Вот моя деревня
11 сентября 2025 г., 21:51
Это лето Мирон проводил на даче под Питером вместе с бабушкой. Ничего особенно привлекательного в сельской жизни без удобств не было. Первую неделю Мирон ходил и восхищался природой, а потом, по мнению бабушки, период адаптации закончился, и его припахали к огородничеству и садоводничеству, и весь энтузиазм быстро испарился.
Таская ведра с травой в выгребную яму, Мирон думал только о том, что писателем быть легко, пока у тебя есть полный дом обслуги. А не вот это все.
— Мирон, за водой надо. — Бабушка заглянула в комнату, и Мирон кивнул.
Был полдень. Над деревней высоко стояло солнце, и жар был виден далеко вперед. Воздух подрагивал, будто это озеро, в которое кинули камень. На дорожках было пыльно. Вдоль протоптанных полос росла трава, но куцая, прибитая недельной засухой. Это был обыкновенный ползучий сорняк, об который изрежешь руки, прежде чем вытащишь из земли, и все равно корни останутся в почве.
«Люди, как вот эти растения», — думал Мирон, шагая вперед с двумя ведрами, — «тоже укореняются в земле и держатся за нее, пока не приходит пора помереть. И все равно ведь в землю укладывают».
Замечтавшись, Мирон не заметил, что навстречу ему движется кто-то еще, а когда понял это, столкновение было неизбежно.
— Тпру! — Над ухом раздался крик, и Мирон, громыхая ведрами, отскочил в сторону. Из чужих ведер на ноги плеснулась вода, и только тогда Мирон посмотрел вверх.
Перед ним возвышался мальчишка чуть выше среднего. Лохматый, перемазанный грязью, с облезлым от солнца носом. На нем болталась серая футболка с логотипом паленого адидаса слева на груди и большие, не по размеру шорты. Мирон кинул быстрый взгляд вниз, разглядывая разбитые коленки, перемазанные травой и йодной сеткой, и голые ноги.
Какое-то смутное волнение поднялось в нем впервые за всю юность. Пальцы были красивые: пропорциональные, округлые, с на удивление аккуратно подстриженными ногтями и полукружиями кожицы, сбоку выпирала косточка и, несмотря на пыль и волоски, все это выглядело как что-то древнее и очень эротичное, будто пушкинская дама приподняла подол своего платья. Très bien!
— Баба с пустыми ведрами — к несчастью. Слыхал такое? — Окликнул парень и усмехнулся. Мирон потерянно моргнул. — По сторонам, говорю, смотри. Балда!
Он хлопнул Мирона по плечу и, подхватив оба своих ведра, пошел вверх, откуда пришел Мирон. Мирон обернулся ему вслед, чувствуя плечом отпечаток ладони, и сглотнул. Что-то тяжело ворочалось у него в груди. Наверное, стыд.
