точно так же избрал связать их судьбы воедино на научном поприще. Он не знал, что всё было решено. И эта мысль не страшила его больше. Беспокоила другая: что не захочет Виктор. И Джейс понял страшное: Виктор боится, что он оставит его, уедет в Пилтовер, будет только иногда навещать как преступника в отдалённой ссылке. Заживёт своей жизнью, в которой его — бывшего Вестника Аркейна, не будет. Он не мог этого допустить. Их хаотичный, неухоженный ещё сад медленно погружался в вечерние тени. Где-то на заднем дворе созревали сливы — тёмно-фиолетовые, с восковым налётом. В другом углу ждали своего часа разрумянившиеся яблоки. Конец лета обходился с садом бережно, не золотил ещё верхушки деревьев, листья держались ещё крепко. Лето уже устало, но ещё не готово было отступить, а сад оказался наполнен тихим треском насекомых и ароматом перезревших яблок. Сливы уже начали падать на землю, их темно-фиолетовая кожица лопалась от спелости, выпуская сладкий сок. В воздухе уже стоял тот особый запах, который бывает только в конце лета — сладковатый, с лёгкой горчинкой, предвестник осени. Персики, редкие и сладкие, которые Джейсу когда-то покупала мама в детстве — о, в Пилтовере они не росли, конечно, их привозили купцы торговых гильдий. Теперь же Джейс сорвал их сам. — Поспели, — произнес Джейс, поднимаясь на веранду и легко целуя Виктора в висок. — Я собрал несколько по дороге. Он положил на стол два спелых, чуть помятых плода. Янтарно-желтые, с тонким румянцем, они словно впитали в себя все закатное солнце. Виктор, дремавший уже, сонно вытянул ногу вперёд, покачнулся в кресле, и, завидев тарелку с вымытыми фруктами, улыбнулся. Книга лежала открытой на коленях, но он уже давно не читал. — Удивительно. Здесь… столько всего растёт? — Будем считать, что всё это богатство наше, — Джейс подмигнул, следя внимательно за ожившей мимикой Виктора. Виктор разъединил две половинки плода, а потом вынул косточку. Его пальцы тут же окрасились смесью липкого прозрачного сока и мякоти. Виктор передал ему одну половинку, а другую принялся есть сам. Виктор сначала облизал матово-бархатистую поверхность персика, а потом надкусил. Липкий и сладкий сок тут же отпечатался на его лице. Он зажмурился, впиваясь зубами покрепче. Откусил — медленно, стараясь получше почувствовать вкус. Потом ещё. И ещё. Виктор ел жадно, Джейсу даже показалось, что тот готов даже косточку сгрызть. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил он, не глядя на Джейса. — О временности всего. Этот плод хранит в себе всю информацию о дереве, которое его породило. Семя внутри — как закодированная память о прошлом и в то же время предвестник будущего. — Это просто вкусный персик. Виктор не стал с ним спорить, но продолжил задумчиво глядеть на косточку, а потом положил её обратно в металлическую миску. — Хочешь… заняться этим садом? — Почему нет? — Джейс пожал плечами, — ну, на садовода я мало похожу, как-то я эту науку не познавал ещё… Лицо Виктора переменилось и теперь Джейс уловил то, чего боялся: меланхоличную, отдалённую эмоцию, как будто Виктор вспоминал, перекладывал информацию, сортировал её, но вяло и устало. — Виктор? — Давай посадим цветы. Джейс молча взял его за руку. Они давно должны были научиться понимать недосказанное. Джейс смотрел, как Виктор засыпает на веранде. Книга медленно сползла с его колен, и Джейс осторожно подхватил её, стараясь не разбудить. Было что-то гипнотически странное в том, чтобы наблюдать его сон. Обычный, человеческий сон. Не медитацию, не застывание в состоянии между мирами. Виктор спал точно так же, как мог когда-то уснуть после долгой работы в лаборатории — чуть нахмурившись, подложив удобно руку. Мошки закружили над косточками от фруктов, на которых ещё оставались остатки сока и сладкой мякоти. Джейс осторожно провел пальцами по его лбу, убрал отросшие пряди с лица. Виктор не шевельнулся. Сон — самая простая, человеческая вещь на свете. И в то же время самая страшная. Потому что именно во сне он много раз терял Виктора: в кошмарах, в воспоминаниях. Именно там, в темноте, он видел, как тот исчезает, растворяется, перестаёт быть человеком. И сейчас, когда Виктор спал так просто, так сладко, чуть нахмурившись, Джейс чувствовал, как дрожит его собственное тело, как пальцы сжимаются на переплёте книги. Иногда Джейса охватывал необъяснимый страх. Он мог замереть посреди сада, внезапно осознавая, что Виктор сейчас в доме один, и каждая минута вдали от него кажется потерянной навсегда. Иногда Джейс боялся, что всё это у них снова отнимут.

