А потом они повторят

      Возможно, такие вещи стоит обговаривать заранее. Планировать место и время, договариваться, как всё должно проходить, проговаривать, что можно и нельзя, готовиться и готовить. Только в их взаимодействии было то, что можно назвать тонкостью — активной социальной коммуникацией занимались двое: Джонни и Хоранги. Первый о планируемом знать не должен был. Со вторым можно было договориться парой взглядов и тремя словами: «Когда и где?».       Возможно, думал Саймон, Кёниг тоже предполагал, что в бар они собрались не просто так. Возможно, его почти затравленный взгляд, с таящимися на дне огнями, бегающий от Саймона к Хоранги, надолго задерживающийся на Джонни, был связан с тем, что в умной голове уже давно сложились белый порошок, просыпанный над пивом, и стремительно краснеющий сержант SAS. Возможно, он даже мог бы сочувствовать Джонни, который вяло удивлялся, почему его так развезло с двух пинт. Если бы они не сидели здесь все из-за его пьяной болтовни, из-за его грязного-грязного рта и из-за отсутствующего фильтра между мозгом и языком.       Возможно, если бы Джонни после пятой рюмки текилы отрубался бы, а не открывал фонтан искренности, благополучно забываемый после седьмой, они бы сейчас были на базе. Поужинали бы, посидели в комнате отдыха и ушли развлекаться по комнатам. Саймон с Джонни. Хоранги с Кёнигом. По отдельности.       Но они здесь. Вместе. В баре, недалеко от отеля, в котором уже оплачена комната. Возможно, у Саймона в рюкзаке больше смазки, чем ему бы понадобилось, будь Джонни один. Возможно, Хоранги тоже взял рюкзак не просто так. Возможно, Кёниг не так уж и хочет отстаивать честь Джонни, как пытается показывать.       — Тебе хватит, — Саймон останавливает Джонни, устремившегося к стойке. — Идём.       Джонни ведёт. Чтобы устоять, ему надо широко раздвигать ноги и опираться на что-то. Рядом только стол и Саймон, и Джонни никогда долго не думал над выбором. Саймон трётся об руку, упирающуюся в плечо, широкого оглаживает и придерживает за бёдра. Думает, каково будет уложить его на кровать, такого разморенного и мягкого.       — База далеко, — Джонни тянет «о», подставляется под движения, опирается на плечи двумя руками, перебирает пальцами. Саймону приятно.       — Рядом отель, — Хоранги поднимается, тянет за собой Кёнига. Подхватывает рюкзак, подмигивает Саймону. — Проведёшь ночь с комфортом.       Саймон слышит толстый намёк в голосе, чувствует горящий взгляд, видит, как жилистая рука стискивает запястье застывшего Кёнига. Чует разлившиеся в воздухе напряжение и предвкушение. Кёниг хотел бы быть правильным, Кёниг хотел бы их остановить, сказать, что так нельзя, что надо проговорить всё словами через рот. Только он не умеет словами через рот. Только он хочет всего происходящего не меньше Саймона и Хоранги. Больше, чем остановить это, он жаждет быть хорошим мальчиком.       А ещё он хочет увидеть Джонни. Не сержанта МакТавиша, не военного, оставляющего за собой остывающие тела и взрывы, не друга и главного балагура базы. Саймон его не осуждает, Саймон его понимает, Саймон готов показать ему и Хоранги. Кому угодно другому он бы выколол глаза и перерезал глотки.       Саймон перекидывает руку Джонни через плечо и ведёт его к выходу из бара. Слышит быстрый пружинящий шаг Хоранги и тяжёлую поступь Кёнига. Слышит, как он шепчет почти беззвучно, уговаривает остановить, подождать, поговорить. Кёниг старший по званию, он может отдать приказ, у него хватит сил и умений просто уложить их всех в пол и увести Джонни отсыпаться. Но он просит, почти умоляет, и идёт следом.       Саймон думает, что его покорность восхитительна, думает, что эта склонённая мощь и поставленная на колени огромная фигура должны быть прекрасны, думает, сколько в руках Хоранги контроля.       Они выходят. На свежем воздухе Джонни становится лучше, он почти может идти сам и его речь становится более связной. Саймон его внимательно слушает, впитывает пьяные откровения.       — Почему мы ушли, Саймон? Всего две пинты, чё меня так развезло?       Думает: «Потом узнаешь».       — А Кёниг не пил совсем, не видел его пьяным никогда. Он пьёт вообще? Какой он пьяный? Ты бы взял меня пьяным?       Думает: «Да».       — Я бы тебе дал. Хочешь отсосу? Ты любишь мой рот. И горло любишь, и душить любишь. И когда я громкий тоже любишь, только затыкаешь вечно.       Думает: «Люблю».       — Ты перебудишь всю казарму, если тебя не затыкать.       — Ой, ну и пусть завидуют. А они мне или тебе завидовать будут? Мне, наверное, лучшего мужика на планете отхватил.       Думает: «Нет, Джонни, завидовать будут мне».       — Обожаю твой член, элти, лучшее, что было в моей жизни. Сразу после твоих рук.       Думает: «Всегда пожалуйста».       — Ты видел вообще свои руки? Это же чистый секс, господи, как ты пистолет перезаряжаешь. Уверен, на порнХабе эти видео собрали бы миллионы просмотров. Хотя нет, нахуй, только мне можно на это дрочить. А ножи? Ты ими орудуешь так, что у меня привстаёт каждый раз, а я не фанат смерти. Я твой фанат, элти. Давай я тебе отсосу, вот прямо тут? За углом, если хочешь, встану на колени перед тобой, а ты будешь драть в горло, а? Как перед вылетом, а? Тебе же понравилось, как я сипел, даже не затыкал.       Думает: «Да».       — Мы дошли, Джонни, потерпи до номера, — Хоранги открыл дверь, Саймон завёл Джонни внутрь, Кёниг пошёл к стойке регистрации, забирать ключи. Кто бы сомневался.       В лифте Джонни совсем растощило. Он смотрел Саймону в глаза, блестел огромными зрачками, тяжело дышал и часто сглатывал. Порнушно облизывался и толкался языком в щёку. Прямо держался только за счёт стены за спиной и рук Саймона, лез горячими руками под кофту и футболку, прижимался и лизался: выглаживал языком шрамы на подбородке и шее, оставил на кадыке след от укуса, прикусил мышцу у основания шеи. Так бы и продолжал, если бы Саймон не вытащил из лифта и не поволок по коридору.       Джонни с трудом переставлял ноги и спотыкался, собрал боками каждую стену на коротком пути до номера и снова не закрывал свой рот. Свои прекрасные губы, сладкие и грязные.       — Ты же дашь, элти? Я буду хорошим мальчиком, хочешь отлижу? Я вот хочу, ты так стонешь, элти, если даёшь. Или ты мне, а? Тебе нравится, я видел, что нравится, а мне нравишься ты внутри. Язык, пальцы, член, хоть что-нибудь. Я так хочу, сэр, по-жа-луй-ста. Ты мне нужен. Я чистый, я готовился.       Возможно, последнее Джонни не стоило говорить, не так, не хрипящим шёпотом, не как великую тайну.       Кёниг открыл дверь, Хоранги сорвал покрывало с кровати и высыпал из рюкзака бутыльки и ленты презервативов. Саймон содрал с послушного Джонни одежду, не дал упасть на кровать, прижал к себе и поцеловал наконец. Заткнул этот фонтан откровений, укусил за губу, втянул в себя язык, вылизал всё, до чего дотянулся. Джонни дрожал и стонал, Джонни цеплялся за ткань на плечах, Джонни судорожно толкался, тёрся, как грёбаный шпиц об ногу хозяина.       Саймон оторвался и посмотрел на него. Джонни выглядел так, будто умрёт без члена: на глазах наворачивались слёзы, на искусанных губах блестела слюна, щёки окрашивал яркий румянец. Он был прекрасен, на вкус Саймона, лучшее, что он видел, большее, о чём мог мечтать. Он бы нагнул его, вставил и заставил кричать. Но Саймон здесь не только для этого.       Кёниг застыл в проходе, смотрел расширенными глазами и стискивал кулаки. Хоранги стоял за ним, блестел глазами из-за плеча, облизывал губы.       Саймон хотел показать им.       Развернул Джонни за талию, обхватил правой рукой поперёк груди, сжал подбородок, пальцами нырнул внутрь мокрого рта, обласкал язык. Второй рукой огладил грудь, сдавил сосок и выкрутил его. Джонни такой чувствительный тут, мог завестись и начать скулить только от ласки груди. Скулить он начал и сейчас, издал высокий, задыхающийся звук, вцепился в запястье, пытался сказать что-то, но мог только слабо мяукать.       Саймон ощутил мокрое под ладонью. Сладкий-сладкий Джонни, плачущий, когда чувствует слишком много, когда ему слишком хорошо.       