***
Следующая встреча со Славой — как позже выяснил Мирон, так его зовут — состоялась следующим утром. Мирон проснулся от голосов на кухне. Огляделся по сторонам, сонно наблюдая, как по стенам ползут солнечные пятна из-за неплотно задернутой шторы. Под одеялом было уютно и не хотелось никуда вставать. Но Мирону стало любопытно. Он поправил одеяло и вышел на кухню, приглаживая на ходу волосы. И притормозил от неожиданности. За столом к нему лицом сидел Слава. Он подтянул одно колено к себе, и она выпирала над столом, как снежный пик. Его пальцы и часть рта были перемазаны сметаной. Бабушка обернулась от плиты, услышав шум. — А вот и барин Мирон Янович изволил проснуться! — Добродушно поприветствовала она, и Слава широко улыбнулся Мирону и мизинцем отодвинул челку в сторону. Кусок блина вывалился у него прямо возле рта, и Мирон поморщился. — Иди умывайся, пока не остыло. На улице Мирон умылся в старом гремящем рукомойнике, тоскливо оглядел огород и пристально, с осуждением уставился на покосившийся забор у дальней границы участка. Дыры там не было только потому, что доску плотно приставили к верхнему ригелю. В глобальном смысле этот забор ждал Мирона, а в локальном — Слава сидел на кухне Мирона и жевал его завтрак. По пути обратно Мирон обратил внимание на обувь на крыльце: старые бабушкины тапки, калоши и его огородные шлепки — и больше ничего. — Ты чего с нами никуда не ходишь? — Шепнул Слава, когда бабушка отошла. У него губы блестели от масла, и весело сверкали глаза. — У меня дела есть, — соврал Мирон, и Слава дернул бровью. Наверное, не поверил. — Ты тут один с ума сойдешь, — поджав губы, отозвался Слава и принялся болтать о своей бабушке, корове, мастерской деда, рыбалке и ценах на крупу в местном ларьке. Мирон резал ножом блин и думал, что Слава не прав. Мирону нравилось проводить время в одиночестве: он читал книги, ходил на речку, чтобы посмотреть, как туман опускается над водой и послушать, как поют птицы в сумерках. Конечно, в деревне было много его ровесников, они тоже приезжали на лето сюда, либо жили тут с рождения. Но Мирон скоро осознал, что не вписывается своей благородной рожей в их общество кривых лиц. Вот в Питере у Мирона была своя компания: веселая, шумная, иногда пьяная, а здесь про тонкое и возвышенное слышали только по радио. Мирон рассеянно мотнул ногой и вздрогнул. Голыми пальцами он задел чужую ногу и почувствовал, как от этого быстрого, невинного прикосновения у него загорелись щеки. Он воровато глянул на Славу, но тот даже внимания не обратил. Кожа у него была теплая, мягкая. Сам он тоже был такой теплый и мягкий на вид. Мирон отвел взгляд. — Забор починить? Конечно, помогу, Александра Евгеньевна, — отозвался Слава с готовностью и пнул Мирона под столом, — а потом Мирон с нами на речку собирался. — Он изобразил что-то лицом, прежде чем Мирон возмутился, и тому пришлось кивнуть. — Ну, хорошо, — подозрительно быстро согласилась бабушка, — но дома чтобы к ужину был. — В лучшем виде доставлю! — Пообещал Слава. Спустя десять минут они стояли на пороге дома. Мирон и сам не понимал, почему поддавался Славе и его идеям. Почему шел с ним в сарай и помогал искать инструменты. Почему слушал пустой треп про рыбу и птиц. Почему придерживал доску, пока Слава подбивал гвозди. Почему смотрел на пятна пота на футболке и не смотрел на ноги. А впрочем, знал почему. В Славе был какой-то тайный магнетизм. Что-то от блоковской незнакомки, что ли. Черт его разберешь! Слава прибил все доски кроме одной — той, что была левее всех к углу огорода. Проверил, чтобы она отодвигалась в сторону, и гордо продемонстрировал Мирону лаз на другой огород. — Зачем мне это? — Скептично протянул Мирон. — Как зачем? В гости к нам ходить будешь, — отозвался Слава и указал на территорию, густо обсаженную морковью, капустой и свеклой. — Я