***

Джейс не удивился, когда Виктор попросил его об этом. Они двое, вырванные с корнем, оказались чудовищным образом отсоединены от своего прошлого. Виктор — особенно. Его человечность, в которой Джейс не сомневалась, оказалась крепко-накрепко связана с тающими воспоминаниями о самых лёгких и невинных моментах прошлого. Связана с тем, чего они лишились. Джейс старался держать ножницы более уверенно, но правда в том, что он никогда не делал никому стрижек. Виктор вздохнул тихо, шмыгнул носом, и Джейс поспешил спросить: — Как ты хочешь? — Как раньше, — глухо ответил Виктор. Джейс напрягся. Ножницы в руке потяжелели. Виктор замолчал, сел ровно, словно стул своей спинкой удерживал его всего. Как раньше — как это? Когда они познакомились, Виктор носил короткую стрижку, аккуратную, исправно подстригался и причесывался. Потом его волосы отросли, и он с течением болезни всё меньше стал уделять внимания красоте волос. Джейс вздохнул, а потом взял пальцами прядь, сухую, тонкую, как трава осенью. Ножницы осторожно сомкнулись, примеряясь. Он чуть машинально не щелкнул ими, но снова взглянул на Виктора. Тот даже не пытался кокетничать с зеркалом. Он смотрел в свое отражение пустым, безразличным взглядом. Можно было подумать, что ему нет дела, что с его волосами сотворит Джейс. — Ммм. совсем коротко? До мочек? Или пониже? — уточнил Джейс, заглядывая в зеркало. Лицо Виктора даже не поменялось. Виктор замолчал. Возможно, думалось Джейсу, он и сам не определился. — Не слишком коротко. Ты же не собираешься меня налысо стричь? Виктор улыбнулся, хихикнул глухо. Этот смех — долгожданный, пускай и совсем несчастливый, греет сердце. Ножницы издали первый звук — короткий, острый щелчок. Сад за окнами зашелестел. Джейс до последнего остаётся уверенным в том, что сотворит на голове Виктора какое-то ужасающее безобразие и его правда придётся брить налысо. Но то ли память — коварная их спутница, то ли крепость рук, неизвестно откуда взявшаяся — Джейс стрижёт ровно. Виктор открыл глаза и посмотрел на себя. Долго, мучительно долго, знакомясь с отражением. — Ну как? Я, честно сказать, не особо стричь умею… — Спасибо, Джейс. Этого ответа было достаточно. Виктор постоял перед зеркалом, пока Джейс собирал в бумагу опавшие на пол локоны, пока подметал волоски. — Хочешь, я тоже помогу тебе? Джейс понимает сразу, о чем Виктор. Но позволить себе выглядеть так, как раньше, он не может. И не хочет. Попытаться вернуть того Джейса — надругательство над тем, через что они прошли. Ещё одна отчаянная и жалкая попытка закрыть глаза и попытаться представить, что все как прежде. Джейс не смотрел так долго на себя… с какого момента? Он прекрасно знает, что у него на лице, знает, что выглядит несколько иначе, но почему его теперь должно это волновать? Волновало там, на трибуне, волновало перед инвесторами и аристократами, рассматривающими «Золотого мальчика Пилтовера». Прошлого Джейса нет. — Нет. Пусть всё будет, как есть. — Борода… выглядит неплохо, — внезапно сказал Виктор, и Джейс понял, что тот улыбается.

***

Виктор чуть не подскочил. Нога, уже давно не больная, но по привычке изогнутая, старающаяся принять прежнее положение, запуталась в одеяле и пледе, накинутом сверху, а теперь сбитом в другую сторону. Джейса рядом не оказалось. Вернее, он не спал. Стоял чёрной тенью. — Ты не спал? — проговорил Виктор, всматриваясь в едва различимое лицо Джейса. — Кошмары, — тихо и спокойно ответил Джейс, возвращаясь в темноту спальной комнаты. Он шёл тихо, хотя Виктор сел на кровати и не собирался укладываться вновь на бок и продолжать пытаться выспаться. Духота, собравшаяся в помещении, не способствовала этому и Джейс, угадав беспокойство Виктора по этому поводу, открыл окно, впуская ночной воздух. Застыл, странно улыбнулся, как улыбаются, сдерживая сильную боль. Джейс совершенно точно спал куда хуже, чем он. — Насекомые, — прокомментировал он громкий треск с улицы, — или тебе нравится? Виктору было всё равно. — Нет, мне нравится. Успокаивает. Джейс грузно лёг рядом с ним. Рука к руке.

