Музыкальные каникулы

Семья Плакс стала настоящим проклятием музыкального лагеря с самым идиотским на свете названием «Завод Звезд». Ровно двадцать лет назад, в две тысячи пятом, лагерь был закрыт по… понятным причинам. Случилась настоящая резня, когда один из вожатых буквально взбесился и зарезал десять человек из персонала и нескольких детей. И сейчас, спустя такой долгий срок, единственный выживший вожатый, Дмитрий Нюберг, выкупил, отремонтировал и открыл «Завод Звезд», пародирующей название известной в те годы «Фабрики», заново. И… неясно, чего он ожидал, но огромной очереди из работников, разумеется, не выстроилось. Но… кажется, новый директор лагеря, по всей видимости, худшим исходом считал именно появление этой семьи. Все началось с Давида, который… технически даже не был им братом. Студент МПГУ, будущий педагог, переведшийся этим летом на четвертый курс, не успел вовремя найти нормальную практику — к концу весны все остальные места, включая лагеря на море, уже разобрали… и в воскрешенный из небытия «Завод Звезд» никто не рвался, даже несмотря на то, что Нюберг предлагал неплохие деньги. Следом за Давидом, разумеется, подтянулась… Лали. В апреле ей только исполнилось семнадцать, а когда отец Давида, Игорь Деймур, женился на ее матери, Агафоклии Плаксе, ей и того было всего пятнадцать, а ему девятнадцать. И самое тяжелое во всей этой ситуации то, что… Нет, они не были кровными родственниками. Но… жили в одной квартире, блять. И, ох, как же Лали страдала, когда каждое утро видела его собирающимся в ВУЗ… Растрепанный, такой милый, а иногда она заставала его без футболки… и дурела окончательно. Словно Адель, старшая сестра, с которой она делила одну комнату, или Серафим, старший брат, в свою очередь занимавший одну комнату с самим Давидом, не замечали того, как Лали каждое утро старается выйти на завтрак уже при параде… и явно не для своего одноклассника Влада, с которым встречалась с зимы этого года… от отчаяния, блять. Слава прославляемому их покойным отцом, священником Архипом, Богу, мелкие не понимали, почему Лали вдруг решила бежать за Давидом аж в лагерь смерти. Свете, Злате и малышке Тане стоило только услышать, что там занимаются музыкой, которой в семье увлекались все, кроме Адель, они заканючили следом, что тоже хотят поехать. И учитывая, что сие событие наложилось на вторую годовщину свадьбы Агафоклии и Игоря и его последующий отпуск… Адель и Серафима тоже видеть дома никто не желал. Отец буквально вынудил Давида отправить почти двадцатилетнего бармена Серафима и восемнадцатилетнюю студентку высшей школы телевидения МГУ Адель в школу вожатых… буквально справляя, в сумме, всех семерых деточек в одно и то же место до самой середины августа. В этом лагере не было классических смен, как в других — здесь дети отдыхали и выступали со своей музыкой с первого июля и почти до двадцатого августа, возвращаясь домой после большого отчетного концерта. Но и промежуточные выступления, разумеется, тоже были — те, у кого имелся готовый материал, могли исполнять его на мероприятиях, называемых «кострами». По сути, это были совсем не посиделки в круге с гитарой… Нет, все было куда масштабнее — у лагеря имелась, помимо концертного зала, сцена под открытым небом на берегу Истринского водохранилища с настоящей музыкальной аппаратурой. Для костров, как правило, требовался повод — в этот раз им стал день рождения одного из вожатых… а именно — как раз двадцатилетие Серафима Плаксы. Родные сестры никак не могли упустить возможность выступить на юбилее родного и любимого, пусть и дурного брата и усердно готовились. Давид и сам занимался музыкой, потому он стал и кем-то вроде… продюсера для старшего отряда, в который входила Лали. Вся пятница перед завтрашним костром ушла на масштабные репетиции, и к вечеру те, у кого материал был полностью готов и отточен, могли идти отдыхать… но Лали осталась. Не могла не остаться. Да, даже несмотря на то, что вечером, пока все были заняты, могла воспользоваться стационарным телефоном и позвонить Владу — мобильная связь, как и интернет, здесь практически не ловила. И сейчас Лали сидела рядом с освободившейся от своего наставничества Адель, так странно смотрящей на Андрея из ее отряда, и смотрела на то, как сам Серафим готовит их младших сестер — Светку, решившую стать Бетси, и Таню, внезапно серьезно для семилетки попросившей звать ее Чибинс. Златой, решившей оставить свое имя, но пафосно написать его на плакате английскими буквами, позволили заниматься самой Лали, пусть она и не была вожатой… но кто ей запретит, если половина вожатых — члены ее семьи, а? И последний из них, Давид, как раз вернулся в деревянный домик для репетиций, в котором сейчас оставались лишь Плаксы и Андрей с Глебом из старшего отряда. Он заполнял последние ведомости о тех, кто будет петь на завтрашнем костре, поскольку тем, кто выступает чаще всех, назначались дополнительные баллы в своего рода соревновательной шкале, характерной для лагерей. Единственной, не назвавшей своего псевдонима, оставалась именно Лали. Лали, которая просто… до последнего не решалась озвучить свою задумку вслух. И теперь, собрав всю волю в кулак… — Запиши меня как Bimbo Police, — выпаливает Лали слишком… да сама не ожидала от себя, что сделает это так громко, что аж малышка Чибинс собьется с припева своего «Печалика». — Извините… Ведь в ее псевдоним был заложен не только прямой смысл — у нее буквально были розовые волосы, и она собиралась после школы поступать в полицейскую академию. Нет, дело было не в этом. Просто… Давид прозвал себя GSPD, что периодами расшифровывал как… Государственную службу пропаганды дискотек, блять. Они даже в шутку такой фит написали. Это понимают даже погодки Света и Злата, тут же с заинтересованными шепотками начиная толкать друг друга локотками. И это Давид, позволивший ей порепетировать сегодня самостоятельно, ещё не знал, что она собирается петь завтра… а в домике все равно повисает почти могильная тишина, в которой слышно только смех детей на улице и то, как звенят толкаемые летним ветерком колокольчики на веранде… — Извините, я не хотела никого сбивать… — вновь смущенно просит прощения Лали, пряча лицо за розовыми прядками. — Ебучие англичане! — не может не возмутиться Серафим. А что? У него с английским было прямо совсем туго. Это был вот тот самый типичный русский акцент, в котором с трудом угадывалось что-то иностранное. А тут — в кольцо взяли. Один со своим то «Girls, Sex, Pump, Dance», то еще миллионом расшифровок, которые генерировались по щелчку. Вторая поддакивает — о, как же Лали повезло, что в ее случае познаний Серафима для перевода хватало!.. Но когда даже Светусик и Злата объявили, что желают, чтобы их псевдонимы были написаны именно на английском… — Серафим! — внезапно прикрикивает на него их самая правильная Адель. Адель ведь все время отжигала… ну, как типичная представительница семьи Плакса, да. Но вот когда поступила в универ, так такой противной стала. Все ей надо, чтобы правильно было, идеально, безупречно. Серафим готов был поклясться, что в каком-нибудь своем дневничке она уже распланировала, как будет работать на каком-нибудь крутом канале, выйдет замуж за какого-нибудь идеального парня и родит детей так, чтобы у них были правильные знаки зодиака и идеальная натальная карта. Адель понять можно было, ведь жизнь в многодетной семье священника далеко не сахар, но… — Че? — фыркает старший Плакса. — Девочки прекрасно знают, что слова, которые говорит Сима, очень страшные и повторять их не надо, да? Светка и Златка закивали. Малышка Таня закивала энергичнее всех, но гнев их старшей сестры внезапно обратился на Давида и Лали. И тогда Адель спросила… неожиданно максимально прямо: — А вам не кажется, что это слишком очевидная отсылка? — Нормально, — сходу откликается Давид, не задумавшись даже ни на секунду. И сейчас он действительно вписывал Bimbo Police… И не удержался, чтобы не пририсовать в конце сердечко. — Мне нравится, Лаль. Адель аж захлебывается собственным возмущением. Но еще хуже становится, когда Серафим снова разворачивается к малым и затягивает свое традиционное: — А Деля — душнила! Под крылышком старшего родного брата девочки охотно затягивают это на манер обычной распевки. Особенно зашло малышке Чибинс — она старалась сильнее всех, а при условии, что и голосок у нее был звонче, чем у Светы и Златы, то и слышно ее было лучше всех. — Да вы… вы!.. — совсем растерянно восклицает Адель, но слов подобрать не может. Только краснеет, аж пятнами покрываясь. Андрей, до сих пор зачем-то сидящий вместе с Глебом на этом семейном сборище, аж вдруг со стула подрывается в таком очевидно желании подбежать к вожатой, но Викторов вдруг хватает его за рукав, заставляя чуть неуклюже плюхнуться обратно, и шепчет ему: — Чувак, она реально зануда. Ты серьезно считаешь, что тебе что-то светит?.. Да, Федорович слишком часто терся около нее. Да, Федорович считал, что Адель и сама не понимает, насколько хороша, что ей совсем не нужно притвориться кем-то другим, быть какой-то правильной… Ведь она просто не может быть неправильной. Но Глеба сейчас решает послушаться, потому что тот и сам… кажется, с ним в одной лодке, да?.. В старшем отряде всем по семнадцать. Андрей и Глеб, как и Лали, только собираются в одиннадцатый класс, но, очевидно, никого из малолеток никакая разница в возрасте не смущает. Федорович, кажется, только и ждёт особенного момента, чтобы доказать Адель, какой ее видит он, а Викторов… У них с Серафимом просто случился мэтч с первых секунд общения. Сначала, когда только приехали, просто поугорали, что оба кудрявые, как барашки, татухи на лице почти на одинаковых местах, даже розы на шее сошлись… да они даже в кожанках, пока было холодно, оба прикатили!.. И взгляды на мир, стоило поговорить, тоже аж с щелчком законнектились. Глеба ни разу не смущало то, что Серафим был старше на три года. И статус вожатого. Он не знал одного — нравятся ли ему тоже парни?.. Но, очевидно, труднее всех было Лали. — Я не понимаю, что такого в том, чтобы ссылаться на брата, — пыхтит она, сложив руки на пышной груди. — Разве это преступление? Давид делает мне музыку, а я отдаю дань уважения. И с остальным мэтчится… Да-да, Лаль, делай вид, что вся фишка, в первую очередь, именно в розовых волосах и будущей профессии. Совсем не в том, как у нее забилось сердце, стоило Давиду на нее просто посмотреть, стоило ему ей улыбнуться и сказать, что ему нравится. И все же сейчас своими словами Лали опять проводит эту сковывающую их черту. Она же видит, как рядом с ним каждый раз трется эту вожатая Оля… И как смеется громко и театрально с любой шутки, даже не выкупая всей его постиронии!.. А у нее дома Влад остался, и… От одной мысли об этом подрывается с насиженного места уже она, попутно бросая злой взгляд на старшую сестру. Вот какое Деле вообще дело, а?.. — Я пойду… — в сердцах продолжает по-котеночьи рычать она. — До телефона дорвусь. Владу позвоню. — Смотрите, смотрите, ща будет! — заговорщически шепчет Света младшим сестрам. И пока Злата с предвкушением хихикает, а Таня не понимает, о чем именно они говорят, Бетси начинает считать: — Три, два… — Какому Владу?! — А Давид так с места подскакивает, что все его ведомости разлетаются, а ручка укатывается куда-то в сторону, но он даже не замечает этого. — Мы еще не закончили репетицию!.. — О, сегодня даже до «один» не посчитала! — смеется Света. А на лице Давида столько эмоций разом отражается, что они не успевают померкнуть сразу, даже тогда, когда Адель смотрит на него вот этим непередаваемым страшным взглядом. И да, головой-то Давид тоже все понимал. Пускай они не были родными друг другу по крови, но два года назад их родителей угораздило пожениться, что документально сделало их всех одной огромной, сумасшедшей семьей… И нет, он все еще был не против породниться, но… Хотелось-то ведь совсем в другом ключе. Понимал Давид и то, что даже игнорируя то, что они буквально живут в одном доме, а ее самая младшая семилетняя сестра всерьез воспринимает его именно братом… У Лали все еще есть парень. Отвратительный, надо сказать, тип, который мнил себя королем вселенной, хотя единственное, чем он выделялся — рост. Давид страшно злился, когда увидел их вместе впервые. Бесился в комнате, непонимающе вопрошая в никуда, что, блять, Лали могла найти в этом подобии парня. И самое смешное, что он-то быстро осознал, что ревность эта была отнюдь не братской, блять… Поэтому и накрывало страшно. Поэтому он сейчас и цедит так ревностно: — У нас еще не началось свободное время. — Вообще-то, началось, — из принципа вредничает Адель, скрестив руки на груди. — Так что, Лаль, как вожатая, я разрешаю тебе окупировать телефон… Но получилось так, что свидетелем всех эмоциональных приступов ревности Давида стал Серафим. Серафим, которому, на самом деле, было так поебать. Ведь он искренне считал, что для любви препятствия — хуйня. Может быть, он бы смутился на пару секунд, если бы Давид и Лали были именно кровными родственниками, но как бы… — А я, как, напоминаю, завтрашний именинник, напоминаю еще раз, что я страшно доебчивый к музлу и тексту, поэтому я бы на вашем месте еще раз порепетировал, — невозмутимо протягивает старший Плакса. — Если хотите, я могу даже тактично съебаться, чтобы это было прям сюрпризом… Так вот они и стоят — Лали, подорвавшаяся за телефоном, и Давид, едва ли не бросившийся ей на перехват. И оба… аж дышат тяжело. Ситуация — сюр. Едва ли Лали этого своего Череватого любила вообще, просто… Из вредности что ли на эти отношения согласилась? Влад предложил — она согласилась. Все просто. Потому что… Ну, Лали всегда красивой была — это факт. Конкурсы красоты и детство в балете сыграли свою роль, даже здесь за ней уже бегали этот нарик Артём и физрук Слава аж светился, когда она демонстрировала шпагат… Но главной проблемой было то, что она не хотела ничьего внимания… кроме Давида. Давида, который технически считался… родственником, блять, пусть и не кровным, да. Красавец-студент в группе, полной других телок, что на него вешаются, и даже здесь эта Оля нашлась, и… Не хотела она идти звонить Владу. Это означало бы лишь то, что он бы снова начал рассказывать что-то о себе, жаловаться на своего то ли друга, то ли врага Олега — тот ещё кусок кринжа — и, главное, ей бы пришлось делать вид, что она тоже скучает, сюсюкаться и всё вот в этом духе… И потому Лали сейчас смотрит на Серафима пиздец как благодарно. Ей любое дополнительное время с Давидом — на вес не просто золота, а самого чистого бриллианта. Даже если… она искренне не понимает его реакции сейчас. Лалька-то глупенькая искренне уверена в том, что никак не могла заинтересовать взрослого почти двадцатиоднолетнего, который видел ее еще пятнадцатилетней пиздючкой и буквально живет с ней под одной крышей, и вспышки все эти она списывает исключительно на братскую заботу — неужели одна Адель не видит, что сестра совсем со своим одноклассником не счастлива?.. — Ладно… утром позвоню, — выдыхает Лали. — Давид, мы… И в этот момент как раз звенит колокол на улице, ознаменующий отбой. Златка тут же собирает все свои вещи, тащит за собой и Светку, а Танька из них самая важная — командует. Андрей понуро опускает плечи, понимая, что за сегодня с Адель даже толком не поговорил, а Глеб… Глеб-то знает, что отбой не касается старшего отряда, если они остаются с вожатыми. Особенно… — Лан, репайте, — машет рукой он, тут же из вредности добавляя: — Слово старшего вожатого имеет больший вес, чем младшего. А что?.. Во-первых — факт. Во-вторых — слишком ему самому тяжко смотреть на то, как Деля эта Андрюху динамит. А сам… — Сим, покурим сходим? — свободно предлагает он, не обращая внимания на то, что Адель едва не задыхается от возмущения. А Лали… сама деланно невозмутимо на корточки присаживается, чтобы собрать все упавшие у Давида ведомости, всем видом демонстрируя, что… с сестрой их разговор пока закончен. И Серафим честно старается не заржать в голос, когда, на секунду проследив за взглядом Давида, понимает, что… траектория его направлена отнюдь не на злосчастные ведомости, а одну часть тела, которая у Лали выделялась ничуть не меньше груди. Ну, вот та самая, которая, как говорится, ниже спины. Почувствовав, что на него тоже пялятся, Давид оборачивается к Серафиму, и тот, тоже зная, куда смотреть, видит, как он, не отрывая руки от бедра, чтобы не было так заметно, показывает ему средний палец. И даже тогда старший Плакса героически не начинает ржать в голос. Они, как говорится, друг друга поняли. Серафиму было восемнадцать на момент, когда в их семье появились Давид и его отец, он уже был взрослым парнем, и у Агафоклии Аввакумовны были все причины переживать, как старший сын воспримет пасынка. В школьные времена Агафоклия почти каждый день ходила к директору, умоляя его не исключать Серафима из школы, потому что тот опять с кем-то подрался. Были периоды, когда он впадал в состояния, похожие на депрессивные. Потом срывы стали происходить и дома, иногда даже по самым мелочам. Ситуация стала немного лучше, когда Агафоклия все-таки смогла организовать ему поход к психиатру и таблетки, но… Ей правда было страшно. Она до сих пор не понимала, что именно сделал Давид, но мальчики сошлись так, как будто бы всю жизнь именно родными братьями. И об этом Агафоклия, конечно, не узнает, но когда кому-то из них, живущих в одной комнате, жизненно необходимо было… так сказать, побыть наедине с собой… второй тактично и без всяких приколов съебывал. Поэтому Серафим никогда не видел проблемы в том, что Давид очень криво смотрит на Лали, и даже, блять, за него болел. Как говорится, любитесь, но пока лучше не размножайтесь… Да и че, Адель, что ли, больше понравится, если однажды их малая из Плаксы переквалифицируется в, прости господи, Череватую? Так что да. Пусть останутся вдвоем. А Серафим проведет время не менее пиздато. И соответственно… — Дель, на тебе малые! — невозмутимо объявляет старший Плакса. — Мы пиздуем курить. И несчастная Адель, которой сегодня казалось, что ее резко возненавидела даже родная семья… болезненно затихает. И не сказать, что Давид был пацифистом, потому что то, как принципиально Деля была против него, нервировало, но сейчас и он пытается чуть сгладить ситуацию: — Да им тут идти-то кого… — Да пошел ты, Серафим! — в сердцах едва не взвизгивает Адель. Она хватает одной рукой сразу и Злату, и Свету, второй — Таню, и буксиром тащит их за собой к выходу из репетиционного домика. И в момент, когда за ними закрывается дверь… — Дя пошель ти, Селяфим, — передразнивает ее сам Серафим, который явно ни о чем не жалел. Но потом вдруг неожиданно мирно поворачивается к