как нормальный человек войду, через калитку. Но Слава отказался прибивать доску, и Мирону не позволил. Поднял над головой молоток, и Мирон вслух пожелал ему быть битым этим молотком, хотя, конечно, про себя он такой судьбы для Славы не хотел. Но тот не обиделся. Переступил с ноги на ногу и вздохнул, опуская руку. — Нет в тебе, Мирошка, духа авантюризма. Никакого панка. Мирон промолчал. Потом ткнул пальцем в голые ноги Славы. — А это тоже ради панка? — Слава опустил голову, это у него смешно получилось, как у собаки, а потом хмыкнул. — А, это нет. Мне моя обувь мала стала, а в дедовых сорок шестых говнодавах я далеко из чужого огорода не сбегу. — Он улыбнулся и подмигнул, чтобы Мирон точно понял: вот это с побегами из огорода посторонних точно ради панка. — Пойдем на обед ко мне. Бабка борща сварила — пальчики оближешь!***
День за днем Слава Мирона приручал. Сначала к купанию на речке после обеда, а затем к прогулкам в сумерках, когда пели зарянки и дрозды. Мирон приходил к Карелиным за два часа до заката, прямо перед ужином, через калитку, как нормальный человек. Слава ему махал, помогая бабушке с поливом, а Мирон шел в мастерскую к деду Ивану Дмитриевичу и играл с ним в шахматы. Дед Иван любил повозиться с деревом, подымить, поругать политиков, а еще профессионально гнал лучшую на деревне сивуху. Мужики его в деревне уважали, а мальчишки знали: если нужно дешево и сердито, то это к Славе, он тут барыжил дедовским самогоном. Вечером все пошло как-то не по привычному сценарию. После ужина Слава потянул его в сторону от дома. Они прошли по дорожке из разбитых белых плиток мимо курятника и зашли за сарай, в котором располагалась мастерская Славкиного деда. Там он молча постучал по перекладине деревянной лестницы, ведущей куда-то вверх, и Мирону пришлось карабкаться по ней первому. Под остывающей крышей еще было тепло, пахло сеном, оно же кололо бока, но места было много, чтобы полноценно растянуться вдвоем. Слава, ввалившись следом, подтянулся на локтях и принялся разгружаться. Последним трофеем выставил перед Мироном бутылку с мутным стеклом. — Я не пью, — поспешно отозвался Мирон, и Слава недоверчиво окинул его взглядом. — Кому ты пиздишь? — Хорошо. Такое не пью, — поправился Мирон. — Все бывает в первый раз. Или ты ссышь? — Спросил он, и в Мироне от возмущения сразу отключился здравый смысл и завопила гордость. Ничего ужаснее в своей жизни Мирон не пил уже никогда, но мгновение после первого глотка было самым сладким, потому Слава смотрел на него довольный. И Мирон понял, что добровольно попался на самый дешевый разводняк. Мирон начал говорить про философию: по пьяни его пробивало на острые темы человечества, а Слава кивал. Потом он рассказал про найденный труп и про наркотики. Мирон тоже слушал и кивал. — А хочешь, я тебе стихи почитаю? — Воодушевленно ляпнул Мирон, позабывшись, что его на сеновал, да и не на сеновал вовсе, позвала не девица, а Славик. — Есенина? Не надо. — Он посмеялся, подтянул коленку к груди, оперся на нее подбородком и вдруг без всякого перехода выдал, — а я вижу, как ты смотришь. Мирон вздрогнул, тут же протрезвел и испуганно перевел взгляд на Славу. Был у него хитрый взгляд из-под ресниц. Щеки раскраснелись от духоты и спирта. Волосы прилипли к потному лбу. Мирон быстро глянул на губы, облизнул свои, умирая от желания Славу поцеловать, но вместо этого нахмурился и с вызовом посмотрел Славе в глаза. — Куда это я смотрю? — На Дашку мою, — радостно сообщил Слава. — Только ни тебе, ни кому еще не светит, у нее парень в городе остался. Такие дела, да. Мирон поспешил прикрыть свое разочарование и облегчение глотком из бутылки. Это хорошо, что Слава такое замечает, значит, не видит, как Мирон со спины заглядывается на него, а не на его старшую сестру. Дашка была красивой, высокой, старше Мирона на