***

Джейс стискивает сочащуюся траву пальцами. Сминает нежный крошечный цветок. На подушечках пальцев остается горьковато-сладкий привкус пыльцы и сока. Рука Виктора, коснувшись его ладони, оглаживает кожу. Это почти невыносимо. Невыносимо то, как волосы Виктора щекочут кожу. По ближайшей к его глазу травинке медленно ползет какое-то насекомое. От яркого солнца хочется уснуть. Лежать вот так и ощущать почву и траву спиной, ему нравится. Еще чуть-чуть, поднапрячь утекающую человеческую память, и в небе вспыхнет алой пестротой воздушный змей. Его собственный смех. Внутри сна — разрыв фракталов и нежная россыпь ярких теней. Они часто теперь лежат так, слушая землю и смотря на небо. Виктор говорит, что ему не холодно. «Я люблю тебя, Виктор» — прозвучало в мыслях. Джейс не озвучил этого. Взгляда Виктора ему достаточно. — Я на миг подумал, что ты всё-таки уснул. Уснул. Замер. — Я плохо сплю, — ответил Джейс, поворачиваясь на бок. — Мы можем попробовать… заварить травы. Помнишь, я когда-то рассказывал тебе, что пил их во время… — Я не разбираюсь в травах. Сейчас нарву вон те кусты, а они окажутся ядовитыми. Губы Виктора улыбаются ему. — О нет, Джейс, лучше не будем проверять. Мы обратимся к врачу. — Меня больше волнуешь ты, — прошептал Джейс, касаясь сухими пальцами щеки Виктора. — Ты понял, как это глупо звучит? Искать врача для лечения… магической болезни? Мы даже не знаем, насколько крепко на нас влияет сейчас Аркейн. Джейс готов был перепробовать все методы — возможные и невозможные. Нет, его не тяготила их связь, наоборот. Но слабая надежда, что Виктор однажды будет свободен полностью — ещё в нём жила. — Иногда я ещё слышу, — тихо говорит Виктор, — их всех. Иногда я вижу во снах, как теряю остатки себя. У Виктора самые ласковые руки. На них, кажется, еще осталась звёздная пыль, причудливое влияние магии. В желудке сворачивается отвратительная горечь. Раньше Джейса постоянно тошнило от волнения. Сейчас ему хочется вывернуть самого себя наизнанку. Виктор прижал его к себе крепче. Джейс нащупал носом сладкую, теплую кожу шеи, вдохнул запах. Почувствовал, как щекочут волосы. Джейсу охота плакать. Слезы пропитали тонкую ткань рубашки. Они не даются ему просто, не приносят желанного облегчения. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя» — мысленно продолжил шептать Джейс. Магическая связь позволяет им иногда слышать мысли друг друга. Джейс уверен, что Виктор понимает его и без неё.