Андрею, объявляя: — Топай давай. Ненаглядная твоя сейчас рыдать будет. А мы с Глебушкой курить. Понурый Андрей, на контрасте с опущенными плечами и головой, к выходу не плетется, а буквально несется. И когда следом за ним уходят и Серафим с Глебом, а Лали и Давид остаются наедине… На самом деле, она же давно все отрепетировала сама и не горела сейчас желанием показывать песни Давиду — в некоторых случаях она, отписав текст, даже просила его писать ей музыку практически вслепую — просто задавала мотив, чтобы… в остальном, так сказать, просто заранее не спойлерить. Забавно, ведь большая часть песен все равно была про него, и… И сейчас Лали подходит к Деймуру, чуть робко протягивая ему собранные ведомости и даже упавшую до этого ручку, что до этого отлетела аж в противоположный угол. И как же вздрагивает, как током ударило, когда их пальцы соприкоснулись. — Вообще-то у меня нет сил репетировать дальше… — говорит она, мягко улыбаясь самыми уголками пухлых губ. И это не сил у нее нет, а показывать она просто заранее ничего не хочет. — Но я бы согласовала пару моментов… Надеюсь, ты не против, но я для одной завтрашней песни взяла сэмпл из твоей… Или даже не сэмпл, а буквально часть трека даже со словами. Хорошо, что их мать, вдова священнослужителя, не слышала большую часть откровенно маргинальных песен Давида, что приводили в ужас Адель, а Лали… в абсолютный восторг. И иногда она уходила в грезы так далеко, что… Вот целую песню и посвятила. Так сказать, что было бы, будь он действительно ее продюсером?.. Репетировать сейчас смысла нет. Из фитов они завтра, вероятнее всего, буду исполнять «Бесконечное лето», в котором участвует ещё Русик — один пацан из старшего отряда, который мгновенно и крайне филигранно нашел подход ко всем. И с Давидом сдружился, и с Серафимом, и с самой Лали… и ещё с половиной лагеря. Без него фит на троих оттачивать как будто бы глупо… Но Лали все равно со вздохом присаживается на краешек невысокой сцены на барабанной установки. — Я не знаю, почему Деля так взъелась, — и от нервов лепечет любые оправдания, даже толком не понимая, что несет — лишь бы что-то говорить. — Пытается… видеть двойное дно там, где ничего нет. Это же даже смешно, да?.. И все еще горящая улыбка Давида в этот момент предательски меркнет. Да, он учился, можно сказать, по самой женской профессии и буквально был единственным парнем в группе. И да, он отдавал себе отчет в том, что его, по сути, хотели все одногруппницы. Да, он прекрасно видел, как на него смотрит та же Оля. Но фишка в том, что у самого Давида даже мыслей не возникало о том, чтобы посмотреть на них в ответ. Нет, никаким девственником он не был, но бывших у него при этом было всего две. Одна — в школе, вторая — на первом курсе универа, не из его группы. А вот… ладно, не два года, потому что это было бы страшно неловко, но год-полгода точно… как отрезало. Все его мысли заняла совсем другая девушка… У которой теперь никакого двойного дна нигде не было. Пиздец, блять. Еще и Владу собиралась звонить. И даже несмотря на то, что Давид сейчас ее остановил, Лали сказала, что тогда наберет его утром. И повезло, что за очередным перформансом от Серафима никто не услышал, как громко у Деймура скрипят зубы в этот момент. Так-то он парень умный. Иногда даже чересчур — вон, в универе ему все пророчили красный диплом. Но иногда… он таких очевидных вещей не понимал. Серафим в свое время пытался Давиду сказать, что если бы Лали реально прям любила Череватого своего, то он бы давно это понял, но Давид просто… не понимал. Если не любит, то зачем все еще встречается? Ведь можно было… Но он, наверное, был слишком приучен к уважительному отношению к женщинам, чтобы сейчас устраивать какое-то публичное выяснение отношений или что-то подобное. Но все равно голос Давида звучит так очевидно ревностно, когда он продолжает: — Я считаю, что это не ее дело. Даже если… что-то действительно есть. Я зря сорвал тебе звонок с твоим Владом?.. — Нет, я просто… — спохватившись, едва не задыхается Лали, но сама же и осекается, закусив нижнюю губу. Вот что он имеет в виду под этим «действительно что-то есть»?.. Зачем ей надежду дарит, когда она изо всех сил старается уцепиться за вот этот тон, расслушать в нем ревность, и вроде даже ведь кажется, что реально что-то есть… Но Лали сама себя и одергивает. Вдруг она просто за уши притягивает? Подтасовывает факты, чтобы убедить себя в том, что Давид что-то к ней чувствует совсем не братское, просто хочет… а чего она хочет?.. Иногда ей в голову совсем… дурные мысли лезут. Лали никогда не видела, чтобы Давид гулял с какими-нибудь девчонками из универа, чему была несказанно рада, потому что, вероятно, просто умерла бы, как Одетта в «Лебедином Озере», если бы увидела его с другой… Но у нее был самый разгар вот этого взросления, поздний пубертат… И иногда Лали так и подмывало узнать у Серафима, заставал ли он сводного брата когда-нибудь за чем-нибудь… таким… учитывая, что парней заселили в одну комнату. Самую маленькую в квартире, зато не проходную, как у тех же малявок. И тогда бы ведь Лали ещё себя жрала, думая, ну… на нее или нет?.. И ведь специально даже дома старалась всегда быть куколкой. Даже сейчас сидела в кожаных шортах и легком розовом свитерочке, у которого был вырез в виде сердечка четко на груди. А с ее декольте… вид открывался максимально мысли дурманящий. Волосы в розовый Лали покрасила только в начале лета, чтобы не ругали в школе — до этого была блондинкой. И сейчас натурально выглядела, как ходячий клубничный зефир. А пока сидит, молчит… просто не зная, что сказать, стоит ли вывалить, что ей плохо в ее отношениях, и Влад не вызывает в ней ничего, кроме раздражения. Смотрит все на Давида своими оленьими глазками, хлопая длинными ресницами, а в душе — гроза, буря, шторм настоящий. Ее вело просто от мысли, что они сейчас наедине, и… Вместо нормального ответа на его вопрос Плакса просто дублирует свой: — Так что насчет сэмпла?.. Я очень хочу завтра кое-что спеть, оно концептуальное, и мне правда нужен отрывок из твоей песни… Я уже все сделала, но решила спросить разрешения хотя бы постфактум… Давид моргает чуть сонно, как если бы сбрасывал такое странное наваждение… Или как кошки, когда демонстрируют свою любовь к хозяевам или к себе подобным. Кошачий поцелуй, вроде как, и называется. Но мог ли он… не демонстрировать это действиями, а сказать прямо? На самом деле, мог. Да, как показывал опыт с Адель, часть окружающих покрутила бы пальцем у виска, но все-таки… Именно по крови они родными друг другу не являются, так что, по заветам Серафима, поебать. Он мог бы даже… послать ко всем чертям ее Череватого. Давид видел, что Влад таскает пентаграмму в качестве кулона и, видимо, в будущем мнит себя чернокнижником, звездой «Битвы экстрасенсов», так что послать его к Дьяволу было бы весьма иронично. Но Деймур бы пиздюку все объяснил… весьма популярно. Так, что тот бы в жизни больше на Лали смотреть не смел, не то что приближаться. Давид знал, что он мог бы сделать Лали самой счастливой. И он хотел, чтобы она именно такой и была. Но сейчас она прямым текстом сказала, что никакого двойного дна между ними нет… Сейчас она обсуждала с ним исключительно работу, музыку их… И в конце концов, она все еще изначально собиралась звонить Владу!.. Пока он, можно сказать, вынудил ее остаться здесь… Он ведь собирался от этого лагеря отказаться, решив, что лучше получить неудовлетворительно по практике, чем возиться с этим. Но Лали с таким энтузиазмом отреагировала на «Завод Звезд», что Давид в итоге, как по щелчку, и передумал. Внутри зашевелилась такая дурная надежда, что может быть… ну, вдруг?.. В новой обстановке, в лесу, без связи и всего подобного, у них что-то… изменится. Если было, чему меняться. Скорее всего, слышал бы сейчас их разговор Серафим, он бы вбросил что-то вроде: «История про двух долбоебов, которые никак не могут поебаться»… и, в сущности, был бы абсолютно прав. Потому что ни Давид, ни Лали сейчас даже не догадывались, насколько сильно они друг друга не понимают. — Сэмпл? — переспрашивает Давид совсем рассеянно в итоге. — Сэмпл бери, да… Ты же знаешь, тебе всегда все можно. Ну, типа там… забирать. Допустим, сердце его она уже забрала. И Давид бы не хотел, чтобы она возвращала. Но он просто… не понимал. Несмотря на все взгляды, улыбки, ощущение духовной близости, как будто они знали друг друга вечность или пару десятков параллельных реальностей до этого, несмотря на то, что тот же Серафим прямым текстом говорил, что если бы Лали действительно любила своего мамкиного сатаниста, то она выглядела бы совсем иначе… Давид просто, блять, не понимал. И при этом слишком уважал и любил Лали, чтобы реально начинать капризно выяснять отношения. И потому у них, совсем не понимающих друг друга именно сейчас, получалось все так глупенько… — А из какой песни хоть? — внезапно уточняет Давид. И во всем этом сквозило такое очевидное желание… продолжить диалог. Продлить момент, когда они могут быть наедине друг с другом, на как можно дольше. — Или это тоже сюрприз? — Это я, пожалуй, могу сказать, — робко улыбается она. — Ты все равно не догадаешься сам, какой у меня концепт. Они между собой договорились, что младшие девчонки споют по одной готовой песне, только Таньке поможет Светка с ее «Печаликом» в силу речевого аппарата семилетнего ребенка, а вот старшие споют по две песни — плюс какой-нибудь фит. Фит Давида и Лали будет ещё и с Русиком, а вот сольные выступления… Лали не могла знать, есть ли у Давида к ней ответные чувства. Да, с ней он всегда вел себя по-особенному, с той же Адель было не так, но духовная близость ведь не всегда означает романтику, верно?.. У Плаксы из головы все никак не шла эта пустышка Оля, напрашивающаяся на каждую из смен Давида, старающаяся быть рядом в каждый из его дней отдыха, и… Конечно. Она его ровесница вроде как. С такой не просто отношения завести можно, потому что она даже не названная сестра, но и жениться спокойно, ведь она не малолетка, ходит не в школу, а прям в универ, и… Лали действительно сильно загонялась на все эти темы разом. Потому и никак не смела хотя бы робко промявкать, что она Давида вообще-то любит, едва ли не с первого взгляда втюхалась, но за два года… уже дошла до статуса… принятия, наверное?.. Что между ними ничего быть не может. У нее одна одноклассница в их пятнадцать встречалась с парнем аж на десять лет старше, но при этом… их родители не женились между собой, блять, а Давид всегда казался ей… не таким. Более принципиальным что ли. И что толку ото всех ее откровенных, но при этом милых платьишек и кукольной внешности, если бы он совершенно точно никогда бы посмотрел на нее… как на девушку?.. Ей остается только… спеть? Там, в музыке, всегда можно прикрыться лирическими героями, как сам Давид ее и учил со всеми этими своими «я буду ебашить тебя ногами»… Даже если песня будет не звучать не как намек, а буквально как бешеный вопль: «трахни меня уже наконец!». — «1984», — поясняет Лали, слезая с барабанной сцены. — Но не волнуйся, не та часть про «отдельно пизда» или про «мать твоя блядь, а отчим твой пидорас». Я помню правила Нюберга. Там все… прилично. По крайней мере — в отрывке из песни Давида. Тут не припиздела. А вот в ее куплетах… младшие отряды ведь съебутся к началу выступлений старших, да? Если Златка и Светка явно было в сговоре подозревак, то вот бедняжка Таня всерьез верила, что Давид им прям брат-брат, и недавно спросила у Лали прямо, почему они с братиком ведут себя как мама с папой… Это было, мягко говоря, неловко. — Я сделала все так, как ты меня учил, поэтому надеюсь, что звучать будет нормально, — продолжает Лали, подходя ближе, и смотрит на него снизу вверх так… что у самой дыхание перехватывает. — Ты… проводишь меня до моего домика?.. Ее соседками были Аня и Мальвина. Первая часами пропадала в лесной части и постоянно казалась слишком загадочной после возвращения, а вторую утаскивал Русик в их домик к Глебу и Андрюхе, ну и… Есть шанс, что у Лали сейчас пусто. И может… — Может, ты посидишь ещё со мной немного?.. — совсем пищит Лали, неосознанно слишком соблазнительно закусив нижнюю губу. Бой Давид-кислород. Счет ноль-один в пользу последнего. Бой был проигран, даже, по сути, толком не начавшись. Он сейчас… зависает. Основательно, блять, зависает, когда смотрит на то, как она зубками сминает пухлую нижнюю губу. За два года совместного проживания Давид уже выучил почти все макияжи Лали. Знал, например, что она очень любит всякие сладости, вроде блесков с вишневым или клубничным запахом. Еще Давид был в курсе, что у корейской косметики самая классная текстура именно для губ, которая их увлажняет, что страшно полезно, круто и все такое. И духи она любила. Сладенькие. Поэтому с дивной регулярностью Давид в дни стипендии пропадал в каком-нибудь «Золотом яблоке», перенюхивая все тестеры, вынося консультантам мозги на тему помад и блесков. И ведь… Вот как старше стала… он все навязчивее думать стал про то, как хотел бы… помады ее или блески размазать… Чтобы аж у самого губы липкие от вишни были. Хотел, чтобы запах ее сладеньких духов перемешался с его одеколоном, но на самом деле, еще пизже самому было бы этими сладкими печеньками и сахарной ватой пропахнуть… Ох, как много всякого Давид хотел. А реализовать не мог. И не к месту вспоминается, что в один из ночных разговоров с Серафимом — обоих от стабильной бессонницы частенько пробивало на всякий стихийный треп… короче, Серафим как-то раз вбросил, что все границы — они, в первую очередь, у людей в голове. И чисто теоретически-то, это все понятно. Но когда речь заходит о собственной ситуации, ты сразу становишься таким глупым. — Если ты… правда хочешь… — не менее рассеянно протягивает Давид, с трудом оторвав взгляд от губ Лали. И тут же спохватывается, исправляясь: — Потому что я буду очень рад. Давид весь — это про джентельменство. Когда они покидают репетиционный домик, он обязательно открывает перед Лали дверь, а на улице уже, решив, что слишком прохладно, на всякий случай, набрасывает собственную шедевромастерку сестре на плечи. И какое-то время… они идут молча, блять. Тишина такая звенящая, что можно даже расслышать, как со стороны костровища заливается довольным смехом Серафим… С Глебом ведь ушел, да. И, Давид готов был поклясться, что Адель, какой бы правильной не пыталась казаться, либо сама пришла к Андрею, либо он все-таки ее догнал. И впереди уже маячат домики девчонок, когда у Давида вдруг срывается с губ такое отчаянное: — Лаль… Только честно. Ты счастлива? Что он, блять, хотел услышать в ответ на этот вопрос? Подтверждение тому, что она любит Влада? Тогда, не колеблясь, Давид бы просто… все прервал. Он бы не смел мешать ее счастью. Но если ответ все-таки будет… другим… А Лали аж тормозит. И ведь… глазами хлопает, не понимая сути вопроса. Конечно, ведь Плакса настолько не верит в то, что ее чувства могут быть взаимны, что и не предполагает, что сейчас Деймур говорит именно о чувственном счастье, не об обобщенном, не об удовлетворении жизнью в целом как таковой, а вот… о романтике. Об отношениях. — Наверное?.. — глупенько отвечает она, даже не чувствуя у самой себя этой перепуганно-вопросительной интонации. — Ну, то есть… да?.. Я имею в виду, что у меня вроде все хорошо, если смотреть… объективно. Хорошая семья, все хорошо в школе, потом, наверное, тоже будет, и… Забавно, но о Череватом не говорит ни слова, словно он вовсе не является частью ее жизни. Да и… имеет в виду Лали… именно вот это «объективно». Со стороны многие назвали бы ее ебанутой из-за ее любви к Давиду, сказал бы, что она перебесится потом и все. У нее все есть. Отец умер, да — ранний инфаркт — но, откровенно говоря, он был… хуйлом редкостным, как бы кощунственно это ни звучало. С папой Давида их мама была счастливее. Вот она… она точно была счастлива, да, хоть и уставала с таким количеством детей настолько, что сплавила на лето всех разом в лагерь. Лали не поняла. Опять. Но не оттого, что не понимала Давида, а именно вот… От уверенности, что ему она не нужна в том же смысле, в котором ей нужен он. А он нужен, блять. И пойдут на три веселых буквы все эти обсосы, кто скажет, что Лали перебесится со временем. Нет, блять. Не перебесится. Потому что даже сейчас, когда они стоят в свете тусклых фонарей посреди летнего лагеря, она его видит и чувствует. Смотрит в эти серые отчего-то такие… несчастные глаза, видит, как Давид напряжен, замечает, что ему явно нехорошо, и у самой внутри всё аж сжимается. У него что, проблемы с этой Олей?.. Один бог знает, почему Лали так уверена, что там что-то есть. И все равно у Лали сердце кровью обливается, аж хлюпая, и она… не сдерживает себя, когда делает шаг вперед. Ближе. В лагере она не могла носить свои любимые каблуки, здесь было удобнее ходить в кроссовках, кедах или балетках, потому разница в росте с Давидом сейчас ощущалась отлично. А теплый летний ветерок треплет его русые волосы, выбивая одну прядь… И Лали не понимает, что опять невольно закусывает губу, когда не может удержаться и от другого порыва — тянет руку, чтобы эту самую прядку поправить. Мягкая такая… — А что? Почему ты спросил?.. — тут же поникше уточняет она. — У тебя что-то не так? Ты недоволен… своей жизнью?.. — Да. Это срывается с губ быстрее, чем Давид вообще успевает задуматься о последствиях. Он даже не сразу осознает, что вообще говорит, что делает это именно вслух, ведь за бешеным перестуком собственного сердца не может расслышать своего голоса. И мысли-то в голове не менее громкие, что создает знатный диссонанс, настоящую какофонию, из которой, все-таки, выделяется одно очень яркое желание… В эту короткую секунду, что Лали еще не убрала руку от его волос, Давид придвигается ближе. Он ластится под ее ладонь, как большой кот, и правда едва не мурлычит, когда ее пальцы пробегаются по виску, чуть сильнее зарываются в волосы… Ему вообще все эти нежности пиздец как нравились. Дома Светка, Златка и Танька, устав от того, что старшие сестры свои волосы не дадут, опасаясь за их сохранность, а с кудрями Серафима ничего толком не сделаешь, частенько брали его в плен, заплетая косички и хвостики. И Давид так млел, когда эти заразы вытворяли с его гривой всякие безобразия, но ничего в целом свете не могло бы сравниться с вот таким вот даже чисто мимолетным прикосновением от Лали. А хотелось ведь больше. Хотелось, наверное, даже на весь мир заорать, что вот эта самая невероятная девушка на свете — его. Только вот… нихуя не его. И не в правилах Давида было жаловаться на жизнь, но… Это даже не нытье какое-нибудь, а скорее, буквально, исповедь. — То есть, да, объективно — все прекрасно