Хоранги уверенно потянул футболку с Кёнига, тот послушно позволил раздеть себя, поднял руки, переступил ногами, снимая штаны и бельё. Остался голым, почти сжался под взглядом Саймона, дёрнул руками, пытаясь спрятаться. Расслабился под ладонями Хоранги, шагнул к кровати и снова застыл, не смог оторвать взгляда от пульсирующей плоти Джонни, сокращающейся с каждым прикосновением Саймона к соскам.       Саймон облизал широкое плечо, нырнул языком в ухо и удержал дёрнувшегося Джонни. Прикусил хрящик, сместил правую руку, сжимая пальцы, чувствуя под ними заполошный пульс, заставил Джонни лечь на себя, расслабиться. Джонни отпустил запястье и опустил руки, откинулся назад и запрокинул голову, красиво натягивая мышцы шеи.       Такой мягкий, такой послушный, такой необходимый. Саймон не прятал жадности в своих движениях, мял накаченную грудь, стискивал, создавая ложбинку, погружал пальцы глубже, наслаждаясь ощущением твёрдых мышц. Джонни проводил много времени в зале, прорабатывал тело не только для пользы, но и для красоты и следил за питанием. Он не сушился целенаправленно, но и не позволял жиру нарастать выше определённой планки. Выглядел поджарым, имел почти восемь кубиков пресса и бешено любил вцепляться в бока Саймона, запрещая худеть.       Теперь Саймон мог оценить почему. Пальцы Хоранги, повторяющего действия Саймона, почти тонули в коже Кёнига, мяли огромную грудь так словно это была игрушка-антистресс. На мягких боках был виден след от штанов, красные полосы, оставшиеся от тугого ремня. Выглядело неожиданно красиво. Саймон представил такое на Джонни и быстро перевёл отстранённую мысль в задачу обсудить питание сержанта.       Представший перед внутренним взором Джонни, буквально мягкий, с небольшими ушками над бёдрами заставил кровь активнее приливать к члену. Он раскормит своего сержанта настолько, насколько позволят его возможности и будет тонуть в его заднице.       А сейчас в его руках был жаждущий Джонни, голодный до прикосновений, почти отчаянный. Его любимый Джонни, прогнувший поясницу, трущийся об бугор на штанах, громко стонущий Джонни. Саймон вцепился зубами в шею, впервые наплевав на возможные следы и начал судорожно стаскивать джинсы. На-пле-вать примерно на всё, он его хочет до красной пелены перед глазами, он заставит его кричать, он заставит его забыть всё и всех.       Саймон стащил подушку, толкнул Джонни в неё лицом, проверил, что между бёдер правда мокро и толкнулся внутрь. Джонни закричал — высоко, громко, так, как хотел Саймон — и округлил спину, сделал ответное движение. Вдоль его позвоночника тут же выступил пот, который Саймон слизал одним движением. Ощущалось лучше, чем экстези, разнеслось по венам быстрее, чем героин, дало в голову сильнее кокаина. Стоило всего.       Саймон притёрся ближе и застыл. Ему были необходимы несколько секунд, взять под контроль хотя бы дыхание, иначе он не сможет нормально взять Джонни. Кровать рядом прогнулась, Саймон был готов благодарить Хоранги, уложившего Кёнига на лопатки, за возможность отвлечься.       Кёниг, впрочем, выглядел не лучше Джонни — раскрасневшийся, стискивающий запрокинутые руки до выступающих вен, с широко разведёнными бёдрами. Такую растяжку обычно не ожидаешь от такого тела. Оттого вид был ещё волшебнее.       — Смотри, — Саймон прихватил волосы на затылке и заставил Джонни поднять голову. — Ну же.       Джонни вытер лицо плечом и послушался. Распахнул глаза, подавился вздохом, рванулся, оглянулся заполошно, хотел что-то спросить. Саймон двинул бёдра и силой развернул его голову, прямо на Кёнига, скребущего руками по простыни, кусающего губы, выгибающегося, подставляющегося под размашистые движения. Красивого в своей жажде.       — Смотри.       Хоранги красовался, удерживая тяжёлые бёдра руками, двигался медленно. Картина завораживала — голый светлокожий просто огромный Кёниг и полностью одетый Хоранги, способный контролировать его взглядом. Саймон не смог оторвать глаз от пальцев Хоранги, впивающихся в кожу, от образовавшихся мягких складок, от покачивающегося живота Кёнига.       Блинчикам с солёной карамелью Джонни сопротивляться не сможет, неа. Не тогда, когда ты сам как расплавленный сахар с солью и перцем. У Саймона была власть, и он может распорядится ею, немного повлияв на рацион в столовой.       