***

Виктор никогда не понимал, где Джейс черпает это упорство и силы продолжать. Прощупывать границы, расшатывать окаменевшую чувственность, заново находить дорогу друг к другу. Пришёл. Снова. Заметил, что Виктор не притронулся к книге снова, еле проглотил обед. Сиротливо остывающий на столе, прямо как и чувства, которые уходили от него с каждым шагом, отдаляющим его от лаборатории. — Не отгоняй меня, Виктор, прошу, — Джейс положил руку на его ладонь, сжал несильно. — Я не отгоняю тебя, — Виктор не нашёл в себе сил посмотреть на него, только не теперь. Только не смотреть в грустные глаза Джейса, не брать его за руку, не видеть шрама на запястье, не искать в волосах серебристых прядей, боясь, что всё-таки найдёт. — Ты не говоришь со мной, — высказал очевидное Джейс. Не говорит. «Я не говорю с тобой, потому что мне нечего сказать. Потому что я боюсь, что сломаю всё словами, не действиями, но несказанным». — А должен? На лице Джейса вызрело нетерпение. О, оно давно там должно было появиться. Джейс всегда был нетерпеливым. Это его погубило. Их. — Ну я бы хотел. — И я бы, — честно же. Честно сказал. И посмотрел на Джейса, льнущего к нему. Не для объятия и поцелуя. Близость казалась чем-то невероятным на этом этапе. — Что ты сейчас чувствуешь? — рука Джейса погладила тонкие вены на запястье. А что он чувствует? Чувствует прикосновение, настоящее, не в Аркейн-пространстве, избавленное от всех рамок и границ. Почему же раньше он так бегал от прикосновений Джейса? Почему не замечал его попыток обнять, почему не хотел видеть всей той любви? — Твою руку. Тепло. И щекотно, — Виктор вздрогнул. — Это уже хорошо, полагаю, — Джейс невесело усмехнулся и Виктор почувствовал эту эмоцию. И до того невозможная, сильная обида захлестнула его, что он проговорил торопливо и зло: — Да что тут хорошего? Я… Джейс, я даже не знаю, кто или что я теперь! Крупная и сухая ладонь, до этого сжимавшая его пальцы, разомкнулась. Джейс замер и Виктору сделалось как-то особенно горько, едва он встретился с ним глазами. — Ты — Виктор, — произнес Джейс, снова подбираясь ближе и протягивая к нему руки, в новой попытке обнять. Виктор ожидал, что Джейс сейчас продолжит мысль, скажет, что они друзья, напарники, кто-то, кем они были друг для друга, кто-то, кем они не стали. Все надежды, все моменты прошлого — всё складывается в пазл. Виктор сомневается, что для их связи есть единственно точное слово. — Или то, что от него осталось, — сорвалось с губ само собой, снова злое, но уже усталое, как угасающая обида. — Нет, — Джейс притянул его к себе, — нет. Мы справимся с этим, я тебе обещаю. — Я боюсь, Джейс. Я боюсь, что всё это… Поняв, что Джейс слушает его, а не стремится сжать в объятиях покрепче или поцеловать, Виктор продолжил: — Что всё это иллюзия. Что этого тела на самом деле нет. Что я проснусь или того хуже — не замечу этого, а мои руки, моё лицо… «Моё лицо. То, что им было. Разомкнулось, разошлось, треснуло напополам, а его заменила маска пустующих чувств. Отсутствие грусти, боли, тоски — я хотел этого. И получил отсутствие любви» Хватка рук становится крепче. Ожидаемо. Джейс тоже дрожит. — Это ты, Виктор, — голос Джейса раздаётся на самое ухо и Виктор вздрагивает от неприятного чувства, — разве ты… не чувствуешь? — Я не знаю. Я сомневаюсь, что смогу стать прежним. Наверное, я заслужил наказание и тебе… — Что мне? — Джейс погладил его по плечу. — Не нужно обрекать себя на… — язык заплёлся, нечего говорить, нечем оправдываться дальше. — Я решу сам. Джейс замолчал. — Аркейн повлиял и на тебя. Но ты же… не чувствуешь в себе ничего странного? Кроме кошмаров? — Будем считать, что Аркейну я не понравился, — Джейс глухо засмеялся, его глаза заблестели озорным огоньком, но Виктор покачал головой: — И ты можешь шутить? — Виктор…. — устало. — Прости, Джейс, я просто… так много всего. Не знаю, как с этим справиться. — Я чувствую. — До сих пор? — Ну, не только же тебе рыться в моей голове. — Джейс, прошу… — Тогда и я попрошу тебя, — Джейс обхватил его спину, развернул Виктора к себе, — доверься мне. Пожалуйста. Виктор кивнул. Закрыл глаза. — Что я