и замечательно, лучше всех, — сбивчиво начинает он. — Учусь в пиздатом университете, даже, может быть, доживу до красного диплома. У меня появилась классная новая семья. Музыка прет, и может, даже получится дойти до студий и прям полноценных записей, но знаешь… Наверное, я ужасный человек, но это все меркнет на фоне того, что я не могу сказать девушке, которую очень сильно люблю, что вообще испытываю к ней чувства. «Объективно» — это ведь… ну, такая формулировка неоднозначная. В картине мира любого человека, объективно ты счастлив, когда у тебя есть семья, пиздатая работа, любимое дело. А в семью ведь… и возлюбленный входит. И как ему это расценивать сейчас? Как-то, что с Владом все-таки хорошо? — Просто… Один очень умный человек вбросил мне, что границы — у людей в голове. А у нас как будто настоящей границы и нет. Но при этом… я не понимаю. Иногда мне кажется, что между нами что-то действительно искрит, но при этом она это опровергает. И я… не понимаю. Страшно ведь, если я разрушу даже то, что есть между нами сейчас. И как будто ведь… Тихо вздыхать по ней со стороны — не так уж и плохо? Знать, что она счастлива со своим Череватым. Пусть он Давиду не нравился, для него важнее всего, чтобы Лали была счастлива. И если ему нужно будет молчать, но при этом иметь возможность быть рядом… Разве это плохо? — Не обращай внимание, — ломко улыбается Давид, когда тоже тянется, чтобы мимолетно заправить ей прядь волос за ухо. И ему как бы вроде… в сторону отойти. Проводить ее до домика, поболтать еще немного… и уйти. — Я обычно с этим мозги Серафиму выношу, а тут… просто вырвалось. Прости, пожалуйста. Это ничего. Главное ведь, что ты счастлива. И сколько же двойного смысла было вложено в эту фразу. И Лали… аж дрожит. Со стороны может показаться, что это от ветра, но на деле… А как она должна расценивать все то, что сейчас услышала?.. Только что Давид буквально ластился к ее руке. Кажется, что и кончики пальцев, и ладонь — все те места, которыми она его коснулась, просто, блять, горят. При этом… он говорил о некой девушке… Это было об Оле этой, да?.. Или о… ней?.. Сердце долбит так, что ребра ходуном ходят всей грудной клеткой, оно буквально ухает хлеще любой совы в ближнем к ним лесу, кровь перекачивая с особой силой, буквально ею истекая… Потому что вот сейчас Лали допускает мысль, что… Нет. Да ну нет. Да ну быть просто не может. И с одной стороны ее подбивает прям сейчас сорваться в ту сторону, откуда звучала акустическая гитара и смех ее родного брата, чтобы вцепиться в его толстовку и вытребовать все, что когда-либо Давид говорил ему про собственные чувства, про любых девушек и… про нее. А с другой… Лали как земле приросла, глядя на Давида снизу вверх буквально взглядом олененка Бэмби, и… Он об Оле, должно быть. До лагеря она названного брата видела всяким — уставшим после учебы, когда она еле сдерживало себя, чтобы не предложить ему массаж, злым тоже видела, матерящимся, радостным и счастливым в ее компании, но… таким поникшим, как сейчас — никогда. Это началось уже здесь, в лагере. И… логично предположить, что дело в другой вожатой, да?.. А ее он просто не хочет грузить своими проблемами. Да. Это совершенно складно и логично. Больше всего на свете Лали сейчас хочет зарыться в его волосы всей пятерней полноценно, перебирать такие мягкие светло-русые пряди, и просить-просить-просить… чтобы рассказал все, что его гложет. Чтобы он поделился с ней, как делился всегда. Чтобы… чтобы… Но одна только мысль о том, что речь может идти о другой девушке, у нее почву из-под ног выбивает. Сама с другим встречается, но… Это же от отчаяния. Это… просто чтобы пустоту заполнить. А Давид, он… Он ее любит? Олю эту, в смысле? Или… Лали?.. Или… Плакса беспомощно хватает ртом воздух и вдруг вместо того, чтобы что-то вразумительное ответить, просто… всхлипывает. Ее, блять, переполняют эмоции. Карие глазища понемногу наполняются слезами, и Лали первой делает резкий шаг назад, лепеча: — Прости, я… Спокойной ночи, увидимся завтра утром… Я что-то… устала, видимо, очень… И — о, счастье! — ей на глаза как раз попадается довольная Мальвина в ветровке Русика. В домик возвращается. Лали к ней практически несется, в ее руку вцепляясь мертвой хваткой, будто… наличие рядом подруги может остановить Давида от желания пойти за ней. Но она просто… она не может, когда он так близко, а она ничего не понимает, и… Или он не собирался ее догонять?.. Лали ведь даже не обернулась, когда стартанула с места… И не заметила даже, что убежала-то в его мастерке. Обнаружит она это только уже в домике и… кажется, будет в ней даже спать, всхлипывая в подушку. А ведь Давид… он же, блять, почти сорвался с места. Он всерьез готов был ее сейчас догнать, наплевать на то, как это будет выглядеть со стороны, за руку схватить… И вывалить вообще все. Он уже сказал гораздо больше, чем планировал когда-либо, и как будто… уже было… нечего терять?.. Как будто именно сейчас он должен был получить прямой ответ, но… Когда Давид делает шаг, то тут же едва и не падает. Одна нога подкашивается, и он чудом удерживает равновесие от того, чтобы не ебнуться лицом в землю. В последний момент тормозит падение руками, даже чуть стесывает кожу, но… Эта боль отрезвляет. Как будто весь организм тормозил его сейчас, ведь очевидно, что Давид… не должен был за ней сейчас бежать. Очевидно, что… самый прямой ответ… уже был дан ему только что?.. — Спокойной… ночи… — шепчет Деймур, как оглушенный, тупо пялясь в кажущуюся сейчас тошнотворно-зеленой летнюю траву. Он не должен. Не должен, блять. Но при этом… он знает. Знает, что, блять, споет завтра только для Лали. А там… будь что будет, а?.. *** Все на «Заводе Звезд» было пиздато, кроме, разумеется, названия. Директор Нюберг позволял работникам многое — только бы, блять, не увольнялись. Из этих же соображений он в свое время закрыл глаза на медкнижку Серафима, за которую ему, по факту, заплатил Давид, потому что иначе бы старший Плакса в жизни не прошел бы психиатра и не получил допуск для работы с детьми. Единственным условием было не петь свои супермаргинальные песни в присутствии младших отрядов, но тут никто и не возникал. А то Давиду было страшно неловко, когда малышка Чибинс выясняла, а что это за такие загадочные «соли, спайсы и спиды»… Одно сложно было. Сигареты. Нет, Давид и Серафим, конечно, разорились на блоки, и даже у Дели в вещах валялась легенькая ашкудишка, но… Хуячившему по две пачки в день старшему Плаксе этого хватило на недельку. И страшно было представить, как бы он выживал, если бы предусмотрительно не потратил всю последнюю зарплату бармена на самое адское создание человечества, от затяжки которым обычно становилось дурно даже Давиду, явно успевшему перепробовать многое. Ебучие Ваки на сорок одну тысячу затяжек с двумя вкусами и аккуратной приписочкой «Hard» в названии. И сейчас дело дошло до создания Сатаны со вкусами лимон-кактус и лаймовая содовая. Как говорится, чем страннее, тем вайбовее. Хотя даже насквозь прокуренный Плакса еще не допер, как тут переключать вкусы… — Не, знаешь, — начинает Серафим как бы издалека, когда делает первую затяжку, — у меня всякие дни рождения были, но этот пока мне уже нравится больше всего. Компания нравится. Еще б со мной кто-нибудь двенадцати дождался… Вот и думай, блять, понимает он вообще, как двусмысленно это все звучит, или нет. И вся фишка в том, что Серафим… прекрасно понимал, что говорил, и слов назад забирать не собирался. Агафоклия Аввакумовна до сих пор не понимала, почему уже в почти двадцать лет старший сын ни разу не приводил к ним никакую девочку на познакомиться. Но проблема-то была в том, что девочек… не было в принципе. Ну не нравились они ему, блять. И пока с ними еще жил отец, надо было видеть, с каким искусством Серафим скрывал то, что ходит на свидания. Так что… завтра ему двадцатник. И к этому моменту Серафим был настроен… хотя бы попытаться прояснить один вопрос. Потому что в людей, которые его понимали, Плакса всегда вцеплялся намертво. И сейчас, пока явно более запасливый Глеб возится со своими сигаретами, которые отрядовцам как бы нельзя было проносить на территорию лагеря, но кого это тут ебет, Серафим просто… протягивает ему свою шедевроэлектронку. И так же невозмутимо заявляет: — Тут должно быть место для шутки про завуалированный поцелуй, но я ее еще не придумал. Глеб смотрит на него чуть исподлобья, но на самом деле во все свои карие глаза. Пытается… считать — это Плакса так шутки шутит или?.. От домика для репетиций они ушли недалеко — по сути, просто пришли на место, где обычно и устраиваются костры. Здесь все было аутентичным — небольшая, но вместительная деревянная сцена, сразу за которой открывался вид на водохранилище, пиротехника, по соблюдающая технику безопасности, пространство для танцев, а подальше для тех, кто желает посидеть, в ровные ряды были навалены настоящие огромные бревна, выступающие вместо лавочек. И именно на них сейчас Глеб и Серафим и расположились. Над ними уже поднималась луна, и, пусть в июле и темнело поздно, уже можно было заметить россыпь первых звезд. Вокруг — хвойный лес, источающий вот эти свои диковатые древесные ароматы, от которых должно легче дышаться… А эти двое тяжеленную электронку на двоих дуют. Сначала Викторов прежде, чем ответить, именно ее у Плаксы принимает, делает затяжку… тут же предательски закашливаясь. Нет, сиги он и сам курил весьма жесткие, но Вака — это действительно игрушка Дьявола… Горло дерет, что пиздец… И возвращая этот адский гаджет владельцу, на одном выдохе с паром Глеб заявляет: — Бля, да ты за кого меня принимаешь? Я и так собирался сидеть с тобой как минимум до полуночи… Буду первым, кто поздравит и подарок подарит. Денег у него и в обычной жизни практически не было, а в лагере их было бы и тратить некуда в виду отсутствия магазинов… Но Глеб расстарался. Обычно всякие фенечки плетут девчонки, но он не хотел оставлять Серафима без хотя бы какого-то именно вот физического подарка. Так что… да. Он лично сплел ему чертов браслетик. Кожаный толстый шнурочек черного цвета с белыми вкраплениями — Викторов старался сделать что-то вроде шаманского узора… Ибо — разве не прикольно использовать все эти природные мотивы, когда ты сам — тувинец? А когда он среди всякого барахла в виде стекляшек и страз нашел… маленькую искусственную воронью черепушку, то… Мгновенно понял — это оно. И теперь эта красота тоже была пристегнута к фенечке, лежащей у него в кармане. — Знаешь, я был уверен, что поездка дерьмовой будет, — усмехается Глеб, когда в нехватке никотина снова тянется за ебучей адской машиной. — Хотел поехать чисто ради музыки, но не думал, что ее кто-то прям… поймёт. А тут ты, блять… Ведь ты как я, а я как ты, мы как две капельки воды… И не спрашивай, откуда я знаю песенку из ебучих Барби. Серафим при упоминании Барби кривится чисто инстинктивно, хотя и смеется. У него буквально, блять, пять сестер — от семи до девятнадцати лет. И если их мама четыре с половиной года жизни потратила только на то, чтобы выносить всех детей у себя в животе, то Серафим полжизни убил на просмотр «Барби». Туда же шли всякие «Монстер Хай», «Чародейки», «Май литтл пони» и прочие девчачьи штуки — в зависимости от того, кого из девочек на что стреляло. Так что да, все вот эти вот песенки заставляли инстинктивно дергаться глаз… Но Глебу Серафим прощал. Глебу Серафим вообще многое прощал… ну, разве что, кроме вот этих приступов самобичевания, что музыка у него — говно, жизнь — тлен, а вообще, ему самому бы надо помереть. Неа. Нихуя подобного, блять. У Серафима много друзей всегда было. Психиатр, к которому сводила мать, рассказывал, что это такой пограничный прикол — по сути, не имея полноценной собственной личности, ты мимикрируешь под свое окружение, а за счет этого всем страшно нравишься. Люди ведь по природе своей весьма самолюбивы. Но стоит только немного показать настоящего себя, просто обозначить по верхам — все мгновенно испаряются. Он с Глебом такое попробовал чуть ли не в первую неделю после знакомства. Просто для того, чтобы если что, даже не привязываться. Когда все еще… можно было остановить. Просто между делом поделился мыслями о чувстве внутренней пустоты, которое перманентно жрало внутри, лишь немного затыкаясь под влиянием таблеток. И Глеб не испугался. Отреагировал так спокойно, как будто они просто пиздели о погоде. И все. С того момента Серафим буквально пропал. И он в жизни не признается, что вот свою зарплату за лагерь, которая должна была выйти весьма приличной, вложит не в какую-нибудь херню, как обычно, а в то, чтобы двадцатого февраля сделать кое-кому самый роскошный подарок на восемнадцатилетие — сводить, блять, к своему психиатру, чтобы тоже полечили, потому что Серафим готов был поклясться, что у Глеба тоже точно что-то есть, а он, вообще-то… переживает. Прям страшно переживает. — Мне нравится твоя музыка, просто напоминаю, — после чуть затянувшегося молчания заявляет Серафим. — И мое предложение о том, чтобы написать нам фит, все еще в силе. А у него, между прочим, желание делать с кем-нибудь совместную музыку — это прям… привилегия для самых близких. Он написал уже три песни для Светусика и выпустил блистать Таньку. Давид тоже предлагал сделать что-нибудь вместе. Но Глеб был именно тем случаем, когда Серафим страшно навязывался сам. — А что, готов сидеть со мной даже после полуночи? Это я про «как минимум», — не может не уцепиться за слишком очевидный намек Плакса. И вот этот режим страшного флиртуна у него тоже включался далеко не со всеми. — А что будет, если я соглашусь? Что? Пока еще не двадцать шестое, но как бы… Желания именинника — закон, да? А Серафим прям… желал. — А я разве предлагал? — в тон ему отвечает Глеб, усмехаясь. — Я по-моему перед фактом поставил… А что? Правда же. В лагере, на самом деле, царила немного анархия — после отбоя по-настоящему ложились только, дай бог, самые младшие отряды, вот где Танька была, а остальные разбредались кто куда, старшие умудрялись даже склад вскрывать, чтобы утащить заныканное Нюбергом бухло, так что тот факт, что Викторов в сопровождении вожатого подзадержтся со сном… да никого не ебет, блять. А он ведь тоже желал. Сейчас часы показывали одиннадцать — у них оставался еще час, когда Глеб, опять подтырив несколько удушающих затяжек Ваки, вдруг спохватился: — Знаешь, у меня идея!.. Возможно, даже не одна — ему ведь тоже очень заходила тема с фитом. Как вожатый, выступающий и музыкальным наставником, Серафим и должен был заниматься вот такими приколюхами — на Давиде, как на одном из старших вожатых, подопечных было и так много, да и все равно он девяносто девять процентов времени уделяет Лальке, а у Серафима были, в основном, младшие из его сестер, и… Глеб-то знал, что прям по рокерскому духу рядом никого толком и не было. И потому… — Сиди тут пж!.. И вскакивает, чтобы добежать до их с Андрюхой домика. Нельзя сказать, что детей набралось очень много, не более человек сорока на весь лагерь, что так-то мизер по сравнению с другими, спокойно вмещающими и сотню человек, и потому многие жили в домиках по двое, максимум — трое, имея отличную возможность… распоясаться еще больше. А Федоровича Викторов в их домике не находит вообще — усмехается сам себе, качая головой и гадая, оттаяла эта снежная королева Адель или нет, и его новый дружок теперь бродит где-то грустный в одиночестве под лунным светом… Но у Глеба-то все шло хорошо. И сейчас это было эгоистично важнее — в конце концов, у его личного любимого вожатого день рождения чуть меньше, чем через час, и… Он хватает свою акустическую гитару, с которой приехал, чтобы вновь помчать обратно. Костра у них сейчас нет, зато луна ебашит так, покрывая все мягким серебряным свечением, что получается как будто даже романтичнее. А какой лагерь без песен под гитару?.. И практически валясь обратно на бревно, Глеб расчехляет подругу дней своих суровых, чуть подкручивая, чтобы убедиться, что она не расстроилась… — О фите, — продолжает он. — У меня есть идеи даже на несколько, но как тебе… Прикидывает строчки в голове, чтобы распознать мотив, который нужно наиграть, и… — В нашей квартире весна, медленно сходим с ума Ты выдыхаешь молитвы свои дымом в глаза В нашей квартире весна, медленно сходим с ума Скажи, когда, никогда, белая полоса Ведь так-то Серафим был прав насчет его бед с башкой. Глеб не слишком их демонстрировал родителям, чтобы их не расстраивать, и справляться приходилось периодами… своими способами. Например, добывать колеса. И ещё они уже обсуждали, что, когда Викторов закончит школу, было бы здорово снять вместе квартиру… Но чтобы не задевать разом слишком много депрессивных тем в преддверии настоящего праздника, Глеб с усмешкой добавляет: — У меня ещё есть одна задумка, на тему, знаешь… «Я люблю тебя так, как могут любить малолетки»… Вот же ж, блять, засранец этакий. С одной стороны, в Серафиме все противилось и орало, что раз он старше, то страшно байтить должен он. И до этого Плаксе искренне казалось, что у него это блестяще получается, но его только что легко и непринужденно урыли одной фразочкой. И вот сделали это так смачно, что он даже подзавис немного. А потом… Так же внезапно посыпался. И даже слабенькая попытка искусать себе губы не спасает, поэтому, кое-как просмеявшись, Серафим смотрит так… максимально лукаво. Нет, есть мнение, что кое в чем он в своей семье все-таки выиграл — он хотя бы понимал намеки, но… Вселенная, если ты решила сделать ему такой подарок в честь двадцатилетия, то это будет самый роскошный день рождения. — Давай так, — выдыхает Плакса, и при этом он хрипит-то страшно далеко не от треклятой электронки. — Будет в нашей будущей хате и весна, и белая полоса, и вообще все и сразу, но… Вот сейчас у меня в голове мелькнул, возможно, самый ужасный предприпев в моей жизни. А может, и самый пиздатый… Потому что да, с намеками у него все прекрасно, факт. И загонов на тему разницы в возрасте и всего такого у него нет. Боже, да Серафим буквально предложил жить вместе, когда Глеб школу окончит!.. И как будто бы уже все весьма понятно и более чем красноречиво, и можно разговаривать прям уже по-взрослому, потому что, как будто бы, когда вы друг другу так очевидно нравитесь, то нет смысла тянуть кота за яйца… Да, Давид и Лали?.. Но… Вот эту их маленькую игру Серафим сейчас не прерывает осознанно. Да, он мог просто забрать гитару из рук Глеба, но он выбирает другой вариант — пододвигается еще ближе, чтобы коленками соприкасаться, весь прижимается, руку через спину перекидывает, чтобы… Накрыв ладони Глеба своими, как будто бы ничего такого и не происходило, начать таким образом перебирать струны его пальцами. И