три-четыре года, они со Славой были по-родственному похожи, только вот вид ее груди не так волновал разум Мирона, как перепачканные ступни Славки. Спирт обжег язык и горло, и Мирон закашлялся. Слава сунул ему в руку горбушку, и Мирон принялся жевать, почти проталкивая в горло сухой невкусный хлеб. «Да сдалась мне твоя Дашка!», — вдруг зло подумал Мирон, аккуратно разглядывая ноги Славы. Как у всякого человека, который ходит разутым, у него были натоптаны ноги, и подошвы стали темнее, даже несмотря на то, что несколько минут назад Слава тщательно вымылся у бочки с мылом. — Тебе не больно? — Не к месту ляпнул он и жестом указал на Славины ноги. Тот пьяно опустил голову, пошевелил пальцами и отрицательно промычал. — Ножки дышат. Прикольно. А? — Он сунул ступню Мирону прямо в лицо, а тот, дурак, перехватил ногу за щиколотку и замер, как баран. От Славы пахло травой, мылом и сеном. У него была мягкая, теплая кожа, и Мирон вспомнил то утро, когда они вместе завтракали и Мирон коснулся его под столом. Мирону вдруг до боли захотелось вжаться губами в серединку мякоти под пальцами, провести языком по линиям и прикусить отставленный мизинчик, но вместо этого он ткнул туда пальцем второй руки. Слава хрюкнул. Как оказалось, он боялся щекотки, поэтому задергался, почти зарядил Мирону пяткой по глазу, и Мирон разжал хватку. Нога Славы приземлилась Мирону на бедро приятной тяжестью. Если бы Мирон был Сизифом, то хотел бы ощущать эту тяжесть каждый раз, поднимаясь в гору с камнем своей глупой мальчишеской влюбленности. — Ты фут фетишист, что ли? — Слава привлек его внимание. Мирон отшатнулся. Слава смотрел серьезным, изучающим взглядом. — Ноги мои тебе нравятся? Я тоже заметил. — Ты какой-то очень глазастый! Все видишь! — Рассердился Мирон, которого буквально за руку схватили. Он-то думал, что маскируется идеально. — Произвожу обмен один к одному. Минет против дрочки ногами, — доверительно шепнул Слава, подавшись ближе, и Мирона бросило в жар и пот. Лицо Славы было близко, от него пахло огурцами и древесной стружкой. Несколько секунд Мирон внимательно изучал чужое лицо, но Слава не шутил. Тогда Мирон ухватил его за вихор на голове и больно стукнулся губами и носами. Слава отвечал, охотно распахивал рот, настойчиво водил губами по лицу, в основном жадно и бесцельно. Он не был неумехой и не трусил. Громко сопел, елозя по полу и улыбнулся прямо в поцелуй, когда Мирон судорожно нащупал острую коленку и погладил ее, счастливо простонав. Мирон грезил об этих ногах с тех самых пор, как увидел их. Это было плотское, страшное, неуправляемое, как стихия. Мирон целовал ямочки на лице Славы, а потом — на его коленках, и Слава веселился, наглаживая стояк Мирона стопой. На шортах спереди выступила смазка, и Мирон знал, что ему нужно будет постараться выстирать и высушить одежду до возвращения домой, но пока он стягивал шорты и трусы с чужой жопы и думал, что за такое не жалко минета. Слава уже был возбужден. Мирон невольно сравнил их между собой, прикинул, что Слава возможно слегка крупнее, он был не обрезан и лобковые волосы завивались у основания. Слава не смущался, он помог себе стащить шорты ниже колен, оставил их болтаться на одной ноге и развел ноги, согнув их в коленях. Мирон ощутил робость, раньше он никому не сосал, только видел, как это делают в порнухе, и один раз от девчонки перепало. Слава ловко напомнил, зачем они здесь, проведя коленом по боку и упершись ступней Мирону в ногу. — Мирон Янович, я щас жопу отморожу, — поторопил он, — соси давай или расходимся, ну. Мирон вдохнул, как перед погружением под воду, приблизился к Славиному члену и аккуратно обхватил его губами. Это было странное, непривычное давление, головка сразу легла на язык, и в первую секунду Мирон отдернул его. На вкус кожа была солоноватой от пота, горячей и гладкой, но