сделал с тобой… Он сделал это с Джейсом. «Это» — потому что сказать честно, осмыслить, произнести это страшное слово даже мысленно, было невозможно. Хуже любой пытки. Его добрый, внимательный, тёплый Джейс. Его любовь, его привычки, милые и неловкие, всё то, что было в нём хорошего — он добровольно от этого отказался. И как заслужить это вновь? — Ты — ничего, — а Джейс звучал так уверенно, голос его — твёрдый, ровный, убеждающий. Вот оно как. Ничего. Джейс либо наивный идиот либо… очень влюблён. — Не говори так, — Виктор обхватил его щеки, потёр грубую щетину на них, — не снимай с меня этой ответственности. — Это моя вина, — настойчиво повторил Джейс, нежась от ласки, потираясь щекой о ладонь. И внутри замерло. — Что ж, вижу, мне не переспорить тебя. — Ты собирался спорить? Лично я — нет, — Джейс не отводил от него вдумчивого взгляда. Они смотрели друг на друга, не в состоянии ни придвинуться ближе, ни отстраниться. Виктор не хотел спорить, точнее, он просто не смог бы переубедить Джейса в том, что Джейс для себя определил уже давно. Решать за другого человека его судьбу — неправильно. Но то, какой выбор сделал Джейс… это был его выбор, несомненно. Но он делал одновременно и больно, и хорошо. Джейс выбрал сначала гибель, а потом изгнание. Джейс выбрал его. — Виктор, — снова обратился к нему Джейс, — я не хочу ничего другого. Мне нужен только ты. И мы можем начать всё с чистого листа. — Это возможно? Ты мог бы вернуться в Пилтовер… — Без тебя? Виктор кивнул. Это было очевидно. — А твоя мать? Всё, что ты оставил там? Джейс вздохнул тяжело, словно преодолевая вес целой земли. Виктор знал, на что надавил. И теперь, отчаявшийся, сломленный, он машинально искал способ найти подтверждения тому, что не заслужил всей этой любви. Искал способ приблизить и отдалить Джейса и его любовь, стоившую целых вселенных. — Не пытайся отговорить меня. Почему ты продолжаешь отталкивать меня? Не сейчас, Виктор, только не теперь. Мы начнем всё заново. Я обещаю тебе, мы разберёмся с любыми трудностями. Джейсу невозможно не поверить. Не человеку, который так много страдал ради него. Из-за него. И Виктор верит. Верит, как тогда, забрав его дневник. Не дав уничтожить исследования. Джейс любит его. Эта правда, чистая и очевидная, очищенная от всей грязи — потрясает. Каждый раз заново. — Знаешь, ты звучишь удивительно убедительно. — Потому что я уверен в том, что говорю. — Хорошо. Хорошо. Но мне всё ещё бывает так трудно просто быть собой. Я даже сейчас ног не ощущаю. — Совсем? — Джейс посмотрел на его ноги, будто испугавшись, что те превратились в два тяжёлых холодных камня. Задержал взгляд на онемевших пальцах. — Нет, не совсем, — Виктор пошевелил пальцами, — а так… как если бы я смотрел на своё тело со стороны. Как на декорацию в театре. Или картину. Джейс кивнул. Взгляд посерьёзнел. — Попробуй… обнять ноги. — Обхватить их руками и наклониться? — Ну да, — ответил Джейс, — помнишь, со мной же получилось. Когда у меня была паника в первую ночь тут. Виктор наклонился, потянулся руками к коленям, обхватил неловко. — Ну, я могу обнять свои ноги — бросил Виктор раздражённо. — Не спеши. Вдох-выдох, Вик, — он погладил его спину, и Виктор вздрогнул, — ты нервничаешь снова. А теперь пошевели пальцами ног. Разомни пальцы рук. Потри лицо. Виктор, как ни странно, подчинился ему. Джейс говорил вкрадчиво, магическим образом убеждая даже в этой глупости. Странно как, но помогает. Сердце только захотело сорваться в какую-то бездну. Жарко стало. — Это тяжело, Джейс, — а теперь уже в горле созрел всхлип-вздох, — я как заново учусь всему. Вроде дышу, говорю, а что-то не то. — Я уверен, оно пройдёт. — А те люди? Люди, которых я обратил, — Виктор, — обратился к нему Джейс мягко и терпеливо, — я ведь не про это всё хочу сказать. — Кто знает, может я теперь ещё больший монстр, чем был… Тёплые ладони Джейса коснулись его лица. — Мы можем выяснить, можем распутать то, во что я впутал нас обоих, но Виктор, прошу тебя, ничего такого я больше не хочу, — в голосе вновь стынет холод, — мне нужен только ты, даже если у нас не получится исцелить тебя. Виктор