прям вот, блять… Оставалось разве что только на голову залезть. А мотивчик восхитительно незатейливый. Как и текст. Но зато, блять, со смыслом. — Ну же, ну же, ну же Тебе нужен, нужен, нужен И сожру тебя снаружи Baby, туже, уже, глубже, — мурлычет Серафим чуть ли не Глебу на ухо самые ужасные вещи, ни о чем не жалея. И все равно изворачивается, чтобы на реакцию посмотреть. А Викторов с виду — сама невозмутимость. Усмехается только, чуть исправляя аккорд пальцами Серафима, и… повторяет этот шедевральный теперь рефрен и своим слишком прокуренным для подростка голосом. — Твоя сестра будет рвать и метать, — смеется Глеб, когда вдруг… вот так вот тихонько и спокойно, продолжая сидеть в такой неоднозначной позе, откидывает голову назад, чтобы лечь затылком Серафиму на плечо. — Ну, которая зануда, а не та, что ебет глазами Давида. И точно не одна из чудесных малявок, из которых те, что постарше, точно мечтали о попкорне, когда смотрели на старших, и не малышка-невдупленыш. А ведь вот так… Их губы прям опасно близко друг к другу. Сейчас Глеб вдруг не сомневается в том, что… что Плакса отлично считал его намек и постарался свой сделать ещё более жирным. — Я спою какую-нибудь дичь про класс эдак девятый, — усмехается он специально так, чтобы обжечь дыханием подбородок старшего из Плакс. А что?.. ему понравилась эта игра. — Чтобы Деля ваша совсем откинулась. И действительно виду не подает, что под одеждой уже все тело мурашками покрылось, и бабочки эти пресловутые в животе порхают, щекоча изнутри. А вот Серафим спел что-то про снаружи… И Глеб посчитал обязательным уточнить: — Что там про сожрать снаружи?.. Разрешите доебаться, а что это значит?.. Можно даже показать. Сам, блять, не верит, что это вообще говорит, что такие ужасы несет. Но Викторов всегда был не от мира сего. Ох, как его пиздили учителя в его школе в Чертаново за те же татухи на лице и шее… И буквально исчадием ада звали. А кто ж знал, что где-то в той же треклятой Москве ходит ещё одно татуированное кудрявое чудо в перьях, с которым им оказалось суждено встретиться аж в подмосковном лагере?.. И словить мэтч, сука, по всем фронтам. И надо было видеть, какими совершенно зачарованными глазами на него сейчас смотрел Серафим. Ведь… да. Были у него всякие разные отношения, потому что он… пиздец как искренне хотел любви. Чтобы и получать, и отдавать, потому что ему самому казалось, что этого чувства в нем просто дохера. Только вот… ну кому сдалась такая больная любовь? Почти всем хочется, чтобы было сказочно и сладенько, никак не разбираться с чужими бедами с башкой. И вот кто в целом мире сможет понять… принять… и просто, ну, рядом быть, как не… Такой же, блять, ебнутый человек, как и ты? С такой же ебнутой любовью, с такими же психозами, с такими же заебами, и… Если вот о таком сказать Адель, она однозначно покрутит пальцем у виска и скажет, что они ненормальные. Ах, как жаль, что Серафиму нормального и не хотелось. — То есть, блять… — А на деле он едва не задыхается. — Из всех моих гениальных панчей сегодня… ты выбрал именно это?.. И я даже не дождусь никакой реакции на свое гениальное туже, уже, глубже? Ох уж эти ебучие девственники… Или не девственники. Не то что бы Серафим сильно удивился бы или осудил, но сейчас вот прямо страшно интересно стало. Но… он бы предпочел… заняться сейчас чем-то поинтереснее, пожалуй. В конце концов, да. На дворе — все еще не двадцать шестое, хоть и близко, и как бы… заранее обычно не празднуют, но… Если самый главный подарок так настойчиво напрашивается, то, блять, кто он такой, чтобы отказываться? — И вообще-то, — на выдохе ехидничает Серафим, — все гениальное — просто. Можно было просто спросить, нравятся ли мне парни. Как будто бы я, блять, да тебе, да с таким вопросом не ответил бы!.. И с этими словами все-таки… изворачивается поудобнее, чтобы иметь возможность и пальцы в его кудряшки запустить, как давно хотел… И самым жадным образом в губы впиться, не ломая себе, блять, шею. А Глеб ведь не просто отвечает — он податливо тянется, когда Серафим чуть оттягивает его волосы, и сам его губы искусывает, сминает своими, ощущая… такое счастье безмерное. Звездная ночь в летнем лагере. Луна отражается молочным пятном в прохладной ряби Истринского водохранилища. Они сидят, не пойми как извернувшись, на бревнах около сцены, на которой завтра будут петь. Через считанные минуты исполнится двадцать самому прекрасному парню на свете, буквально отражению Глеба. Среди деревьев заливаются соловьи, у Викторова в руках гитара, и… Он впервые по-настоящему ощущает вот этот истинный подростковый вайб. То самое легкое счастье, щекочущее своим трепетом все внутренности, ощущение своей почти всемогущей молодости… и все это в моменте, когда его за кудряшки тянет Серафим Плакса. Дурной старший брат целого выводка девчонок. Пожалуй, самый безответственный вожатый в истории всех лагерей мира. И… просто самый нужный Глебу человек. И вдруг… Викторов его особенно сильно кусает за нижнюю губу — смыкает зубы так, что у Серафима даже кровь выступает. И Глеб совершенно по-лисьи ухмыляется… — Вот это — «сожру тебя снаружи», — поясняет он. — Почему я должен учить старшего, а не наоборот?.. И гитару аккуратно, но не глядя даже, отставляет в сторону, чтобы иметь возможность развернуться в объятиях Серафима и взять его лицо в свои ладони, чтобы… максимально дерзко слизать выступившую капельку крови с его нижней губы. — И я заценил твой гениальный панч, — хрипло смеется он. — Просто не могу попросить тебя показать эту строчку прям здесь… — а теперь особенно коварно сам зарывается пальцами уже в его кудряшки, так же их оттягивая, как Плакса делал с ним пару мгновений назад, и шепчет уже на ухо: — И вообще-то, чтоб ты знал, я не девственник. Знаешь, как девчонки в школе падки на депрессивного мальчика с татухами?.. Но никто из них, разумеется, не может сравниться с тобой… И ловко вытаскивает из кармана Серафима его же телефон, чтобы посмотреть на время и закончить: — …именинник. И вот тут-то… еще одним движением фокусника достает уже из своего кармана свой самодельный браслет с вороном. По голубым глазам видит, что Серафим закончился ещё на момента укуса, и добивает совершенно осознанно. — С днем рождения, Сим. Люблю тебя так, как могут любить малолетки. Воронья черепушка в лунном свете почти горит. Серафим не мог объяснить, откуда у него такой мощный заеб именно на этих птицах, но пока все нормальные дети в детстве клянчили кошечек-собачек, ему сильно хотелось ворона. Агафоклия Аввакумовна за это отпиздила его ссаными тряпками, потому что вот только ворона в их маленьком дурдоме и не хватало, но… Страсть никуда не делась. Ворон на предплечье стал одной из первых татух. Все шмотки с этими восхитительными птицами скупались, не глядя, а еще… Вот когда будут с Глебом вместе жить, птичку Серафим все-таки заведет. А сейчас для него в целом мире не было ничего прекраснее, чем вот этот чуть кривенький кожаный браслет. Или… не, пиздеж, было. Вот этот вот дурачок, который его сплел. И руку Глебу Серафим протягивает молча. Тот, естественно, понимает и без слов, и у Плаксы все так глупенько трепещет внутри даже просто от мимолетных прикосновений пальцев. А губа-то укушенная так ноет приятно. Скорее всего, завтра вылезет мелкий синяк, и Адель хватит пердечный сриступ, мелкие испереживаются, а Лали сто проц захочет себе такой же. Но… блять… Не сразу Серафим догоняет, что свеженький укус он чувствует так сильно потому, что нижняя губа у него блядски трясется. — Ты… блять… ты… — И нихуя у него слов и не было. Не от того, что что-то было плохо или как-то не так, а как раз наоборот — потому что все было, блять, слишком идеально. И совершенно ебнутое сердце эмоциями переполняется через край, и вот от того, как сейчас ему чувствительно и страшно счастливо, у Серафима, блять, глаза на мокром месте. Ебанный стыд. — Ты… И в слишком эмоциональном порыве, сжав плечи, чуть толкает назад, заставляя на и шедевробревнах почти лечь. Это все — страшно неудобно, и руки-ноги сводит страшно, но Серафиму сейчас, когда он над Глебом нависает, прям поебать. По традиции. — Слово именинника, блять, закон, — очень страшно бурчит Плакса. И вообще-то, завалил он его сейчас вполне осознанно, чтобы… не выебывался, блять. Потому что сейчас Серафим в приступе такой вот любовной вредности губами к сгибу его шеи прижимается, медленно-медленно поднимаясь выше. Чтоб вот, блять, и парочка чернющих засосов вылезла, и прям вот по татуировкам, и… И только когда до губ доходит, то выдыхает совсем сбивчиво: — И когда я говорю, что я сильнее люблю, то мне поебать, значит я сильнее. Ну хотя бы, блять, сегодня. Пожалуйста?.. И вот только тогда и целует снова. Не может отказать себе в удовольствии пробежаться пальцами по ребрам, даже сквозь одежду чувствуя, как этого, ебанный рот, альфача мурашит. И на контрасте с этим, Серафим все равно целует страшно нежно и сладенько, чтобы в момент, когда Глеб явно теряет бдительность, когда языки в очередной раз сплетаются… Самым наглым образом его и куснуть. Ну, так, чисто зубами прихватить. И Викторов смеется только, про себя подмечая — ладно, теперь у них справедливый счет один-один. — Ладно, — хрипит он. — Только сегодня я даже не буду драться, уверяя, что я сильнее. Ну, знаешь… Как Йен и Микки в «Бесстыжих»… И так они нежатся ещё какое-то время — Глеб даже поддается, позволяя Серафиму и дальше продавливать себя к ебучему бревну, после которого точно потом останутся мелкие синячки вдоль позвонков. Но в какой-то момент, как бы ни была волшебна эта ночь, если они хотят так же продолжить день… — Давай дописывать наших «Малолеток», — предлагает он. — Я очень хочу посмотреть, как перекосоебит Адель, а мелкие будут донимать тебя, что там должно быть туже, уже и глубже… *** Утро далось Лали тяжело. Глубокой ночью, когда она практически рыдала в успокаивающих объятиях Мальвины, вернулась и Аня, что было лишним подтверждением тому, что в лагере всем просто поебать на передвижения детей — особенно старшего отряда. Втроем девочки, только познакомившиеся в начале месяца, просидели до самого рассвета — даром, что в летнее время это всего лишь часа три-четыре утра. Казалось, когда они засыпали, едва успокоив изнуренную слезами Плаксу, солнце висело уже очень даже высоко… И все равно Лали подорвалась первой — мгновенно, как на территории лагеря прозвенел колокол, чтобы разбудить детей. Вернувшаяся из своих лесов Аня протестующе замычала, пряча кудрявую голову под подушкой, а Мальвина даже не проснулась, так и пуская слюнку на одеяло, которым, несмотря на жару, укрылась с головой… А Лалька-то уже готовилась вовсю. Праздничного настроения не было от слова совсем, потому что весь жалкий огрызок ночи, что ей удалось поспать, ей снились эти грустные глаза Давида, но во сне… ситуация имела совсем иной исход. Там она была достаточно смелой, чтобы смочь признаться ему во всем в лицо, а не убежать, и там он отвечал ей взаимностью. Там она чувствовала вкус его губ, там она зарывалась пальцами в мягкие пряди, что здесь, вблизи от целого водохранилища, от влажности забавно и очень мило завивались… Проснувшись, Плакса была, мягко говоря, очень раздосадована. Едва не зарыдала снова, но сдержалась — припухшие веки и покрасневшие глаза и так придется попытаться скрыть легкими тенями и острыми стрелками… И вот — спустя полчаса после перезвона Лали была уже готова. Она не имела права портить Серафиму праздник своим угрюмым еблетом на костре вечером, да и на сцене надо выглядеть хорошо… потому что, сама того не зная, она пришла к тому же выводу, что и Давид вчера — она все скажет… или споет ему со сцены. И пока Лали напялила небесно-голубое мини на бретельках с изображениями милых купидончиков в облачках, подчеркнула талию поясочком в виде тонкой золотой цепочки, обулась в белые кроссовки… Уложила свои розовые волосы, хорошенько их взбив, чтобы были попышнее, и даже попыталась улыбнуться своему отражению. Сегодняшний определит ее судьбу, да?.. Про мысленное обещание позвонить с утра Владу, разумеется, Лали успешно забывает напрочь — сразу несется к Серафиму. Мнется у их с Давидом домика, зная, что реальный брат любит поспать подольше, особенно в важные дни, да и явно сам-то всю ночь с Глебом был… И все же ей жизненно, блять, необходимо с ним поговорить. Кое-как собравшись с мыслями, младшая из старших Плакс уже заносит свой маленький кулачок над деревянной дверью с табличкой «вожатые», чтобы постучать, но та вдруг… открывается. И Лали видит перед собой абсолютно потерянного Давида, явно собирающегося уходить, за спиной которого видно действительно ещё валяющегося в кровати Серафима. — Я к Симе!.. — от испуга Лали аж пищит. — А, — совершенно потерянно протягивает Давид. И казалось, что стать еще более несчастным он не мог чисто физически, но он стал. Ведь слабенькая надежда на то, что они смогут поговорить, погасла так же быстро, как и вообще возникла. — Залетай. Я не знаю, правда, как ты его поднимешь, но… А то ввалился Серафим в домик, когда уже давно рассвело. До колокола он проспал, скорее всего, чуть больше часа, но по лицу и разбарабаненной губе можно было понять, что он ни о чем не жалеет. Сейчас, правда, из-под одеяла выглядывала только совершенно взъерошенная кудрявая макушка, но сомнений в том, что Серафим обязательно покрасуется этой красотищей перед всеми, не было. — Я тогда пойду, наверное, — продолжает Давид медленно-медленно. И во всем этом так и сквозила навязчивая просьба: «Останови меня!». Однако… его никто не останавливает. — Разговаривайте. И мы типа… это… увидимся еще, вот. И так спешно покидает домик, тоже не оборачиваясь, что можно было подумать, будто за ним гонится стая адских псов. Лали тоже спешно закрывает дверь, проходя внутрь, и… это даже к лучшему. Ведь так она не увидела, как к Давиду немедленно припустила надухаренной сладкой зефиркой-копиркой Оля. Но при этом не увидела и того, как отчаянно Деймур начал от нее сбегать… А когда в домике снова воцаряется легкий полумрак, Серафим решает немного ожить. И ведь настолько преисполненным прискакал утром, что даже не стал раздеваться — прямо во вчерашней одежде спать и завалился. — О нет, — хрипло смеясь, выдыхает старший Плакса, — я думал, что аура чмонства ушла вместе с Давидом, а ее как будто стало даже больше… Че у вас случилось-то? — Ничего!.. — быстро выпаливает Лали. Не с рассказа же об ужасно чмонной, как и сказал Серафим, ночи нужно начинать его день рождения. Надо по-человечески поздравить и всё такое… И сейчас она уже хочет привычно присесть на стоящую напротив кровать Давида, но тут… тормозит в шаге от нее. Она даже не заправлена как обычно педантично, а просто… и одеяло, и покрывало брошены как попало. И сердце снова сжимается, булькает, хлюпает от такой отчаянной, но совсем робкой, совершенно растерянной и болезненной надежды… Что Лали тихонько шмыгает носом и старается глубоко дышать. К счастью, слезы удается сдержать, чтобы старательно вырисованные подводкой стрелочки не потекли. И теперь она просто… внаглую заваливается на Серафима сверху, прямо на его одеяло, даже не скинув кроссовки. Сворачивается клубочком на брате, как потерянный котеночек, и вцепляется в него, крепко обнимая обеими руками. — Сима-а-а… — и пытается поздравить, но голос все равно звучит плаксиво, канючаще и… именно чмонно, блять, да. — Симочка, любимый братик, с днем рождения!.. Я тебя очень-очень люблю!.. И… три… два… один… — А тебе Давид что-нибудь когда-нибудь обо мне говорил?.. Какая же она ужасная сестра… — Ой, ну поня-я-ятно, понятно, что ей от любимого братика-то надо, — максимально наигранно ворчит Серафим, но в итоге сам же и сдается — смеется, когда ласково гладит Лали по голове. Идеальную укладочку, наверное, портит, но не может по-другому. Это для всяких чужих, типа ее Череватого, старший Плакса — бешеный псина, а со своими-то умел прямо нежничать. — А говоришь, ничего не произошло, ничего не произошло… И сам тоже косится на раздолбанную кровать брата, прости господи. Вчера, окрыленный началом своего самого лучшего дня рождения, Серафим-то и не вник в происходящее. Просто залетел, болтал еще что-то малосвязное, пока не смазало окончательно, а теперь-то вот тоже задумался. Чтоб Давид, пиздящий его дома за то, что на его половине комнаты всегда срач, не застелил кровать и просто вот так ушел? Сегодня двадцать шестое июля, это что тогда, завтра ледниковый период начнется? И, на самом деле, вот сейчас… Серафим прямо прочувствовал этот груз ответственности. Ему казалось, что все очевидно. Блять, да даже малая Чибинс уже все поняла! Не доперла, как именно, но просекла, что у них слишком близкие взаимоотношения. Почему при этом ничего не очевидно для самих Лали и Давида для Серафима было главной загадкой человечества. И вот сейчас… Он вздыхает. Наверное, он буквально будет самым ужасным старшим братом на свете, когда будет обсуждать такие вещи с младшей сестрой, но… Как будто их, как глупеньких котяток, надо носом потыкать, а? — Ну, во-первых, я уже давно ему сказал, что если бы ты реально любила своего мамкиного сатаниста, ты бы уже на крыльях летала, а не ходила бы с похоронной миной, но он походу меня не услышал, — начинает Серафим. — А во-вторых… Мы типа как бы про тебя с ним не разговаривали. Но я уже давно выявил закономерность, что он, блять, выпинывает меня, чтобы подрочить, каждый раз, когда ты походишь перед ним в короткой юбке или с декольте. И поверь мне, блять, надрачивает он там на тебя ебать как долго… Вот тут-то Лали… замирает и аж дышать перестает. Во-первых, ей реально… немного неловко слышать такое от Серафима — родного брата. Особенно если учитывать, что она… Как бы и хотела о чем-то таком его спросить, потому что юбочки все эти, декольте, облегающие кожаные леггинсы или слишком маленькие шелковые пижамки надевала дома… ну, именно с такой целью, да. И как бы ей бы обрадоваться, что все ее старания не остались незамеченными, но… Если Серафим ей сейчас прямо говорит, что Давид на нее дрочит, блять… значит, он все же о ней вчера говорил?.. То есть… то есть, блять… он буквально сказал, что… очень сильно ее любит, но не может ей сказать, что испытывает чувства… она-то запомнила и каждое слово, и интонацию, и… блять, он сказал, что любит ее, а она… убежала в слезах!.. — Си-и-им!.. — и сейчас она вдруг аж взвыла так, что какие-то птички за открытым окном разлетелись в ужасе. — Он меня любит, да?.. Ты прикинь, он же вчера сказал, все спрашивал меня сначала, мол, счастлива ли я, а я не поняла, я, блять, не поняла, а потом он говорит, что не может признаться в чувствах любимой девушке, а я такая стою, как идиотка, прикидываю, могу ли это