иногда по ходу движения ощущалась текстура вен. Слава шумно вдохнул, и его пальцы аккуратно въехали в волосы Мирона на затылке. Он весь подрагивал и нетерпеливо извивался, когда Мирон гладил его по бедрам, контраст твердого пола и мягкости жирка на бедрах был поразительный. Мирон тискал кожу, оставлял там щипки и полукружия от ногтей, пока Слава подмахивал, закусив ладонь зубами. В чердачный проем проникал последний солнечный свет, до слуха доносились редкие крики петухов по всей деревне, треск от насекомых и то, как дед Иван гремел рукомойником прямо под ними. Слава вытянулся струной, захрипел и уперся в плечи Мирона ногами. Его сперма попала Мирону на губы и тот быстро стер ее, размазывая по чужим шортам, прополоскал рот самогонкой и посмотрел на Славу, который валялся на полу, раскинувшись звездочкой, и пялился немигающим взглядом в деревянный потолок. Он не стеснялся своей наготы, его член опал, на животе и бедрах размазалась сперма. Мирон пнул его в бок и вдруг испугался, что Слава его нагрел, как идиота. Сейчас сползет вниз по лестнице, уберет ее и побежит пацанам хвастаться, и те Мирона за оставшийся июль и август просто сожрут. — Твоя очередь, — голос Мирона звучал сухо, и он сам удивился, как не дал петуха. Слава открыл глаза, приподнялся на локтях, подтягивая шорты обратно. Потянул Мирона к себе за руку и спустил с него штаны, оставив сидеть на коленях. Потом придвинулся ближе и, поджав губу, на пробу опустил стопу на пах. Посмотрел на Мирона, как бы спрашивая: «Как тебе?». Судя по неуверенным движениям, для Славы эта область была такой же неизведанной, как для Мирона отсосы парням. Это вроде как успокоило. Тяжесть была приятной. Но больше всего Мирона поразил этот острый контакт кожи с кожей. По ощущениям стопа Славы была горячей, чем пылающее солнце. От этого по спине пробежались мурашки, и Мирон шумно вдохнул и зажмурился. Он почувствовал, как краснеет от смущения и возбуждения. Слава провел ногой вверх и вниз, неловко согнул пальцы, на пробу развел их пошире и после небольшого замешательства провел большим вдоль члена — там, где должна быть крайняя плоть. — Я так и думал, что ты обрезан. Жид. Мирон не обиделся. Не тогда, когда Слава говорил это беззлобно, как будто заигрывал с грубым для него словом. Его стопа полностью покрыла Мирона, и головка ткнулась в центр подушечки, которую Мирон не далее десяти минут назад хотел поцеловать. Это было что-то волшебное. — Что, встает на обрезанный хуй? — Поддел его Мирон и открыл глаза, чтобы увидеть реакцию. Слава закатил глаза. — Ага, типа того. — Мирон на ощупь нашел вторую ступню Славы и положил ее себе на бедро, близко к паху, поглаживая по своду стопы, имитируя движения Славы. Славе пришлось немного съехать вниз, откинуться назад, упираясь ладонями в пол. На пальцах его левой ноги оставалась смазка Мирона, и он легко скользил по ней, пока Мирон завороженно смотрел. Во рту собиралась горькая слюна. «Странное дело, странное влечение», — задыхаясь, думал Мирон. Это было так отвратительно, в разуме трещали искры запретных желаний, и Слава, словно прочел его мысли, посмотрел из-под челки и стиснул член между сводами стоп. Мирон проскулил что-то невнятное, когда Слава принялся дрочить. Движения получались рваные, он никак не мог скоординироваться, но приноровившись нашел удобный темп. Мирон облизал пересохшие губы и вздрогнул, когда Слава потянулся к нему, захватывая его своими губами. Они у него были соленые и пухлые. Мирон опустил ладонь ему на щеку, чувствуя дрожь во всем теле и особенно в руках. Мурашки образовались в районе груди, побежали к загривку и иголочками вонзились в щеки. Слава хлопнул Мирону по губам ладонью, и Мирон вцепился в нее зубами, когда кончал. Он испытывал стыд вперемешку со счастьем, и от этого шквала эмоций у него защипало в глазах. Он упал