прикрыл глаза. Джейс держал его всегда так бережно, каждое его прикосновение напоминало касание тёплого одеяла, когда мёрзнешь, напоминало окунание в ласковую воду, в которой не потонешь, даже если захочешь. Джейс звучал как праздник. Джейс ощущался как единственный безопасный островок, на котором Виктор мог найти пристанище в этом мире. И, когда Виктор готов был сказать что-то в ответ, выдумать какую-то новую чушь и оправдаться, может, готов был сказать то самое сокровенное, Джейс шепнул: — Никто не сказал одному мальчику, что ему не нужно бояться снежных бурь… Джейс касается его губами. Нежно, холодно, влажно. Целует исступленно, никак не может нацеловаться. Через поцелуи уходит невысказанное. То, что оба не говорили друг другу долгие годы. То, ушедшее навсегда, осталось исчезающим воспоминанием. Новое, еще не родившееся, скорбно обжигает возвращающейся человечностью. Джейс пьет её с щек Виктора. Виктору нет дела, раздет он или одет. Несмотря на то, что человеческая кожа ощущает и жар, и холод — он понимает, как же отвык от этой разницы. Если раньше он наверняка бы ощутил стыд, то теперь, пройдя через границу познания — он не представляет, чего может смущаться. Точно не рук Джейса на своём теле. Виктор думал, что Джейс точно не будет вот так. Он, может, даже заслужил бы злобу, грубость, заслужил бы чувствовать боль, в конце концов, он в состоянии понять. О принятии речи не идёт. Виктор ничего не требует. Молчит, замирает. Джейс замедляется и они привыкают друг к другу. Джейс брал его неторопливо. Они оба заново узнают друг друга и это чувство — хрупкое, трепетное, долгожданное — отзывается в телах восторгом. Джейс рассыпает поцелуи по его шее, жаркие, но нежные, не кусает, только посасывает губами кожу. Он так уже делал — сделал и сейчас, словно хотел проверить, свыкся ли Виктор со своей новой телесностью. Накрыл горячим, большим телом. Джейс теперь другой. Что говорить, они оба необратимо изменились, но их тела, подогнанные друг под друга как самые верные детальки, работают всё-таки исправно. — Как ты хочешь? — у Джейса всё написано на лице. — Не знаю, — Виктор подумал, что более точного ответа он сейчас не подберёт. «Я не знаю, захочу ли чего-то кроме тебя, не знаю, должно ли в моей жизни быть теперь что-то кроме тебя, но пожалуйста, поведи меня. Возьми меня за руку и я пойду за тобой — куда угодно. Потому что без тебя я потерян» Но Джейс, услышав его мысль, только взял его за руку, опускаясь для нового поцелуя. Это странно, какая у него горячая шея, как пылают грудь и живот — места, где жизнь теплится особенно сильно. Какой была бы простой эта мысль раньше — человеческое желание. Вожделение. Нет, Виктор не думал тогда, что его, калеку из Зауна, могут хотеть. И конечно, не улавливал затянувшихся тоской глаз Джейса — бесконечно-сияющего Джейса, Джейса-советника, Джейса-его-партнёра, Джейса, который не подвёл. Поцелуи на теле походили на влажные прикосновения капель дождя к новообретённой коже. Да, точно, он вспомнил. Конечно, конечно это хорошо. Это так чудесно-просто, что захотелось улыбнуться. И он улыбнулся. Джейс улыбнулся ему в ответ. Да, милый, найденный, первый и последний — это знак одобрения и согласия. Поцелуи опустились ниже, Джейс звонко чмокнул живот. Виктор до последнего был уверен, что ничего он не почувствует. Или будет очень больно. Больно же было до этого почти со всем — больно было дышать, когда его выплюнула руна, больно было привыкать к вкусу еды заново, больно было думать и осознавать всё то, что он сделал с другими. То, что произошло с ним. И с Джейсом. С Джейсом, который прямо сейчас смотрел так ласково, что хотелось снова раствориться. И Виктор наконец узнал, чего же так ждал, без чего ему было хуже всего. Почувствовал жар любимого тела, ощутил, как Джейса много и как он сам, разломанный на части, разбитый вдребезги, наконец начинает собираться воедино. Цельность вернулась к нему внезапно, и, когда Джейс задвигался в нём, Виктор полно, отчаянно застонал, уцепившись за горячее крепкое плечо. Жар, родившийся где-то снизу, там, где очевидно раньше находилось и предпринимало