быть я, или это Оля эта тупая какая-нибудь, в итогу, ну… я реву и бегу! Бегу нахуй!!! Понимаешь?! Боже, что же он теперь думает?!.. Это такой странный вайб, когда… одновременно ты счастлива просто до небес, до других галактик и обратно, и в то же время… понимаешь, насколько больно сделала тому, кого сама любишь так, что слопать его всего готова… И неверие ещё это, дереализация полная, потому что… ну не может быть такого, чтобы тот, на кого она и сама, блять, надрачивает все два года, мог… обратить на нее внимание в ответ… весьма основательно, если верить Серафиму… Но это если верить. Давид же, получается, прямо ничего ему не говорил?.. — Подожди, а ты уверен, что это он… ну, на меня?.. — снова чмонно притихает Лали, даже не понимая, что и так знатно встряхнула брату мозги своей демо-версией ночной истерики, когда он явно тоже вернулся только под утро… И теперь она подползает выше, наконец стягивая одеяло с его лица, чтобы… да извиниться, наверное? Или глупо будет? Лали… пребывает в смятении. А тут ещё… — Это что… укус?.. Ожидания Серафима, кстати, оправдались — из-за того, что одна кудрявая пиранья цапнула его до крови, губа в этом месте немного распухла и на ней остался маленький синячок. И даже несмотря на это, старший Плакса сейчас улыбается от уха до уха, блять, потому что в моменте вспоминает, как восхитительно начался сегодняшний день рождения. Блять, а если получится сегодня пристроить куда-нибудь Давида!.. — Падажжи, давай по порядку, я поспал, дай боже, час, — смеясь, просит Серафим. И все равно раздуплился-то в итоге достаточно быстро. Конечно, когда тут такое безобразие происходит!.. — Я тебе отвечаю, что на тебя. Потому что порнуху он никакую не пырил ни разу, а значит это кто-то из реала. Ну и, блять, извини меня, конечно, но если б это была не ты, че ж ему было себе ручки до кровавых мозолей стирать, а не пихать письку в места, для этого более предназначенные? А че? Не, ну объективно, Давид так-то типичный краш всех девочек. И у Серафима были резонные причины сомневаться в том, что если бы Давид так отчаянно хотел какую-нибудь мадам, чтоб аж просить удалиться из комнаты на подольше, чего он страшно не любил делать, она бы ему не дала. То есть, конечно, эта мадам бы тоже дала, факт, но у них тут обстоятельства всякие, трудности, в основном ими же и придуманные. И… — Ну и я тебе говорю, бля, я уже выявил, что это происходит каждый раз, когда ты при нем раздеваешься. Я так-то ради этого в том числе допсмены брал, а то ты бы знала, как он страшно не любит меня выгонять, потому что я-то понимаю, зачем. — Блять, какие же ужасные вещи они тут обсуждают… — И короче, я тебе гарантирую, что никакой девушки у него нет, и он явно заводить ее не собирается. Ну, кроме Лали, разумеется. И как вот они буквально, блять, придумали себе проблему на ровном месте?.. — Он даже от Оли этой ебанной бегает только так, — усмехается Серафим в итоге. — Так что, хз, но для меня все прям очевидно. Ну и короче… Навалил компромата на Давида, лежит, довольничает. Просто… Серафим был готов поклясться, что если сегодня даже эти дурачки сделают хотя бы какой-нибудь микрошажок друг к другу, он реально уверует. Потому что… Губа-то опять ноет, а перед глазами болтается подаренный браслет, потому что он этой рукой еще гладил Лали по голове. И… — Бля, короче, я ща вброшу, а потом я тебе могу даже слить, сколько у Давида Игорича сантиметров! — не сдерживается старший Плакса. — Короче, я всю ночь процеловался с Глебом, и он сказал, что меня любит, а я его отпиздил, что я сильнее, и короче, блять, Лаль, я тебе клянусь, это уже самый охуенный мой день рождения! Вот. — Я… я очень за тебя рада… — задумчиво тянет Лали. Нет, она как бы реально рада, ибо об ориентации брата знала очень давно и всегда переживала, что он никак не мог найти свою… ну, настоящую любовь. А Глеб вроде парень такой… Ну, как зеркало перед Серафимом просто поставили. Во всех смыслах, ведь у них с их кудряшками и татухами даже стилечек в одежде одинаковый… Но сейчас ее слишком озадачила новая информация. Волна первичных эмоций немного схлынула, и теперь она могла хотя бы… мыслить более-менее трезво. И как бы ее не будоражила информация про… сантиметры… сейчас, когда у нее реально появился шанс, блять, узнать эту цифру самой, Лали не могла его упустить. Ну… не в смысле, что прям сейчас валить и трахать, но немного попозже можно… когда сама признается в чувствах, скажет, какой дурой полной была, и вчера, и вообще всегда… и с Череватым ещё расстаться надо бы по-хорошему… Ладно, эмоция начинают переполнять ее заново. — Сим, я… я скоро вернусь!.. — аж вздыхает младшая Плакса, а потом звонко чмокает его в щеку и пищит: — Спасибо-спасибо-спасибо! С днем рождения, братик! И вскакивает с него так же лихо, как до этого запрыгнула, хотя и сама спала, дай бог, пару часов. И вот — теперь Лали выбегает из домика вожатых, растерянно стоит на крыльце, смотря то в одну сторону, то в другую, пытаясь прикинуть, в какую мог пойти Давид… и тогда решает просто побежать к расписанию — там указано, какой вожатый что и у кого ведет в конкретный момент. Несется-то буквально на крыльях любви… Давид любит ее. Давид любит ее. Давид любит ее! С каким акцентом эту фразу не переиграй, она становится только прекраснее и вообще пизже всего и вся на свете. И теперь, одухотворенная, Лали подбегает к главному стенду, где были и расписание, и карта, когда… врезается в кого-то, споткнувшись о… чемодан?.. И самое ужасное, что… ее мгновенно ловят и обнимают. И это не Давид. — Ты… что здесь… — аж шепчет Лали, медленно подняв взгляд и упирается именно в цепочку с пентаграммой, потому что роста дотянуться до башки не хватало… — Делаешь?.. — Это вот так теперь встречают любимого парня, да? — едва ли не оскорбленным тоном вопрошает Влад Череватый, собственной персоной. — Лаль, ты что, совсем от счастья одурела? И ведь рук с ее тоненькой талии не убирает. Мог бы и отпустить, потому что вот этот ее тон и взгляд Владу категорически не понравились, но… он слишком по ней соскучился. И потому сейчас обнимает только крепче, отрывает от земли и кружит, ожидая услышать смех, как в эти ебучих мелодрамах, которые она вечно пыталась ему показать и которые сам Влад терпеть не мог… Лали не смеется. Выглядит при этом так, как будто скорее разрыдается, и Влад, ставя ее обратно на землю, ничерта не понимает. — Ты что, правда не рада меня видеть? — совершенно обескураженно вопрошает Череватый. — Я ведь так старался… Влад категорически терпеть не мог, если кто-нибудь хотя бы мельком намекал ему о том, в какой ужасной семье он живет. Отец — классический алкаш, который пиздил и жену, и сына направо и налево. Мама работала на миллионе работ сразу, чтобы иметь возможность прокормить сына, но батя на регулярной основе пиздил деньги, и очень часто на ужин у Влада был просто кипяток. Повезло, если с сахаром. Мама постоянно плакала, от того, что она работала уборщицей, в том числе и ночной, на многих предприятиях сразу, у нее разъело руки от всей этой химии, взгляд потух… При этом Влад, которому тоже было семнадцать и он мог уже идти хотя бы на неофициальные работы, заниматься этим не спешил. Он мнил себя будущей звездой телеэкранов, а звезда должна себя беречь. Ему повезло, что вот этого Давид не знал. Иначе точно разбил бы ему ебало. И вот в Давиде и была вся проблема. У Влада всегда было слишком много вопросов к этому братику, особенно при условии, что кровью они не связаны. Еще больше их стало, когда Давид зачем-то утащил Лали с собой в свой блядский лагерь, потому что Череватый не верил, что такой хуйней она могла заинтересоваться самостоятельно. Влад ведь ненавидел музыку и все, что с ней связано, и при нем о своем творчестве Лали никогда не говорила. Но… он соскучился. Без поцелуев там и всего такого. А еще в классе все завидовали, что у него самая сисястая девчонка, и Влад клялся, что за лето ее обязательно распакует. Со своего лагеря Лали вернулась бы едва ли не к началу учебы. Ну типа, там август, уже всем не до того… И именно поэтому Владу пришла в голову гениальная идея. Единственное, за что он был благодарен пьянчуге-отцу — за льготы, как малоимущему. А когда он едва ли не на колени встал перед матерью, прикрывая свои ужасные желания якобы заботой о ней, предлагая хотя бы ненадолго сбежать из-под отцовского гнета, несчастная женщина быстро согласилась, расстроганная. И с сегодняшнего дня мама Влада официально работала в столовой лагеря «Завод Звезд». А он, как льготник и как ребенок работника, был зачислен в старший отряд. И все ради Лали. А в итоге — что?.. — Я же старался, Лаль! — повторяет Влад еще раздраженнее. — Ради нас! И это твоя благодарность? — Я… я очень рада, просто… — теряется она. — Просто не осознала… Она никогда его не любила. К счастью, ей удавалось уворачиваться от ответных признаний каждый раз каким-нибудь самым глупым способом — Влад-то едва ли не к концу первого месяца сказал, что ее любит. Вот как раз на четырнадцатое февраля, когда принёс ей три каких-то всратых искусственных цветочка… явно с кладбища. Могло ли это сравниться с букетами от Давида на восьмое марта?.. Он никогда не скупился, покупая цветы и всем сестрам, и их маме, но… Подарки для Лали всегда были больше и… особеннее. Чувствовался… индивидуальный подход?.. А она… да, ввязалась в отношения с одноклассником просто из вредности и отчаяния, а потом, когда столько раз хотела бросить, каждый раз не могла подобрать правильных слов, терялась, смущалась… Слава богу, хотя бы ее первый поцелуй был не с ним — на каком-то большом вписоне за игрой в бутылочку и то приятнее было. А теперь он… здесь. Там, где во многом Лали пряталась и отдыхала в том числе и от него. А сейчас… ей надо бежать искать Давида, но… Влад же точно не отцепится сам. Нужно куда-то его деть, чтобы выиграть себе время. И догадавшись, что он стоял здесь именно потому, что изучал карту лагеря, Лали старается выдавить из себя улыбку, когда забирает какую-то бумажку из его рук, на которой был указан шестой домик… — Давай я тебя провожу, — натянуто радостно предлагает Лали. — Это вон в той стороне… Она же ещё не знала, кого они встретят по пути… когда его рука будет закинута на ее плечи, блять. Оля вот, например, так и не отцепилась за это время от Давида — продолжала лить ему в уши предложения отправиться вдвоем кататься на лодке по речке или прям водохранилищу, цепляясь за его локоть… И ведь сам Деймур каждую секунду руку из ее мертвой хватки забирал. В свое время он прямым текстом сказал Оле, что его сердце занято, но она, видимо, из-за того, что так и не увидела его ни с какой из девушек, была уверена, что он ей пиздит, поэтому и продолжала виснуть с исключительной настойчивостью. Он руку высвобождает, шаг ускоряет, занимается делами — она за ним. Зацепляется языками с мимо проходящим Русиком, который мог быть спасением — она тоже тут. И вот сейчас была та самая секунда, когда Оля снова зацепилась за его локоть, а Давид… На этот раз, он не вырвался. Ведь действительно увидел их. В момент, когда их с Владом взгляды пересекаются, Череватый самым наглым образом обнимает Лали крепче, прижимает ее к себе так, что даже со стороны это смотрелось весьма, блять, некомфортно. Но Лали не вырывалась. Давид ведь даже осознать не успел, что она сейчас сама совершенно потерянно смотрит на прижавшуюся к нему Олю. Деймура разрывало от желания набить кое-кому ебало, но он просто… Смотрел. Смотрел на то, как Влад обнимает Лали, и… — Привет, Давид! — деланно бодро начинает Череватый. — А я теперь тоже в вашем лагере, представляешь? Будем с Лалечкой больше времени вместе проводить… И вот у него точно, как говорится, лицо с субтитрами, блять. Потому что вот это желание проводить время во вполне определенных плоскостях Давид считывает филигранно. И это, блять, поднимает в нем такую волну раздражения, что просто… — Во-первых, здесь для тебя Давид Игоревич, блять, — едва не рычит он. И даже… Именно сейчас он особенно грубо выдергивает руку из хватки Оли. — Во-вторых, руку убрал, щенок. — Что, прости? — переспрашивает Влад еще более озадаченно. Он что, блять… даже скрываться не попытается?.. — Я сказал, убери от нее руки, — все тем же тоном повторяет Давид. И как будто бы даже взгляд темнеет, а кулаки невольно сжимаются… — Я прекрасно вижу, что Лали неприятно. Руки убрал. Иначе заставлю. А ее аж в жар бросает. В момент, когда она увидела его с Олей, у нее сначала все внутри буквально рухнуло, захотелось прямо тут и задохнуться, вот чтобы на месте и умереть, но Влад ее так крепко держал, что… Но реакция Давида была более, чем красноречива. И то, как Олю едва не оттолкнул, и то, как… ну, стоит признать, очень горячо на Череватого зарычал… И пока тот совершенно теряется, разжимая хватку на ее плечах, это даёт Лали фору. Она молча выворачивается из-под его руки, стремительно подходя к Давиду, но… Перед ним стоит такая растерянная, глазищами своими огромными смотрит, ресничками длинными хлопает, просто не зная, что вообще сказать… а ведь хотелось так много… Он таким замученным выглядит, явно не выспавшимся, и когда Лали понимает окончательно, что это… из-за нее… — Давид… — аж шепчет она, умоляя: — Мы можем отойти поговорить?.. Пожалуйста… В карих оленьих глазках едва ли не блики дрожат, как часто изображают у взволнованных персонажей в аниме, которые ей иногда показывал Серафим. И Лали снова губы кусает, пока сердце долбит минимум на сто пятьдесят ударов, потому что, если Деймур сейчас откажется, или окажется, что она опять все надумала, то вот сейчас она на месте просто и… вот прям в плохом смысле закончится… Рядом все еще стоит фыркающая Оля, за Плаксой на расстоянии пары метров — Влад, а она просто… она не выдерживает… А у Давида при этом всем такой взгляд — абсолютно непонимающий. Он ведь… он даже не сразу смог осознать, что вообще сказал это вслух. Это было такое, блять, совершенно инстинктивное желание защитить, ведь когда Лали грустно, Давид готов был рвать и метать, как огромный лев, защищающий свою пару, которая не обязательно должна быть львицей. И сейчас, пока до Деймура медленно доходит осознание того, что он вообще сейчас выдал… Теперь настала уже его очередь ничего не понимать и глупенько делать «мявк-мявк», потому что за всем этим обилием эмоций Давид даже не успел понять, о чем именно с ним хочет поговорить Лали. Они ведь… вроде бы… все решили вчера?.. И сейчас ненаглядный Влад прилетел к ней на крыльях любви, обнимал еще так, блять, говорил, что они больше времени будут вместе проводить… Но при этом ей абсолютно точно было с ним неприятно. Давид в этом был уверен. За время, проведенное вместе, он научился различать каждую, даже самую маленькую эмоцию на лице Лали, иногда успевая считать по ней что-то быстрее, чем сама девушка это понимала. И Давид считал сей навык одним из самых важных для себя, ведь… Раз у Серафима пограничное расстройство личности, то… Деймур не психиатр, чтобы раздавать диагнозы, но иногда ему казалось, что они с Лали ведут себя очень похоже. И потому он понимал, как иногда важно помочь ей разобраться в собственных эмоциях… А вот сейчас, блять, помощь нужна была ему. Если бы Давид был каким-нибудь андроидом, в глазах бы у него сейчас горел компьютерный синий экран смерти. Или бесконечная перезагрузка. Хотел ли он поговорить? Да, блять, да, он абсолютно всегда хочет с Лали разговаривать! Но в момент, когда Давид уже открывает рот, чтобы согласиться, хотя все еще не осознал, о чем они будут беседовать… — Деймур! — гремит на всю территорию лагеря громкоговоритель голосом директора Нюберга. — В главный дом! Немедленно! — Да блять!.. — в сердцах выдыхает Давид. Он совсем нервно запускает ладонь в волосы, окончательно их растрепав, чуть оттягивает их у корней, и в голове — такая каша, блять, из которой он ничего связного выдернуть не мог… — Так! Лаль, мы еще поговорим, да… Давай на костре? Я… или я тебя найду, как освобожусь, я… Скорее всего, Нюберг будет грузить его своими гениальными планами по развитию лагеря, а потом еще работа с детьми, и эта песня затянется надолго, и освободиться получится действительно только к костру. Но… она хочет поговорить. Значит они поговорят… только, блять, о чем?.. — Что за костер? — немедленно интересуется Влад, попытавшись снова закинуть руку на плечи Лали, но Давид так страшно на него посмотрел, что Череватый аж на шаг назад отступил. — Это будет семейный праздник, — прямо огрызается Деймур. — Тебя не приглашали. А еще он точно сломает ему руку, если он хотя бы пальцем тронет Лали. А сам Давид на нее сейчас с такой очевидной надеждой смотрит, едва ли не с мольбой о прощении не столько за то, что сейчас его загрузят работой, а из-за того, что… Он совсем ничего не понимает. — Мы еще поговорим, да? — глупо-глупо уточняет Деймур. А Лали все смотрела и на то, как он тянет свои волосы, мечтая сделать тоже самое самой, как вчера и даже больше, а потом… замечает стесанную кожу у него на ладонях. Упал что ли?.. И в моменте ей хочется сделать порывистый шаг вперед, поймать его едва ли не дрожащие руки, целовать ссадины, но… из громкоговорителя звучит очередное грозное «Деймур!», и Плакса… — Конечно, — сердечно обещает она, на всякий случай ещё утвердительно кивая. — Конечно, мы поговорим. Хотя, кажется, получится только… спеть?.. *** С Виолой в домике никто не хотел жить. Она тоже входила в старший отряд, но приходилось делить помещение с четырнадцатилетками, потому что даже те же Аня и Мальвина вцепились сначала друг в друга, а затем и в Лали, стоило пойти речи о соседках. Но Демещенко не злилась. Нет, ей же было лучше — малявками можно было командовать, подминать их под себя как угодно… Потому что они ей, как старшей, буквально в рот заглядывали. А сама она… Ее фиксануло на Серафиме практически с первого дня лагеря. Он сразу показался ей идеальной жертвой. И каким же образом она могла пропустить его день рождения, даже несмотря на то, что выступать на костре он ей запретил категорически — особенно когда услышал ее вокал. Но Виола не предала этому значения, решив, что он просто не хочет ни с кем делиться ее красотой… Вот уж кто точно уверен, что в нее не могут не быть влюбленными в ответ… Она тоже пришла к нему при параде. Надела странное, якобы винтажное платье в цветочек, напоминавшее образ доярки, но была уверена, что блистает. Лали убежала всего минут десять как, а Виола уже была тут как тут… и как же хорошо, что в порыве эмоций младшая Плакса не закрыла дверь в домик парней из вожатых. Давида там нет — это Виола знает точно. Уже успела увидеть, как тот бегает от Оли… И это значит, что они могут побыть наедине. А если у него ещё получится застать утренний