Джонни дрожал, почти истерично пытаясь двинуть бёдрами. Он шарил глазами по телу Кёнига и мял руками свернувшееся покрывало. Саймон отпустил его голову, одним движением огладил от плеч до талии, надавил над копчиком, медленно двинулся наружу и внутрь. Джонни коротко стонал, дёргал плечами и не отводил взгляд. Хоранги отклонился назад, поменял угол, и Кёниг отозвался на это всем телом — напрягся, вытянул руки и открыл глаза, заметался зрачками в пустоту, замотал головой и сцепился взглядом с Джонни.       Потянулся к нему весь.       Хоранги помогает в своём стиле — приподнимает выше и толкается сильнее, проволакивая по простыни. Кёниг отвечает стоном, низким и раскатистым, звук словно от большого кота, но взгляда от Джонни не отрывает. Саймон помогает тоже — как умеет — ставит Джонни на колени, толкает вперёд, укладывает лицом на грудь, сам кладёт руки Джонни на Кёнига.       Кёниг реагирует сразу, обнимает, прячет лицо в волосах Джонни. Шире разводит бёдра и упирается пятками в кровать, пытается надеться на застывшего Хоранги.       — Тшш, родной, — Хоранги хлопает его по бедру, — дай мне насмотреться. Такие красивые детки.       Зато Саймон уже не хочет смотреть. Начинает плавно двигаться, выходя почти полностью. Так как Джонни просит его не делать. Так, что Джонни начинает плакать сразу, трясётся, захлёбываясь, тянется к своему члену. Умный-умный Кёниг не даёт ему этого сделать, перехватывает обе руки, лезет целоваться, вылизывает мокрые щёки и искривлённые губы. Охает, когда Хоранги толкается, шепчет что-то по-немецки.       Губы Хоранги тянутся в грубой ухмылке.       — Он хвалит Соупа, называет его сладким мальчиком. Он сладкий, Гоуст?       — Да.       — Дашь попробовать, — улыбка переползает на глаза, — мне?       — Нет.       Кёнигу, потерявшемуся в ощущениях, нашедшему в Джонни якорь — да. Этой хитрой корейской лисе — только смотреть. Хоранги понимает, щурится и кивает, отпускает бёдра Кёнига, позволяет распластаться на кровати. Даёт несколько мгновений передохнуть, поцеловать Джонни полноценно, пока сам оглаживает и жмёт широкие бока.       Саймон любуется их нежностью, замедляется ещё больше, входит только на половину. Сейчас Джонни должен быть солёный и сочный, с его губ капает слюна, он щедро делится собой с Кёнигом, жадно сжимает ладони на мощной груди, больше не пытается тянуться к себе.       Они целуются красиво, очень громко, скользят языками по губам и толкаются внутрь ртов, срываются, лижут, что оказывается ближе, мокрые и блестящие, такие жаждущие.       Первым срывается Хоранги — начинает толкаться быстро и выверено, под одним углом, так, что Кёниг запрокидывает голову и стонет. Саймон вторит Хоранги, подстраивается под его ритм, и Джонни только и может, что сипеть и молить. Он мечется, пока Кёниг его стискивает, зарывается в его грудь лицом, то вылизывает быстрыми движениями соски, то уговаривает Саймона ускорится.       — Пожалуйста, быстрее, пожалуйста, элти, дай мне, блядь, Сай-Сай-Сай, Саймон, боже мой, быстрее, пожалуйста, как же хорошо, только не останавливайся, пожалуйста, пож, не надо, ааах, дай-дай-дай, — срывается на этом грёбанном «дай», запрокидывает голову, стонет в голос, ничего уже не прося. Руки Кёнига начинают двигаться, гладят широкими движениями, стискивают так, что остаются следы, он сам стонет, уже иначе, голос срывается на высокие всхлипы. Джонни слепо тычется лицом, они только и могут что бестолково лизаться, тереться щеками, пытаясь поймать губы.       Саймон жмурится до звёзд под веками. В Джонни хорошо, всегда хорошо, он чертовски узкий, блядский рай, принимающий, отдающий всего себя, созданный, чтобы давать и отдаваться. Такой чувствительный и чувственный, реагирующий на каждое действие, на каждое движение в нём и на нём. Саймон готов повторить всё, что было в его жизни, потому что если Джонни — награда, то он стоил всего, всех потерь, всей боли, каждого шрама.       