на сено и лежал, глядя в потолок. «Где-то там были звезды», — подумал он, и на секунду ему показалось, что он знает, что чувствовал Слава, пока лежал, вот так же приходя в себя. Вскоре кожу захолодил сквозняк, и Мирон сел, неловко подтянув шорты деревянными пальцами. Слава тихо сидел в углу возле чердачного выхода. Ветер раздувал его высохшие от пота волосы, и Мирон вдруг смутился. Что если все это, весь этот чудесный миг, будет лишь ярким воспоминанием в жизни Мирона? Всего лишь росчерком? Точкой отсчета его развивающейся перверсии — то, на что он будет оглядываться во взрослом возрасте и тосковать. Слава обернулся, почувствовав его взгляд. Мирон вдруг ясно увидел, что он был трезв. — Ну, че, давай своего Есенина сюда.***
— О чем задумался? — Спросила подошедшая со спины Оля, и Мирон вздрогнул, выплыв из своих воспоминаний. — Вдохновение? Мирон отвел взгляд от старого сарая на соседнем участке и отрицательно покачал головой. Оля поежилась. В октябре поднялись ветра, вместе с дождями погода стала невыносимой, и у Мирона обострились мигрени. Деревня выглядела печальной. Опустели дома: старики за десять лет либо умерли, либо уехали в город к детям, молодежь разъехалась, а те, кто приехал и остался, выстроили кирпичные крепкие дома с плиточными подъездными дорожками, выкорчевали деревья и засадили лужайки, высыпав предварительно по два камаза песка. Мирон насчитал четыре дома помимо бабушкиного, которые еще были деревянными, и два из них покосились от времени и просели — такие только под снос. Мирон знал, что в детстве все кажется ярче, больше, интенсивнее, и сожалел, что был вынужден вернуться да еще и по таким печальным обстоятельствам. — Ты, если хочешь, поплачь, — неуверенно предложила Оля, и Мирон бросил под ноги начатую сигарету, оглядывая пустой огород. Бабушка прожила долгую жизнь, хотя после смерти деда была уже не такой бодрой, волнение испортило ее здоровье. — Не надо, — сказал Мирон, хотя сам не знал, че «не надо». «Жить вот так не надо, скучно и серо, как в дурацком романе», — подумал он. — Вы че тут жопы морозите, еврейские дети? — Мирон почувствовал, как на плечи ему ложится теплое пальто, и обернулся. Слава стоял в своей ветровке, раскрасневшийся от жары и спиртного, лохматый, спокойный и чуткий. — Оль, ты иди, все норм, — уверил он Миронову кузину, и она кивнула и не оборачиваясь ушла в дом, скинув обувь перед порогом. — Рефлексируешь? Хочешь поплакать? — Мирон даже хмыкнул. Вот такой он был? Открытая книга? — Не хочу, — отказался он, и Слава, вытащив пачку, пожал плечами. Мирон заметил, что он не смотрит на соседний участок. Славе было двадцать, когда умер его дед — от рака — и столько же, когда умерла его бабушка. Мирон приехал на выходные и столкнулся со Славой на кладбище. Почти сразу Слава дом продал. Они никогда не обсуждали это, но Мирон догадывался, что для Славы смерть это то, что равным образом отравляет и хорошее и плохое, что есть в людях, местах и событиях. Может быть, Мирону стоит сделать точно так же и оставить в памяти образы, по которым скучало его сердце. — Скажи, Славик, ты думал, что так будет? — Слава поднял на Мирона глаза, потом посмотрел на сарай на соседнем участке. Они стояли возле забора, и Слава игрался отошедшей секцией, которая от времени ссохлась и висела на одной только шляпке гвоздя и терпении мироздания. Слава тепло улыбнулся, и Мирон испытал колоссальное облегчение. — Не думал, но представлял. Только без твоего Есенина. И Пастернака. И Прилепина… — Мирон шумно выдохнул, перебивая Славу. Это могло длиться вечность. Мирон окинул Славу взглядом. Слава вдруг стал серьезным. — Я люблю тебя. Мирон хотел бы, чтобы это длилось вечность. Мирон осмыслил это. Подумал эгоистично: «Не хочу, чтобы ты умер вперед меня». — Я тоже, — кивнул Мирон и сжал чужую ладонь, глядя Славе в глаза.