стояк… Виола — целка ебанная, искренне недоумевающая, почему никто не ведется на ее пирсинг в губе и старания сделать вид, что у нее есть хотя бы подобие талии и сисек. Но ведь Серафим точно оценит!.. Она уверена!.. Вот и врывается в его домик бешеной вороной. Практически нараспашку распахивает дверь, чтобы тут же… Якобы сексуально и соблазнительно опереться о косяк и деланно томно протянуть: — С днем рождения, красавчик… Она застала Серафима как раз на стадии сборов. И если с очередными адидасовскими штанами сомнений не было никаких, то майка стала настоящей дилеммой. Естественно, блять, он сегодня собирался развратничать именно в майке, а не в какой-нибудь футболке, прости господи, но… белая или черная?.. Серафим готов был поклясться, что он забирал из дома и серую, но в бардаке, который он развел даже в лагерном домике, найти нихуя не получалось… И именно поэтому Виола попала на главную свою эротическую фантазию — Плакса расхаживал по домику только в штанах и без футболки. Но вот сейчас, под этим плотоядным взглядом, жутко вдруг захотелось прикрыться. Желательно, блять, паранджой. Вот эта-то точно сожрет тебя снаружи. И изнутри-то тоже. — Ебанный пиздец, — выдыхает Серафим, пока даже не поворачиваясь к ней. Чисто краем глаза посмотрел, потому что это как в ужастиках — делай вид, что ты ничего не заметил, и может, ебучая хтонь пройдет мимо тебя. Он готов был поклясться, что будь он даже в команде правильного цвета, реакций бы вот это у него не вызвало никаких, но… — Ага, спасиб. Виол, а теперь съеби нахуй, пожалуйста. Потому что она продолжала пялиться так, что как минимум морально Серафим уже чувствовал себя изнасилованным. У него ведь даже мыслей не возникало на откровенно криповую девчонку просто посмотреть, но Виола явно была уверена, что так он просто скрывает свои чувства. Потому что сейчас она и шагу назад не сделала, даже наоборот — в наглую внутрь вошла. И тогда Серафиму приходится повернуться к ней лицом. — Бля, Виол, поздравила и все, давай по съебам, — повторяет Плакса уже настойчивее. — Че тебе, блять, надо-то еще? И вот сейчас Серафим, к собственному сожалению, не понимает, что когда поворачивается к ней лицом, на него из-за все еще открытой двери начинает светить солнце. А значит и укус на губе становится очень видно… И ее собственные губы в этот же момент начинают аж капризно дрожать. Это он сосался что ли с кем-то?.. А с кем? Что за ебливая девчонка это была? Виола же точно выследит ее и отпиздит!.. — Я пришла подарить тебе подарок!.. — вскидывается она. — А ты… ты… Нет, сейчас она разберется. Сейчас докажет, как она прекрасна и пиздата. Докажет, что только она должна быть им желанна, потому что… иначе быть просто и не может. И потому сейчас Виола закрывает дверь… аж на щеколду. Сама тормозит рядом с кроватью, заявляя: — Ладно, ты просто не в духе с утра, я понимаю, — снисходительно продолжает она. — Но я все равно сделаю тебе подарок. Порадую. И вдруг, говоря все эти пакости с намеками, дальше решает идти прямо в бой — начинает стягивать с плеч короткие рукава-фонарики… а ведь лифчик специально не надела… И ситуация была действительно патовой. Путь к спасительной двери Серафиму Демещенко, предусмотрительно, преграждала своими телесами, которые явно стремилась скорее показать. И вообще-то, да, он как бы мог просто ее оттолкнуть и спасаться бегством, но… Плакса готов был поклясться, что если он сейчас ее хотя бы пальцем тронет, она мгновенно решит, что он ее хочет. А если после этого Серафим ей, о чем Виола явно и мечтает, не даст, то как бы… С нее станется и на домогательства заявить, и попробуй, блять, докажи что. А при условии, что девчонкам, особенно малолеткам, в таких ситуациях автоматом верят, какую бы хуйню они не несли… Серафиму становится предательски дурно. Быть изнасилованным Виолой в день своего двадцатилетия, которое началось так пиздато, в его планы категорически не входило. И именно поэтому приходится идти на отчаянные меры. В ужастиках ведь, если ебучую хтонь отвлечь, то появляется немного шансов выбраться?.. — Виола, охлади траханье, блять! — с абсолютно искренней паникой восклицает Серафим. — Я голубее, чем небо, окей? Конкретизирую — я прям гей, блять! А раз я гей, это нахуй значит, что мне не нравятся пезды, мне нравятся хуи, и тебя я не хочу! И пользуясь секундным замешательством этой извращенки, Серафим медленно-медленно, чтобы не заметила, пробирается к двери… — Ты… — снова задыхается Демещенко. — Ты что за хуйню несешь-то… Гей?.. Нет, это бы объяснило, почему он не реагирует на нее… И если сначала Виола чувствует себя максимально возмущенной, готовой аж раскаркаться, но потом… у нее в голове щелкает. Точно. Он не реагировал на нее все это время из-за ебучих мужиков. Какой-нибудь Викторов, да, небось? Вон как присосался, постоянно в «мы с Тамарой ходим парой» играют… Но нет. Нет-нет-нет. Если все дело просто в пидорстве, то все ещё можно исправить! Во все времена существовала конверсионная терапия… — Не неси бред, — продолжает Виола уже спокойнее и опять старается включить вот этот томный тон. — Неужели ты откажешься от такого подарка, м-м? И тянет свои рукава совсем низко, спуская платье аж до талии, обнажая маленькую грудь… И смотрит на него так… старается губу закусить — видала, что Лалька так постоянно при Давиде делает, и тот аж млеет весь… А Виола никому другому раньше себя не показывала!.. Спасение приходит, откуда не ждали — в дверь начинают долбить мелкие сестры Серафима. — Сима, Сима, ты тут? — слышится голосок Златы. — Симочка, впусти! Мы принесли подарки! У Серафима все внутри предательски скручивает от самого настоящего, блять, рвотного позыва. Кроме шуток, он сейчас реально ощущал себя ментально изнасилованным, потому что, как бы он не старался не смотреть, пока судорожно натягивал на нее платье обратно, взгляд все равно цеплялся за маленькую грудь с, прости господи, вставшими сосками. И его реально сейчас грозило вывернуть вчерашним ужином, потому что это было омерзительно, блять. Потому что эта малолетняя идиотка додумалась раздеться, потому что ему сейчас пришлось ее коснуться, чтобы натянуть платье, одной трясущейся рукой открыть щеколду на двери, рявкнуть на малых, чтобы отошли, и… чуть ли не пинком, блять, выпихнуть Виолу на улицу. — Нахуй, блять, съебалась, быстро! — самым настоящим образом рычит старший Плакса, и отнюдь, блять, не от того, как ему трудно сдерживать желание, а от того, как страшно мутило. — И если, сука, кто-нибудь узнает, тебе, блять, пиздец, я тебе гарантирую! Глубоко оскорбленная Демещенко, поддерживая криво натянутое платье, еще пыталась что-то вякнуть вслед, но Серафим, затащив малых в дом, так хлопнул дверью, что та чуть не слетела с петель. Плохо осознавая реальность, старший Плакса осел на кровать, сам не понимая, что начал нервно расчесывать руки, как будто… пытаясь с них кожу содрать. А ему, блять, именно этого и хотелось! Так, блять, сильно хотелось… Потому что это было мерзко. Это было, сука, просто омерзительно. Че, хотела целебный трах предложить, а? Компрессионная, нахуй, терапия? Ему чем-то таким батя при жизни и угрожал. Конечно, тогда официально Архип об ориентации единственного сына не знал, но все равно любил повторять, что если вдруг что, ему пиздец. И, сука, обычно это девочек должно ебать, но блять… От мыслей о том, что его тоже можно воспринимать исключительно как тело для поебушек, а че там внутри — поебать, желчи во рту стало еще больше. А еще, блять, вот торговля телом — это отвратительно. И женская грудь — это пиздец. Сиськи Серафим увидел впервые, блять, в жизни, ну, именно в осознанном возрасте, и… повторять больше точно не хотел. Может, это относилось только к Виоле, но… Ему мерзко, блять. Прям вот… отвратительно и дурно. — Сим, Сим, ты чего? — суетится вокруг него Светка, пока Злата повисает на шее, а Танька уже вяжет на свободной руке какую-то фенечку из цветных лент. — Тебе что, плохо? Малые тоже были приучены, что иногда их старшему брату может быть… очень не очень. И пускай, в силу возраста, ни одна тему с расстройством личности понять не могла, они все равно сейчас пытались пожалеть, как могли. И Серафим… тоже улыбнуться пытается. Хотя менее омерзительно от всего происходящего не становится. — Ниче-ниче, так, хуйня, — неопределенно отмахивается он. — Так, че вы тут принесли своему самому любимому брату, м?.. Танькина цветастая фенечка с котенком забавно смотрится на контрасте с браслетом от Глеба, но Серафим собирался оба носить, не снимая. Златка подогнала новый чехол на телефон, разрисовав его на одном из мастер-классов цветочками и котятками, Светка — брелок к нему, тоже самодельный, а потом все повисли на нем, обнимая, и… Вот этими руками ему даже трогать сестер было отвратительно, блять. Сука, ебанная Виола… *** Этот день вышел чертовски сложным. Давида до самого вечера Нюберг гонял со своими поручениями, и Лали его видела всего пару раз мельком, и выглядел он таким… Да она была готова сию секунду к нему броситься, на шее повиснуть, расцеловать всего — пусть бы и дальше работал, но хотя бы… знал… Но нет, блять, ей пришлось устраивать Владу чертову экскурсию по лагерю. Его мама, когда они заходили в столовую, так ей радовалась, словно сын привел ей прям невесту, и Лали было так искренне жаль эту женщину, что она просто… так и не подобрала слов о расставании. Не решилась. И, разумеется, Череватый поперся за ней и на костер. К счастью, его удалось оставить у бревен, аутентично заменяющих полноценные лавочки, пока Плаксы и Деймур собрались у сцены… потому что выступали они сегодня по старшинству от самых маленьких до самого именинника — начинать надо было с малышки Чибинс, а помогала ей Бетси, и девочек было необходимо подготовить. Лали рвалась помочь Давиду и Серафиму с аппаратурой, и все они так и кучковались у самого подножия сцены, когда… к ним подошел Глеб. Глеб, заставший то, как малявки… — Интересно, а что он имел в виду никому не рассказывать?.. — громко шепчет Злата Светке. — Такой злой с этой страшненькой Виолой был… — Да не-е-е! — отмахивается великая и ужасная Бетси в ответ. — То есть, мне кажется, он сначала очень злой был, но потом ты видела? Ему же прям плохо-плохо было… По старшинству Света была третьей именно из девочек, поэтому всегда старалась быть очень-очень взрослой. И если она видела, что Серафима, как он говорит, накрывает, она всегда старалась разобраться. Так и выучила, что если он рычит, то это не всегда значит, что он злится именно на них. Или что вообще злится. Штуку про «защитную реакцию» Света не поняла, но ей понравилась аналогия про то, что когда всем животным страшно и плохо, они показывают зубы и рычат, потому что не понимают, что еще им сделать. — Помнишь, она к нам приставала тогда? — внезапно озаряет Свету. — Ну, когда лагерь только начался… Виола ведь думала, что «маленькие глупые дети» быстро преподнесут ей всю информацию о своем брате на блюдечке с голубой каемочкой. И так была удивлена, когда три звонких детских голосочка ее послали. Прямо вот так, как старшие учили — ни единого мата, но так, что Демещенко замерла, глотая ртом воздух. И вот тогда… в голову Светы закралась совсем страшная мысль… — Она же платье… как-то странно держала… — со священным ужасом в голосе протягивает старшая из девочек. — А если она пыталась его?.. И жестами пытается изобразить слово, которое ей было страшно неловко произнести — секс. В том, что виновата именно злодейка Виола, у Светы сомнений не было. Она как-то… очень легко отнеслась к тому, что узнала, что Серафиму девочки не нравятся. Ну, главное ведь, чтобы он счастлив был, потому что Сима — самый лучший!.. — Ой, какой ужас! — в сердцах восклицает Света. — Это же прям… ужас… И ведь вроде как девочки переговаривались шепотом, но… таким громким, что буквально все не услышать их не могли. Только обиженная со вчера Адель была в стороне, организовывая ряды так, чтобы дети расселись идеально, и никто никому не загораживал сцену… И пока Злата, не понимающая, что всех их слышали, кивает своей умной Светке, на которую во всем равнялась, так как та была к ней ближе всех по возрасту, наступает… гробовая тишина, в которой и слышно-то только треск огромного, словно ритуального костра да крики чаек, поселившихся у водохранилища. Первой нарушает это молчание Лали, когда зовёт Симу по имени, неосознанно даже вдруг вцепившаяся в предплечье Давида. Она-то… ой, она слишком хорошо знала, что такое харассмент. К ней по жизни мальчики липли, как мухи к паутине, и только старший брат, а позже и ещё один, едва успевал их, пускающих слюни на ее идеальное кукольное личико и точеную тоненькую фигурку с округлыми формами, разгонять… Как правило — кулаками, если потока отборного мата не понимали. И Лали ведь… догадывалась, что и Влад именно поэтому ее выбрал. Ебучий мальчик-подросток не устоял перед внушительными формами, да?.. И это ощущалось омерзительно — у нее даже вдруг взгляд скользнул в сторону сидящего среди толпы детей дылды, которого сразу можно было заметить из-за роста. И вновь повисает тишина, пока не… — Мб мне ее уебать? — а голос Викторова аж на пару октав сел. — Блять, она че, тебя домогалась?.. Эта куропатка-социопатка?.. Злата, которая сначала аж испугалась этого тона и того, что их со Светкой спалили, хихикает над удачной, но явно случайной рифмой. А Глеб… так челюсти сжал, что аж желваки под скулами заходили. Виолу все здесь ненавидели, пока она считала себя едва ли не самой голосистой певичкой всего музыкального лагеря, пока срывалась с высоких нот, иногда вообще в них не попадала и просто выла… — Блять, я ее найду и уебу, — аж засуетился Глеб, оглядываясь по сторонам в поисках черной макушки. — Выебу, блять, так, что мало не покажется, но точно не как ей хочется… Днем-то поговорить об этом не успели. Никто вообще ничего не успел, потому что подготовка целого концерта у костра, пусть и небольшого, заняла все время. И во всем этом повышенном оживлении… Нет, не сказать, что Серафима как-то особо попустило. Да, у него получилось отвлечься на всю эту деньрожденческую суету, потому что подарков ему натаскали много. Танька, по ощущениям, вообще весь свой отряд подняла, и от количества рисунков, браслетиков, колечек, пластилиновых фигурок и прочего у него в домике уже ломился стол. Слов тоже много сказано было. Дольше всех затирал Русик — в лучших традициях каких-нибудь армянских тостов. А в итоге… сейчас вот оно все волной и накатывает, заставляя сцепить зубы и сжать кулаки аж до побелевших костяшек. — Давайте, блять, еще на весь лагерь бурное обсуждение устроим, — опять буквально рычит Серафим. И несчастная Светка, которой приспичило поумничать, аж сжимается вся, когда понимает, что… вот и оно. Та самая защитная реакция. — Ебнутая идиотка закрылась с Серафимом в домике, показала сиськи и отчаянно хотела лечить мне ориентацию. Я считаю, тут, блять, консилиум надо собирать. А еще мы можем пообсуждать то, что мне пришлось ее, полуголую, еще и лапать, блять, чтобы одеть, иначе ее не выпнешь. Вот он тогда Светке песню писал про королеву драмы, да. А на деле, наверное, сам был ей ничуть не меньше, потому что… Ну как будто бы ебать, сиськи двадцатилетнему лбу показали. Еще и малолетка, самый смак! Да большая часть парней о таком только и мечтает. А ему, блять, мерзко. И даже не столько от того, что это невольно стало достоянием вообще всей семьи, а от того, что оно вообще, блять, было. Еще и именно сегодня! В день, который начинался, как самый лучший в жизни. — Сим… — жалобно зовет несчастная Светка, которой стало страшно стыдно… да вообще за все и сразу. На них в этот момент очень заинтересованно косится Адель, и… Серафим только отмахивается. Ну нет, блять. Слышать нотации от самой правильной младшей сестры о том, что перед ним сиськами посветила малолетка, желания не было ну вообще никакого. — Петь пошлите, — в итоге выдает старший Плакса. Должен был бы звучать ебать как страшно, но в итоге… скорее жалко. — Или чего ждать будем? — Сим… — выдыхает Глеб, качая головой. На самом деле, конечно, бить Виолу он бы не стал — какой бы омерзительной она не была, она все еще девушка, которая априори слабее, если смотреть на… комплекцию. Но вот страшно на нее нарычать и запугать так, чтобы и думать о том, чтобы снова подойти, боялась… это Викторов может. Психозы порой такие ловит, что мама не горюй. Но пока Серафим явно расстроен, он выбирает его. Подходит ближе и просто… обнимает. Никто ведь ничего не обсуждал — девчонки мелкие да, говорили, но они на то и мелкие. Разве Глеб, Лали и Давид виноваты, что просто… услышали?.. Лалька вон вообще губы поджала и вся расстроилась, будто виновата во всех смертных грехах, хотя, считай, толком ни слова не сказала. И сейчас они с Давидом наконец подключают микрофоны… — Пойдем, родной, — просит Викторов, целуя его в щеку. — Я тебя люблю. Спокуха, хорошо? Тебе надо бы что-то сказать со сцены собравшимся… Потому что просто взять и без слов выпустить на сцену Чибинс и Бетси будет нехорошо. Все собрались сегодня именно из-за дня рождения Серафима и его слышать и хотят. А Лали пока… вновь смотрит на Давида, готовая сию секунду сорваться с ним хоть на край света, чтобы поговорить о том, о чем собирается с самого утра… Но малышки расстроятся, если они оба уйдут с их выступления. Это будет неправильно и некрасиво. Тем более следом Злата, а Лали лично курирует ее… — Давайте, да, — выдыхает она, оглядываясь на уличное подобие зрительского зала. — Давид, пойдем сядем?.. Главное — не рядом с Череватым. А Злата едва не хнычет, но старается собрать себя в маленький детский куличок, пока желает удачи Светке и Таньке, одними глазами прося прощения у первой, что вообще об этом заговорила… но это же не из желания посплетничать было!.. Они просто переживают за своего братика… Так они и расходятся по местам. Давид, действительно, отводит Лали настолько далеко, что Череватый, решивший сесть четко посередине, не мог добраться до нее никак. Даже когда сам Деймур уйдет на сцену, через поток младших детей Влад не переберется, только если всех перетопчет, а он уже понимает, что с такими вожатыми для него это закончится очень плохо. Так что… за безопасность Лали Давид был спокоен, хотя и касаться не смел. Он все еще, блять, не понимал, о чем они именно будут разговаривать, когда выступления закончатся. И даже не догадывался, какое головокружительное осознание снизойдет на них обоих уже совсем скоро. Серафим в итоге подостывает только тогда, когда снова пыхтит термоядерной электронкой в сторонке ото всех, чтобы больше ни на кого не нарычать и не испортить никому настроение. И в итоге… как бы да. Мерзоидность ситуации его все еще не отпускала, и