попытки зарождаться его возбуждение, поднялся выше, оглушил. Виктор забился, коротко вскрикнул, когда Джейс толкнулся сильнее. И тот замер. Посмотрел извиняющемся взглядом и Виктор зашептал сбивчиво: — Хорошо… всё очень хорошо, Джейс, — он сглотнул тут же, — пожалуйста… «Пожалуйста» прозвучало уже совсем тихо, надсадно, тут же превратилось в новый стон. Ожидаемой боли не было, да. Может быть, она всё-таки ушла, оставив место всепоглощающему жару. Как это странно. Не нужно больше пытаться преодолеть болезнь, которая всегда была третьим в их близости. Но думал Виктор не об этом. Щетина Джейса царапнула его щёку. Виктор открыл глаза, посмотрел на Джейса и тогда он боднул его с улыбкой, утянул в поцелуй. Джейс перестал спрашивать, удобно ли ему. Иногда он поднимал голову, размыкал поцелуи, чтобы восстановить зрительный контакт, такой же робкий, как и связь их тел. Виктор несмело дотронулся руками до его спины, ощупывая шрам, вздохнул и застонал, когда губы принялись целовать шею, а движения бедёр стали более размашистыми. На поцелуях Джейса — звёздная пыль. Она в его прикосновениях, в каждой ласке, каждом вздохе. — Я люблю тебя, — произнёс Виктор сбивчиво, — люблю-люблю… Спина у Джейса горячая. Рука Виктора соскользнула по его коже, собрала солоноватую влагу пота. Вот что ничто у них не может отнять. Джейс держит его на самом пике, зацеловывая лицо. Ещё одно «люблю» потонуло в стоне, а дальше — ничего. Виктор уверен, что Джейс не слышал его, когда он вставал с кровати, когда тихо вышел из комнаты, когда дрожащими руками старался не дёрнуть ящик слишком резко. В ящике он не находит своё прошлое, только скромный набор вещей. Пару раз на него находит сомнение. Остаться тут. С Джейсом. Он бы хотел, но уже не может. Неуверенный даже в том, что не причинит вреда любимому человеку — зачем рисковать? Он пытался представить, каково это — раствориться насовсем. Не существовать вовсе. Конечно, в годы своей болезни Виктор много думал о небытии, моделировал его, читал в книгах, размышлял. Нет человека, который не боится пустоты. Нет живого, которое не познает смерть. Джейс спал, свесив руку с кровати. Постель, когда Виктор покинул её, холоднее не стала. В любом случае.

***

Перед ними открывается долина. Джейс знает: тут рядом шумит море. Солёный воздух от него разносится до ближайших троп. Можно спуститься вниз, и тогда вид станет ещё лучше. Где-то далеко идут корабли, ловят счастливый ветер. Джейсу мерещится, что воспоминания потихоньку забирают у него из головы. Пилтовер — золотистый и высокий, остаётся всё дальше. — Не поступай так со мной, — в горле стынет горечь, Джейс даже не пытается ей воспрепятствовать, — я не могу потерять тебя снова. Солнечное гало диском очерчивает волосы Виктора, закатывается за макушку и Джейсу кажется, что тот снова светится, превращается в односложное белое пятно, растворяется в остывающем воздухе. Так душно, как в выжегшей всё живое пустыне. Джейс не может поймать ни единой мысли, они ускользают от него. Виктор молчит, неподвижный, нерешительный. Время вокруг них замирает и Джейс, смаргивая влагу, сдавленно шепчет: — Пожалуйста… Полупрозрачные мошки, поднявшиеся в вечерний воздух, тянущиеся вверх упругие травинки, облетающие листья с дерева — вот же они, превратились в снежную бурю. Одинокая веточка цепляется за прядь волос Виктора, стоит тому шевельнуться навстречу. — Джейс… — имя срывается с губ нерешительно, и Виктор, пошатываясь, спускается с камнем прямиком в объятия Джейса. — Не уходи, не уходи, — шептал Джейс, уговаривая его. Виктор знал, что и сам уговаривает себя — только уйти. — Я не знаю, Джейс, не знаю. — Ты ведь знаешь, — Джейс говорит это неуверенно, голос почти пропадает на вдохе, — что мне не нужно искать другого мира, если в этом есть ты. Трава шелестит под подошвами. Мелкие семена цепляются к плащу, воздух становится тяжелее, жарче. Где-то за деревьями начинают стрекотать невидимые насекомые, и солнце клонится к горизонту, медленно, щедро разливая тепло по их спинам. Они останавливается в глубине рощи. Свет ложится через листву, прорезая кожу, как будто солнце