Чёрт возьми, будь Джонни богом — Саймон первым бы преклонил колени, принёс бы любую жертву, был самым преданным последователем. Он бы возглавил грёбанный культ, он заставил бы покланяться Джонни каждого, кого встретил на своём пути. Если наградой будет надрывно плачущий, сжимающийся на его члене, дрожащий, сладко-солёный Джонни — он что угодно бы сделал, чтобы такой бог снизошёл до него.       Но Джонни человек, самый живой, каких Саймон не встречал больше, яркий и взрывной. Блядское совершенство, сейчас способное только выть от удовольствия. Саймон подхватывает его под косточки, поднимает так, что Джонни упирается кончиками пальцев в кровать, съезжает по Кёнигу, упирается ему лицом в подмышку. Начинает лизаться и там. Кёниг орёт в сжатый кулак, хочет отодрать Джонни — Хоранги не даёт ему.       — Нет, нет, нет, родной, он продолжит, — выворачивает запястье Кёнига, толкает рукой. — За голову, быстро.       Большой, самый сильный здесь Кёниг слушается, поднимает руки, обхватывает собственные запястья, теперь не может заглушить звуки, может только надрывно стонать, и подавлять дрожь. Открывается для Джонни ещё больше, надрывно выдыхает, прячет лицо в плече, но его видно и слышно. На секунду Саймон и Хоранги останавливаются и слышны только влажные звуки, с которыми Джонни лижет, и сдавленный скулёж Кёнига.       Джонни дёргает бёдрами и Саймон толкается в него. В жаркое и тесное, жадное тело, знакомо дрожащее, готовое.       –… несколько движений, элти, пожалуйста, ещё чуть-чуть, я почти всё.       Саймон останавливается, ждёт пока Джонни не обернётся, возмущённый, откроет рот, готовый начать ругаться и возобновляет движение, толкая Джонни вперёд, заставляя его лечь грудью на Кёнига, скользить по нему, бестолково хвататься руками.       Почти у головы Джонни тяжело шлёпает член Кёнига, ровно такой, какой ждёшь от кого-то с габаритами Кёнига. Налитый, с бордовой головкой, проступившими венами, немного загнутый. На животе под ним уже была лужица, соединённая с членом тонкой ниточкой из текущих капель. Саймон долго не думает, зарывается пальцами в волосы Джонни, тянет немного вверх, толкается особенно сильно, дожидается, когда Джонни зайдётся в долгом стоне и толкает его ртом на член Кёнига.       Блядский рай, это того стоит. Сладкий послушный Джонни сам всё понимает, втягивает головку, облизывает её, пытается взять больше, давится уже на середине. Его губы порнушно растянуты на широкой части ствола, блестящие и красные. Кёниг оценивает по достоинству, вскидывает бёдра, сипло ругается на английском и немецком. Саймон разбирает только про порнушный рот, который стоит запретить. Саймон согласен, он оставил бы всего Джонни только для себя, но Джонни нельзя запереть в клетке, даже самой лучшей, Джонни нужны мир и общение. Саймон даст всего, но не запрёт, не закроет, будет висеть у него над плечом, как самый страшный ангел хранитель.       Джонни в изнеможении, у него разъезжаются ноги и дрожат колени, Джонни лежит на животе Кёнига и быстро дышит, когда член не занимает его рот, Джонни скребёт сведёнными судорогой пальцами и гнёт спину, Джонни плачет без остановки — Саймон знает, что его глаза сейчас синие-синие. Такой красивый, когда кончает, когда содрогается и сжимается, когда в нём остаётся только удовольствие.       Кёниг кончает следом — молча, застыв в одной позе, бесконечно выдыхая, сжав Джонни в объятиях одним движением. На его лице вся боль и всё блаженство мира. На его лице движутся только дрожащие ресницы. На спину Джонни ложатся белёсые полосы, Саймон размазывает их, выскальзывает из дрогнувшего Джонни, и добавляет к ним свои.       Сперма ложится красиво, почти как крылья, Саймону кажется, что он вот-вот поймает религиозный экстаз, настолько Джонни сейчас похож на бога. Очень уставшего, грязного, прекрасного в своём удовольствии бога.       Джонни засыпает. Кёниг его не отпускает, гладит осторожными движениями, протирает мокрым полотенцем, которое приносит Хоранги. Саймон идёт за водой, пьёт сам, приносит Кёнигу и Хоранги бутылки. Ложится рядом, расчёсывает Джонни волосы пальцами и думает, что завтра будет скандал.       А потом они повторят.