мысль содрать хотя бы с рук кожу была привлекательной, но… Шоу должно продолжаться, да? И поэтому он в итоге действительно поднимается на сцену, с первых же секунд интересуясь в микрофон: — Ну че, сильно старый стал, а? Малявки хором орут свое «Не-е-ет!», как на каком-нибудь утреннике, и это даже вызывает улыбку. Типа… ебанный рот, двадцать лет, это ж уже целая жизнь за плечами. А в свое время в особо депрессивные моменты Серафиму казалось, что он и до восемнадцати не доживет, потому что иногда жизнь казалась просто невыносимой. А теперь вот вроде… все даже слишком хорошо. — В общем, всем спасибо за подарки, подгоны и теплые слова. Когда ваш ненаглядный Давид Игорич меня сюда притащил, я даже не думал, что буду так страдать, что скоро опять осень и придется разъезжаться по домам. — Заговорщическая пауза. — Че, поедете ко мне еще на одну смену? И снова целый хор голосов заявляет свое однозначное «Да-а-а!». А потом резко переключаются, начиная скандировать свое «С днем рожденья, с днем рожденья, с днем рожденья!». Давид рядом с Лали тихо смеется, изображая, как будто дирижирует целым хором воспитанников «Завода Звезд». — Ну от души душевно в душу, конечно, — смеется Серафим. Те малявки, кто прошареннее, были в восторге. — Короче, я сегодня наполучал от вас всяких подгонов, а вот это, считайте, мой подгон вам. Сейчас будут три шедевропесни от моих самых младших сестер, а потом, правила вы знаете, младшие отряды расходятся по домам… — А вот тут поднимается негодующий вопль. Но… — Вот так бы сказал я, если бы мы тут соблюдали правила. Но так как сегодня мой день рождения, то разрешаю всем тусить до начала нового дня. Но малявки все равно сбегают от костра и не мешают взрослым тусить!.. Как будто бы им не будет слышно всех тех ужасов, которые сегодня будут петь старшие поющие представители семьи Плакс. Хвала всем богам, что батя Давида решил их в итоге не усыновлять-удочерять… — И поэтому дайте шума моим самым восхитительным Чибинс и Бетси! — заканчивает Серафим. И дети-то, как дрессированные, аплодируют так, что гул и в лесу должно быть слышно. Один Череватый только рожу кривит… А для малышки Чибинс это был первый выход на сцену. Именно поэтому ее песня была написана дуэтом со Светой. И хотя Серафим знал, что они готовились чуть ли не днями-ночами, а еще и придумали танец, он все равно не отходит от сцены — как в школе на хоре, повторяет все слова, чтобы Танюха не сбилась, и периодически маячит обеим, чтобы не убирали микрофоны слишком далеко от ртов. Нечего было, блять, косплеить Долину из тех видосов в тик-токе. В итоге у всех в головах и заедает это гениальнейшее «Я такой печалик, когда кто-то плачет, я такой веселик, когда все иначе». Похуй, что сам именинник был пока скорее ближе к печалику, сам себя и накручивая — для сеструх все равно улыбался. И видел прекрасно ведь, что Светка перед своим сольником уже заранее боится, но… Вот тут точно будет сюрприз. Потому что это Серафим придумал только что. А пока всех шокирует так отличающийся от всей остальной чисто детской песни куплет Бетси: — И мне кажется, тону Мир такой жестокий, и он сеет темноту И подкинет нам проблему, да порой и не одну Обижая тех, кого люблю Но солнце светит надо мной И свет его любви, знаю, развеет мою боль И я снова буду сильной и живой Ведь мои любимые со мной — Внезапно захотелось закиннить песню, — задумчиво изрекает Давид. Особенно про «ведь мои любимые со мной». И не сразу осознает, как на него вообще смотрит Лали… — Что?.. — Ничего… — немного ломко улыбается она, стараясь все равно ненавязчиво его коснуться — хотя бы просто руки… Как же много она хотела сказать, черт возьми!.. И как же тяжело ждать аж… самого конца выступлений. Оставалось только надеяться, что… она хоть что-то скажет своими песнями?.. Понятия ещё не имела, что своими скажет Давид. А пока… Разумеется другие пиздюки взрываются овациями — Танька была самой младшей во всем лагере, и обычно дети из ее отряда вообще не решались выходить на сцену… А как девчонок с нее встречала родная семья — отдельный вид милоты!.. Лали, казалось, обеих просто зацеловала и не отпускала, даже когда они уже начали смеяться и вырываться, но… надо было объявить Злату. — Небольшое отступление!.. — смеется уже сама Лали, подойдя к стойке с микрофоном. — Не волнуйтесь, не какая-то речь, потому что не хочу сбивать вам танцевальный настрой… Да-да, я вижу, что некоторых уже несет, и потому объявляю вам детский рейв по лучшим заветам Давида Игоревича!.. — и лукаво улыбается именно. Он же в курсе, что песню Златки писала она, ну и… — С днем рождения нашего Симочку! Развлекайтесь и встречаете — неземная Злата! И тут начинается… настоящий брейнрот, но детей, оказывается, реально пиздецово качает. — Я в шоу-бизнесе с пелёнок Мои панчи ратата Ты залип на наши треки, — вот уж точно всем лагерем залипли на всех Плакс до единого члена семьи. — Лирили и ларила Бомбардиро крокодило Тралалело тралала Я шагаю в модных кроссах Будто я акула, да И вот когда начинается шедевроприпев и про Тун Тун Тун Сахура, и про Шпиониро голубиро, и про балерину Капучино, сидящих на бревнах остается детей не так много — Лали и не думала, что малявкам так сильно стрельнет. А ведь сразу после долбит такой вот легкий настоящий рейв-мотивчик, что младшая из старшей тройки Плакс не может не поинтересоваться у Давида совсем лукаво: — Я хорошая ученица, а?.. — Лучшая, — выдыхает Давид с совершенно искренним восхищением. И опять вот эта улыбка глупенькая на лице расцветает, и столько всякого сказать хочется… Но как будто бы… в музыке у них получается высказываться лучше?.. — Есть мнение, что ученица уже превзошла своего учителя. Напишешь мне песню потом? И пока Лали не менее восхищенно хлопает на него глазами, на сцену снова поднимается Света. Света, которой было страшно волнительно выступать прямо одной перед такой толпой. С Таней было проще, потому что там она храбрилась, чтобы малышка не занервничала, пыталась взрослой быть, но теперь… сцена вдруг кажется такой огромной, а она на ней такая маленькая, и Серафим не выходит ее объявлять так, как Лали Злату, и вообще, у нее, кажется, боязнь публичных выступлений все-таки, и… — Серафим! — громко шипит на него Адель, явно намекая на то же самое, но Сима не реагирует, и у Светки сердце в пятки падает. Она его расстроила, да? Еще и в день рождения? Еще и когда должна была представлять песню, которую он для нее полностью написал?.. А потом он вообще куда-то уходит, и Адель, кажется, готова уже убивать, но начинает играть музыка, и Свете некуда деваться, кроме как начинать предательски дрожащим голоском петь про сигма боя. После того, как Тане все хлопали, как под Злату все танцевали, опозориться вот так было бы так ужасно, и… Натренированная братом, Света не сбивается, когда в их импровизированном зале вдруг поднимается радостный визг. И не поворачивается, хотя ей страшно интересно… Все становится понятно тогда, когда на припеве к ее звонкому девчачьему голоску присоединяется еще один, хриплый и давно уже напрочь прокуренный. И вот они стоят, вдвоем поют про сигма боя, с которым хочет танцевать каждая девчонка, а Света, все-таки в пару прыжков преодолевающая расстояние между ними, чуть не пищит от счастья. Серафим вышел петь с ней песню!.. И вот тогда Света оживает. Вспоминает даже танец, который придумывала полностью сама! И прям… поет. Она только потом поймет, что Серафим все это время держался чуть в стороне, чтобы блистать могла она, но сам факт того, что брат был с ней на сцене, оказался для перепугавшейся Светы таким важным. И как же они знатно сыплются оба, когда Света особенно борзо выдает это традиционное для Симы «понял?», которое он впихнул ей в песню специально… Правда пока она так и не поняла, чего он так довольно спел строчку про «Меня когда-нибудь добьешься». И в конце она все равно виснет у Серафима на шее, а он ее от земли отрывает и кружит… И вдруг совсем тихо шепчет почти на ухо: — Извини, Светусик. Я не должен был на тебя рычать там. Я дурак. Перед Златкой тоже еще извинится. Да и вообще, перед всеми. Но пока смеющаяся Светка колотит его по спине, негодуя: — Никакая я не Светусик!.. — Светусик-Светусик, — из вредности заверяет Серафим. — А как иначе? Она терпеть не могла такое сокращение. И вот на этой ноте дети расходятся, чтобы успеть урвать минутку славы со своими новыми кумирами. Серьезно, младшие Плаксы сегодня стали буквально звездами. И когда младшие отрядовцы расходятся чуть подальше, Серафим деланно вздыхает в микрофон: — Че, блять, теперь придется ото всех ухажеров гонять?.. — Конечно, гроза двенадцатилеток, — смеется Давид, поднимаясь с места, а потом протягивая руку Лали, чтобы она тоже встала. Сейчас настало время их летнего фита с Русиком… И Череватый, так и оставшийся сидеть на бревнах, напрягается. Как чувствовал. И ведь стоило. Потому что на сцене они себя сами уже не объявляют — импровизированный зал под открытым небом уже вовсе вопит сам. И вот Лали уже затягивает свой припев: — Сделай музыку громче, набирай меня Помнишь, мы целовались с ночи и до утра Да, поцеловаться с Давидом они не успели за всю гребанную половину смены, но… Сейчас она так искренне надеется, что сегодня… все изменится. Когда они втроем писали эту песню, Лали же… свои мечты и имела в виду — вот как в ее любимом «Дракуле» из «Клуба Романтики», когда Лайя и сам Дракула не могли друг друга касаться, но сидели так близко и воображали в головах… всякое… А теперь эти мечты могут воплотиться в реальность, да? Ведь для нее каждая его улыбка ей ценна, а он словно даже повеселел впервые за день, когда вот они сейчас после Златки перешучивались… — Только я не забуду тебя никогда Бесконечное лето со мной навсегда «Бесконечное лето» — песня о летнем романе, о легкости и юности, которую действительно дарил этот своеобразный лагерь, и… Лали теперь буквально таяла, с каждой только на Давида и смотря… вновь позабыв о всяких Владах в зале. А Мальвина, сидящая так же на бревнах, складывает ладошки по бокам от рта, чтобы поддерживающе закричать сразу, как начинается часть Русика — они и познакомились-то только тут, в лагере, меньше месяца назад, а закрутилось у них все очень резво и красиво. Кто мог подумать, что сексапильная блондиночка… буквально окажется его сестрой по разуму? Слава богу, не в прямом смысле, как у некоторых… — Дискотека на песке Ломаю старый скейт Я заберу тебя с собой На подростковый рейв Два литра алкоголя Это вам не младший класс И ты запомнишь этот раз Как первый раз К счастью, да, младший класс от них только что съебался. Но самым смешным было то, что это реально был первый раз, когда семнадцатилетний Руслан выбрался в лагерь. Как-то до этого считал, что это такая лоховская детская тема, но вот музыкальный лагерь его неожиданно заинтересовал. И вот… как чувствовал же. Ведь именно здесь страсть какой общительный Тушенцов спелся с одной очаровательной блондиночкой, в которой сразу заподозрил… как там говорят, соулмейта? Она заливалась с его шуточек про хламидии и детей в рабстве. Когда на одном из ужасно скучных мастер-классов с приглашенными Нюбергом ноунеймами они начали переписываться записочками, Мальвина быстро поймала его вайб с кучей скобочек и «xDdDDdDdDdD». Они постоянно зависали вместе, вообще друг другу не надоедая, и… Кроме шуток, Руслан был младше Мальвины на десять дней — она родилась тринадцатого декабря, он, соответственно, двадцать третьего. Двадцать четвертого, когда обоим будет по восемнадцать, Русик искренне собрался, блять, жениться, потому что если проебет такую женщину, он сам себя и обоссыт. — Танцы в Артеке Далеко до моря Ты меня забыла Я тебя не помню Девочка с панельки Мальчик с микрорайона Ты меня забыла Я тебя не помню У них тут, конечно, нихуя не Артек, да и до моря очень далеко, но менее пиздатым вайб от этого не становился. Но вот тут как бы… Собственная строчка про амнезию Русику уже не нравилась. Русик больше киннил из Лалиного рефрена про целоваться с ночи и до утра. А после Лали… к делу наконец приступает Давид. И Русик, тоже посвященный в эти псевдоинцестные драмы, со сцены всеми силами маячит Мальвине, что вот сейчас будет хэппи хаус. Ну вот чувствовал же, что не может ну вообще ничего не быть!.. Но пока все идет вполне мирно: — Я смотрю в твои глаза Время не вернуть назад … Или так кажется Русику. Ведь Давид правда сожалел, что времени назад не повернешь. Как минимум он бы… вчерашний день прокрутил заново. Сказал бы Лали все сразу, без каких-то загадочных вопросов и попыток зайти окольными путями к самому главному. Это бы, наверное, многое разрешило. Как минимум, они бы не сходили с ума всю ночь и сегодняшний день… И даже сейчас, блять. — Я из-за тебя на драку Вызываю за базар Кулаки убиты в кровь И стёртые кроссовки А вот это так идеально ложилось на то, как он сегодня сцепился с Владом. И ведь Давида до сих пор эта мысль не оставляла. Но сцена — это все еще их пространство, и… У него сейчас возникла просто гениальная идея… Как раз в конце такой четкий биток… Но пока: — И я вряд ли позабуду Последнее лето! — эпично завершает Давид, еще даже не догадываясь, что это лето они действительно не забудут. — Номер мой ты попросил, Но так и не позвонил А это — уже переход от Лали к последнему припеву от нее же. И нет, это не было уколом в сторону молчания Давида. Скорее… Даже напротив — побуждением к действию. И плевать ей, что у нее там парень сидит и зубами небось скрежещет. Потому что, едва Плакса допевает, и начинается чисто биток, она видит, как Давид предлагает ей свой локоть… и Лали-то его намерение считывает просто филигранно. Тут же сцепляется с ним своим локотком, и вместе они кружатся то в одну сторону, то в другую… А Русик, закатив с этих двоих глаза, так вот со сцены и съебывает — прямиком в руки уже подбежавшей Мальвины, чтобы схватить ее в охапку и закружить. А Лали и Давид остаются на сцене до самого конца песни… За их спинами алеет невероятный закат, подобные которому обычно прославляет тик-ток, называя вайбом 2к17, впереди горит один большой костер, по бокам от сцены — ещё парочка поменьше, защищенных специальным стеклом… и это — та самая атмосфера легкости и бесконечного лета. Вот только… Когда музыка стихает, и Давид с Лали тормозят друг напротив друга, заливаясь счастливым смехом и тяжело дыша… тут, блять, точно остался идеальный момент для поцелуя. Но Плакса только смущенно улыбается, убирая выбившуюся розовую прядку за ушко… потому что при всех — как будто бы нехорошо… — Ну что… — тихо говорит она. — Твоя очередь видеть свою воспитанницу в деле… Ведь сейчас Лали будет петь сольно, и Давид должен оставить ее на сцене одну… — Конечно, — выдыхает Давид с чуть сбившимся дыханием. — Я… я уже предвкушаю. Они слишком долго стояли друг напротив друга. Адель там уже почти пышет огнем, готовая, по ощущениям, их растаскивать, и Влад с ней был полностью солидарен. Он уже поднимается с места, готовый, наверное, по-пещерному схватить Лали за талию, стащить со сцены и запереть в домике, но… так же резко, как подорвался, Череватый валится обратно на бревно. При нем эти двое обычно не взаимодействовали именно физически. То есть, переглядывались там, все такое, но не более. А сейчас Давид наклоняется к Лали и прямо вот так, при всех… целует ее в щеку и, не оглядываясь, спрыгивает со сцены. И каких же ей усилий сейчас стоит… не упасть в обморок, блять. У нее уже начинает играть музыка, а Плакса так и стоит, зависнув на месте, ощущая не просто бабочек в животе и даже не каких-нибудь летучей мышей, нет, у нее внутри словно ебучий птеродактиль поселился как минимум… Она медленно-медленно оборачивается к зрителям, затягивая в микрофон даже как-то машинально: — Ты просто друг Всего лишь друг… И пока идет вайбовый проигрыш в стиле ретро, который написал для нее Давид, даже не зная текста, а мелочь слетается со своей детской площадки, чтобы, не понимая смысла, начать танцевать вместе со старшими отрядами… Лали все так завороженно на Давида смотрит… — Ты будешь банкиром А я — править миром Мы дружим уже давно А что? Она совершенно искренне уверена, что он добьется очень многого, а если и она будет рядом… будут той самой богатой парочкой, которой все завидуют. Да и про давнюю дружбу… Она же тоже замэтчились и словили общий вайб моментально — вот с первого ужина-знакомства с новым ухажером Агафоклии… — Теперь стало ясно С тобой быть опасно Но мне уже всё равно Опасно, блять, в контексте рвущей и метающей Адель, ага. — Я нашла твой дневник (Что это?) И попала в тупик (Не может быть) Там читаю слова (Только не это) Что ты любишь меня (Ой) И надо было видеть глаза Давида в этот момент… явно вновь ни-че-го не понимающие. Догадалась она или что? А дальше начинается припев, заставляя улыбку вновь сползти с его лица… — А мы не знаем сами, что будет между нами И ты хороший парень, но ты всего лишь друг А может мы с тобою поедем на свиданье Меня там на прощанье ты поцелуешь вдруг Буквально, блять, как сейчас он при всех чмокнул ее в щеку на концерте так, что даже от такого мизерного взаимодействия у нее до сих пор коленки трясутся. — И лет через двадцать Смогу я признаться Что я хочу быть с тобой (Не факт) А вот это — откровенный самостеб, блять. Нашлась тоже ещё одна молчунья… которая, пропевая следующие строки уже откровенно смотрит только на Давида: — Я пишу в свой дневник (О, Боже) Что попала в тупик (Как так?) Не скажу никогда (И никому) Что влюбилась сама (Ой) В их импровизированном зрительном зале тем временем происходила феерия. Пока Русик, буквально растекаясь на груди у Мальвины, страшно уссывался на тему того, что всем бы так просто дружить, у Давида и Влада была настоящая война взглядами. Череватый, очень плохо понимающий Лалину игру в намеки, никогда не считывающий ее полутона и все такое, смотрел едва ли не с торжеством. Весь его вид так и кричал агрессивное в адрес Давида: «Она тебя послала, видишь, спела, что ты ей просто друг!». И при этом всем великий и ужасный будущий чернокнижник даже подкрутил сомнения в том, что лирическая героиня Лали сможет признаться в чувствах, ведь от нее Череватый заветных трех слов так и не услышал. Поэтому да, в его голове все сложилось идеально. И только Давид, наоборот, всегда идеально читающий и понимающий Лали даже лучше, чем она сама, понимает, что вот сейчас… Это даже не про лирическую героиню. Это буквально — крик души, и… У него сердце начинает биться быстрее, буквально вот от одной мысли, что, кажется, он понимает все… верно?.. Не те строчки в свою сторону Влад притянул. Ох, блять, не те. Хотя едва ли он заслуживал даже звание друга… И в этот момент, поворачиваясь к нему, Давид ставит соперника в самый настоящий