пытается достучаться до костей. В лёгком касании Виктора, в этом взгляде, прищуренном, ловящем блик, есть что-то настолько живое, что от этого больно. — Джейс, я… — Я знаю, Виктор, знаю. Ты думаешь, что выхода нет. Думаешь, что он вернётся, что заберёт тебя, но я тебя не отдам, никогда, Вик, слышишь? От короткого «Вик» самого бросило в дрожь. Они оба замолчали. И надрывный, крупный всхлип — крепкое тело Джейса вздрогнуло, вот напряглись мышцы, Виктор услышал новый вздох, губы коснулись щеки. Мокро. Хорошо-то как. Виктор запустил пальцы в растрёпанные отросшие волосы Джейса. Вместе с ними молчит и ветер — тот, что гонит удачливых путешественников и бродяг. Тот, что танцует в парусах кораблей, тот, которого они не слышали в Пилтовере. В мире, когда-то и где-то созданном и уничтоженном Виктором, ветров не было. Пустота наполняется множеством звуков и запахов. Где-то на лугах распускаются цветы — снова. Джейс с ужасом заметил, как в уголке глаза Виктора набухает слеза. Пальцы Виктора, тёплые и человеческие, гладят его большую нагретую солнцем руку. Солёный ком в горле становится твёрже, Джейс жмурит глаза, которые горько слепит солнце. Слёзы могут политься вновь, принести очередное облегчение, вернувшееся к обоим. В траве ползёт яркой лентой ящерка. Виктора целовать — всё равно, что касаться трепещущих на этом ветру цветков. Осторожно, боясь спугнуть народившееся чем-то новым чувство. Медленно, с затаённой грустью. Виктор обнимает его за плечи, Джейс же тянет его на себя, почти укладывая к себе на грудь. С обрыва срывается крошечный камешек, летит прямо на пляж с белым, нежным песком. Вода на побережье такая бирюзовая, что больно смотреть. Больно чувствовать всё это. Эмоций слишком много, и Джейс намерен насладиться каждой из ней сполна. — Наш первый поцелуй, — шепнул Виктор ему в губы. — Он не первый, Виктор, — удивлённо пробормотал Джейс, шатаясь как опьянённый, как сумасшедший, готовый упасть на колени. — Засчитаю за первый. — Выходит, ты обнулил поцелуи? — Или я проверяю тебя. — Хитришь. Рассыпавшиеся звёздной пылью дороги предназначения — не магия. Джейс в этом уверен. Если и есть сила, связавшая их с Виктором крепкой нитью, это не аркейн, милосердно отпустивший их. — Мы можем остаться здесь, Виктор — повторил Джейс, — нет нужды ехать в Шуриму или Демасию. Может ты считаешь, что нам там смогут помочь, но пока я не хочу. — Предлагаешь осесть тут, ухаживать за садом, завести скот и делать вид, что всё в порядке? — Почему нет? Мы даже можем обустроить тут маленькую лабораторию. Я буду готовить кофе по утрам, работать на улице, может, всё-таки наконец займусь фамильным делом как это делали мои предки… В лице Виктора возникло недоумение, но тут же оно сменилось нежностью. — Я хочу так много всего, Джейс. — Не понимаю. Мы должны жить дальше, Виктор. Жить, что есть сил. Мы пережили всё это вдвоём, разве это не чудо? Разве это не наш новый шанс? — Как жить после всего этого… — Виктор отвёл глаза, смотря за обрыв, ловя взглядом покачивающуюся траву. — Как мы того хотим, — Джейс улыбнулся, беря его лицо в свои руки, , — свободными. Жить столько, сколько отведено. И Виктор снова поверил ему. Как не поверить любви? Как не поверить человеку, который проделал невозможное ради него? — Смогу ли я простить себя однажды, — Виктор потёрся носом о его грудь, и Джейс прикрыл глаза, — я даже не знаю, свободен ли. — Мы найдём выход, — это всё, что смог сказать ему Джейс, всё, что смог пообещать, ведь и сам не знал, — или создадим его сами. Виктор улыбнулся — впервые по-настоящему. Он и до этого улыбался, кривил рот, получалась гримаса, но не теперь. Теперь он улыбнулся по-настоящему — показывая зубы с щербинкой. — Мы вместе, — Джейс взял его за руки и хрупкая тишина между ними стала нагретой, как этот солнечный день, — разве не это главное? Виктор, я думал, что мы закончим всё, что начали вместе. Но… началось что-то новое. Ничего не закончилось навсегда. Джейс надеется, что Виктор верит ему. Переливы магии на коже Виктора становятся бледнее с каждым часом. А вот солнечное тепло в его глазах возвращает себе ласку и нежность.