ступор тем, что лучезарно ему улыбается. И пусть в сердце все еще мечется параноидальная тревога на тему того, правильно ли он все растолковал, он все равно… Давид не ушел далеко от сцены. Просто хотел наблюдать за ее выступлением в мельчайших подробностях. И по плану, Лали сейчас должна была спеть две песни, а потом уступить сцену ему. Но сейчас вдруг… Дождавшись, когда девушка закончит песню, Давид поднимается по ступенькам и протягивает ей руку, чтобы выдохнуть: — Ты… уступишь мне место? Буквально на одну песню. Мне очень нужно кое-что сказать. Именно сказать, а не спеть. Потому что сейчас… кажется, у него тоже случился крик души. — Конечно, — улыбается Лали ему нежно-нежно, когда вкладывает свою ладонь в его, чтобы… отзеркалить его вчерашние слова, когда она спрашивала о сэмпле: — Ты же знаешь — тебе всегда все можно. И сама со сцены спускается, но к толпе из детей и подростков не подходит — тормозит около сцены, прям рядом с колонкой, даже не подозревая, насколько это замэтчится с текстом Давида. Разве алкоголь она сегодня не пила… пока. Ведь впереди посиделки у костра, и любимые вожатые обещали организовать хотя бы пивас. А сейчас Лали просто… ей так приятно видеть сейчас все эти волнительно-чувственные реакции Давида и… знать, что это действительно связано с ней. А содранные ладони она ему точно ещё расцелует. Была бы кошкой — аж зализала бы ранки. Но она сейчас никак не может поверить, что скоро, кажется, сможет… в принципе позволить себе больше, чем до этого?.. Чем должна названная сестра. — 150 ударов, ровно 150 ударов Мое сердце — тук-тук Но тебе походу мало, — начинает Давид под традиционный для них с Лали биток. Про сто пятьдесят ударов — это, конечно, скромно. Давид не был так уж сильно хорош в биологии, чтобы шарить, с какой максимальной частотой вообще способно биться человеческое сердце, но готов был поклясться чем угодно, что у него оно сейчас превысило бы все возможные пределы. И ведь… Ей правда мало, да? Ведь внутри него все так бешено долбит просто от одного ее нежного взгляда… И действительно — строчка про «Ты стоишь у колонки и качаешь головой» так идеально ложится на реальность. Алкоголя, правда, никто еще не пил. И, к счастью, они точно обойдутся без каких-нибудь «летающих таблеток», потому что… да, Давид грешен, чего не скажешь, если встречаешь его в первый раз, но как бы… нехорошо. А вот дальше… — Знаешь, я давно заметил — твоё тело пахнет летом Бедная Адель от негодования едва не валится с бревна. Андрей пытается еще вяленько ее успокоить, что они только что пели песню, которая называлась «Бесконечное лето». И как бы да, но… Давид ведь хотел иметь в виду именно то, о чем пел. Только запаха ее тела он еще не знал. Но… возможно… уже скоро узнает?.. Бедняга Русик тем временем аж дышать перестает — так отчаянно сыплется с: — 150 ударов сердца Продолжают этот день Ты меня не замечаешь Я как будто твоя тень Такие, блять, два великих друг друга не замечальщика… В одном только Давид напиздел — повторяя припев, он менял последнюю строчку на «не могу тебе помочь». А вот он-то Лали помочь мог. Всегда, в какой бы ситуации они не оказались, он ставил ее… выше всего на свете. Даже, пожалуй, выше собственной жизни. — Я вчера умер на движе Но сёдня воскрес на рейве Вот уж точно, блять, умер он вчера на движе знатно… А сейчас Давид, уже совсем не опечаленный, а скорее сладко-взбудораженный, скачет по сцене на одной ножке и улыбается не отрывающей от него взгляд Лали совершенно лукаво. Воскрес, получается. — Когда твои руки ближе Забываю все проблемы Да и в целом… когда она рядом, все уходит на второй план. И дышится легче, и живется лучше, ведь Лали была буквально… смыслом всей этой жизни. И мог ли Давид представить себе что-то подобное, когда отец впервые подошел к нему и аккуратно попытался сказать, что у него появилась любимая женщина, и он хотел бы познакомить сына с ней и ее большой семьей?.. Едва ли. А сейчас, перед финальным бриджем и припевом, Давид добивает: — И мы снова ищем островок спасенья в океане Они, конечно, не в океане совсем, но… спасение-то свое, получается, как раз у воды и нашли. Только у Истринского водохранилища смогли… ладно, не заговорить, но спеть друг для друга! Лали и сама сыплется, хотя сердце прям… такой нежностью сочится. Ну неужели этот дурачок мог думать, что она может его не замечать? Она же… она как его увидела тогда, у нее у самой был пульс явно куда больше ста пятидесяти ударов. Такой весь красивый, вежливый, обаятельный студент, а она… она восьмой класс, блять, только закончила. Нет, Лали действительно рано повзрослела и внешне, и внутренне на песнях Ланы Дель Рей, но как же она переживала постоянно, представляя, что рано или поздно Давид приведет какую-нибудь однокурсницу и заявит: «все, женюсь!». Или захочет съехать в общагу из их многодетного дурдома. Или ещё что… А она, заканчивая в школе учебу раньше него, любила ещё иногда, когда получалось, приезжать к его универу. Просто чтобы провести время вместе… И чтобы всякие сучки видели их вместе. Лали же буквально с ума сходила. А сейчас, в тему к запаху тела… подумала, что… это они под одной крышей жили и… ну, в разных комнатах, когда наедине с собой оставались, друг на друга и…? Эта мысль заставляет Плаксу и густо покраснеть и рассмеяться заново. Ведь сейчас, когда Давид допел свою песню, они должны были снова махнуться… ведь она не все сказала. Или спела. И вот сейчас тоже будет… в тему к ее мысли про дрочку в одной квартире, блять. Едва музыка стихает, Лали уже несется к сцене, вновь хватаясь за его предложенную руку, и на этот раз прям скачет к микрофону, тихо ему попутно заявляя: — Ты бы присел на эту песню… дорогой продюсер. Ведь это будет та самая, для которой она спрашивала про сэмпл. И теперь начинает играть очередная ненавязчивая мелодия в стиле восьмидесятых, и Лали, забивая огромный болт и на Влада, и на Адель, и на где-то там бушующих ещё и Артема со Славой, сладко-сладко запевает: — Стань моим продюсером Мы будем делать музыку Красивую и грустную Как будто твоя муза я Но что вдвойне, блять, иронично… Только что, спев для нее, Давид доказал, что Лали — и есть его муза. А что ещё будет, когда он вновь окажется на сцене после нее… И вот тут… начинается часть, которую несчастной девственнице Лали должно быть неловко петь на целую толпу малолеток… и перед старшей сестрой, умирающей от кринжа, ведь она буквально слушает и осуждает… Но нет. Эта Плакса готова прямо петь о… своих желаниях?.. — Мои песни откровенны, я с собою честна Я пришла к тебе за славой, мне не важна цена Забери меня на lable, подпиши на контракт, — и если эту часть куплета еще можно отнести к некой лирической героине, то на следующей… Лали мимолетно пробегается кончиками пальцев по молнии на боку своего платья, призывая: — Расстегни мне моё платье и иди на контакт… Где-то словил пердечный сриступ ещё и один директор лагеря, что просил быть мягче при младших отрядах… а те вон — хихикают сидят. И Златка со Светкой хлеще всех. — Мокрая простынь, вопросы, не палятся засосы Дорога к популярности — это непросто А что такого, плохого? Ведь я на всё готова Работаю на вдохновенье снова и снова И ведь… и простынь мокрую она хочет, и засосы, и… Серафим вчера в своих мыслях был чертовски прав — от следа от укуса на губе она бы тоже не отказалась. А ведь на строчке с прямым вопросом — а что такого, плохого? — она прямо на Адель и посмотрела… А та в ответ просто молча показывает ей средний палец. И потом, обняв себя за плечи, с ногами на бревно забирается и так и сидит, одновременно и злая, и… расстроенная. А ведь Адель единственная пока не поздравила Серафима. Ну да, она вложилась в общий подарок, который они приготовили с Давидом и Лали, но… Блять, да почему у нее реально ощущение, что вся семья ее ненавидит? Она ведь не была против Давида как такового. Адель просто хотела, чтобы все было правильно. И теперь она совершенно уныло, не имея сил даже шикнуть на пиздюков из отряда Светки и Златы, которые громко хихикали, услышав от старших про эти страшные сексы, переводит взгляд с этих горе-байтеров друг друга на Череватого… А на Владе лица не было. Если прислушаться, можно было услышать, как с громким звоном разбиваются все его розовые мечты о том, чтобы стать первым мужчиной для самой красивой девочки школы. Он ведь… Он ведь так ее любил! На все готов был ради нее, а она… а она решила ему вот так отплатить? Да на кой черт он вообще сорвался в этот блядский лагерь? Чтобы… смотреть… как эта шлюха… всем рассказывает, как собирается ебаться со своим братом? Зато один Давид светился ярче тысячи солнц. Вот сейчас у него вид совсем глупенький — волосы взъерошены, глаза горят, улыбка эта растерянная… А на контрасте в груди разжигается настоящий пожар. Такой огонь, о котором он ранее даже думать не смел… И ведь Давид даже не подозревал, что будет дальше. За всеми этими эмоциональными переживаниями он совсем забыл о сэмпле из своей песни. А ведь Лали его… дополнила… Но пока… Она не могла его немного не пожурить. Ну, вообще за сам факт существования рядом этой Оли ебаной. Вот такая вот вредная Плакса, вся в Серафима… — Ты найдёшь себе другую, чтобы сделать звездой Но поплатишься за это ты двойною ценой Мне не нужно больше промо, я смогу всё сама Твой контракт не поцелую я уже никогда Реально же в какой-то момент ее аж разрывало на части, когда она просто видела, как эта овца, с первых дней и до сих пор старавшаяся копировать Лали во всем, просто дышала с Давидом одним воздухом. Трогала его ещё, блять. Но потом… — Я проиграла, пропала, устала от скандала Мы всё перечеркнём и начинаем сначала Да, Лали действительно пропала… в этих блестящих сейчас серых глазах и глупенькой улыбочке. И да — от скандала тоже устала, потому и надеется, что Влад сейчас все поймёт сам. Но… Лали точно не проиграла. И готова начать с нуля. Просто с ними двумя, словно тоже в этом чертовом летнем лагере друг друга обретшими. И тогда… она снова повторяет припев, после которого наступает момент истины. В записи включается отрывок из песни Давида. Да, именно «1984». Его голосом. Если ты скажешь мне «да», то навсегда Будет твоим белый свет А Лали как раз дополняет… стонами: — Быстрей! Ещё! Если ты скажешь мне «нет», то мой отец ответ Будет: «Прощай навсегда» И особенно с чувством она, по сути, вот это «да» и говорит: — Давай! Хочу! А она, блять, хочет. Очень-очень хочет. И сама аж тяжело дышит, когда песня завершается… переходом из одной мелодии в другую. Именно в «1984» — одну из самых скандальных и неоднозначных песен Давида, от которой у той же Адель аж волосы дыбом вставали. А Лали нравится. — Ты совсем охуела?! — едва ли не на ультразвуке верещит Череватый, все-таки вскакивая с места. Мелкие притихают, пока смотрят, как этот длинный странный чел собирается ломиться к сцене, явно планируя стащить с нее Лали чуть ли не за волосы… А потом ржут. Потому что Влад от неожиданности аж на задницу валится, когда Давид на него рычит: — Сел, блять. На секунду Влад все-таки теряется от такого тона, но потом все-таки пытается возмутиться. В конце концов, они все еще в отношениях и официально его никто не отшивал! О чем Влад и пытается напомнить: — Она моя девушка! — Очевидно, что тебя только что бросили. Вот так вот просто, блять. Давид так долго метался в сомнениях, переживал, с ума сходил, мучился непониманием, чтобы в один момент просто… Заговорить вот так. Как будто и не было целой вечности, где они не замечали очевидное. Судьба тянула их друг к другу, а они такие «О нет, кто же моя единственная и неповторимая любовь, я ее совсем не вижу»… Дураки ведь? Самые настоящие, блять, дурацкие дураки! У Адель уже просто нет слов. Как, очевидно, и настроения. Пристыженный Влад аж задыхается от негодования, пытаясь издевательски выплюнуть что-то вроде «Ну и кто тогда будет ее парнем, ты, что ли?». Но молчание — это все еще в знак согласия, и… Истеричный по своей натуре Череватый аж взлетает с травы, перепачкавшей ему старые застиранные джинсы. Он галопом срывается в сторону леса, ожидая, что любимая его догонит и успокоит… Но Лали про него даже не вспоминает. Лали сейчас совершенными глазами-сердечками смотрит на Давида, который снова помогает ей спуститься со сцены, и он отвечает ей тем же. И сейчас он наклоняется к ней совсем близко-близко, так, чтобы обжигать губы дыханием… но пока не позволить себе большего. Ему дурно, блять. Приятно дурно от одной мысли, что они… такие глупые. Как вообще можно было… — Я оставлю последнее слово нашего разговора за собой, моя самая прекрасная подопечная, — особенно чувственно выдыхает Давид. — Ты не против? А ее пиздецки мурашит, потому что… реально впервые почувствовала его дыхание так близко, оно действительно опалило ей губы, заставляя так отчаянно вздрогнуть и… разулыбаться во весь рот. — Я очень рада, что мы поговорили, — отвечает она, мимолетно касаясь самыми кончиками пальцев его щеки, пробегаясь по скулам… — Я весь день этого ждала. И кто я такая, чтобы тебе не уступить? Пой… любимый. Позже она скажет ему гораздо больше. Позже она… выгонит девчонок из их домика нахер, пусть разбредаются кто куда — к Русику или по своим загадочным делам в лесу, ведь Лали… о, она действительно намерена исполнить все то, что только напела… и не в разных комнатах, блять. Она хочет шептать бесконечные признания в вечной любви, она хочет его касаться, целовать, обнимать, ластиться и прижиматься, а пока… Лали буквально скачет, светясь, к Серафиму, чтобы с писком повиснуть у него на плече: — Нет, ну ты видел? Видел?! Сима-а-а, я умираю-ю-ю… Ой, а после всего мы тебе ещё подарочек подарим!.. Вернее, расскажут. Ведь сам подарок как раз должны были доставить и даже установить в Москве. А пока… Лали сказала, что умирает? О, нет. Умрет она вот сейчас. Ведь настало время для их финального аккорда. Того самого крика души, который пришел в голову Давиду еще вчера, пока он пялился в кажущуюся кислотно-зеленой траву, ободрав от неудачного падения ладони. И теперь он начинает: — Она дала обещание, о да Поцеловать на прощание до утра Хотя бы раз возвращайся сюда… — начинает Давид, а потом расплывается в провокационно-лукавой улыбке, когда заканчивает: — Я буду ждать тебя, дура Ну а пока тебе спою Получается, дождался? И даже вот это «дура», на которое Адель вск равно закатывает глаза, звучит максимально с любовью. Потому что… ну одинаково ведь ступили, блять! И Давиду даже кажется максимально символичным сам факт того, что Серафим первым начал орать, что они — два дурака, и на дне рождении Серафима же происходит… вот это. Самое настоящее волшебство. — Она рано повзрослела на песнях Ланы Дель Рей В её сумке уголовные дела на всех парней Там и на будущих, на бывших, на богатых или нищих Это, в общем то, не важно для истории моей Спроси Влада, он бы в жизни не сказал, что любимая женская исполнительница Лали — именно Ланита. Иронично, что из мужчин при этом она всегда безоговорочно называла Давида GSPD. Скорее всего, Череватый и не сказал бы, что Лали хочет поступить в полицейскую академию на следователя. А Давид… всегда все знал. Сколько у них таких задушевных разговоров было, обо всяких мелочах, вроде любимых цветов или мультиков детства… И Давид запомнил буквально все. — Мы познакомились с тобой ещё в двадцать третьем году Ты написала, я ответил чё-то на свою беду Я в алкоголе пропаду, кидай спасательный круг Я ничего не ожидал, как слышу вдруг… У них ведь сначала действительно был этот типичный семейный ужин, на котором они с Лали уже поймали общий вайб. Потом Игорь Альбертович с Давидом уехали… И еще до того, как они вернулись домой, Лали уже написала Давиду в телеграме. Он скинул ей какой-то глупенький мем, и… Пропал. — Эта девочка-блондинка, как будто бы из картинки Это девочка-блондинка с фильма 18+ Интересно, а глубоко оскорбленный и очень ранимый герой-любовник еще помнил вообще, что натуральный цвет волос Лали — блонд? — Это девочка-блондинка, как вторая половинка Кажется, я в первый раз по-настоящему влюблюсь И вот тут снова припиздел. Потому что он уже влюбился. По-настоящему. Искренне, безумно, нежно. Он даже подумать не мог раньше, что так вообще можно любить, пока в его жизнь летящей кошачьей походкой не проскользнула Лали. Сначала-то маленькой еще была, но потом заняла все мысли… и сердце забрала. — Она каждую неделю меняла свой цвет волос А её жизнь вызывала один большой вопрос Подруга очень привлекательна, но антисоциальна Может в этом-то и кроется весь девичий гипноз От экспериментов с внешностью останавливала только школа, но Давид помнил, что Лали говорила, что, как минимум, хочет попробовать еще шоколадный. И даже совсем черный. И такой вот… песочный. Или русый. Или медовый. Такой вот… средний цвет. И сначала Давид действительно не понимал, как Лали может жить в одной квартире с таким большим количеством родственников… И ведь он и правда считал ее антисоциальной раньше, потому что все свободное время Лали предпочитала проводить с ним. И теперь… причина-то, блять, понятна!.. — На ней Vans'ы, скинни джинсы, футболка — надпись «Nirvana» Именно так страсть какая модная Лали была одета в день их знакомства. — Грустный взгляд и нервный смех, часами зависает в ванной Ох, а зависать в ванной она любила еще как! Если Лали уходила в душ, ванная была закрыта для всех часа на три. И только Давиду она готова была уступить, стоило ему только попросить. Серафим вечно ворчал… — Восемнадцать через год и тогда будем вдвоём Демонстративный вздох Адель было слышно даже сквозь музыку. А сияющий взгляд Давида снова обращается к Лали, когда он исправляет изначально написанный текст на: — Так что давай не оставлять это на потом! И Лали, все ещё вися на Серафиме, просто… пищит. В этой песне оставалось только, блять, по имени ее назвать, настолько было очевидно в каждой строчке, что речь идет только о ней. А она ведь самое разное его творчество слушала и всей душой обожала, даже в розовый перекрасилась, по сути, из-за трека «Переходный возраст». И могла ли она вообще подумать, что… он реально будет писать песни прям… о ней?.. И… Серафим же не обидится, если сейчас она Давида просто… утащит?.. Поговорить, блять, прямо и без лишних глаз. Потому что на потом ещё запланировали посиделки у костра, и… Все. Лали больше ни минуты не выдержит без возможности Давида поцеловать. Или даже… прям засосать. И далеко не на прощание. И стоит ему допеть очередным «я в первый раз по-настоящему влюблюсь», Плакса позволяет себе на него прям… просто налететь. А что? Обниматься же у всех на глазах они хотя бы могут, а? И внутри все так и бурлит чувствами, когда Лали смеется, стоит Давиду ее прокружить — а с Владом не смеялась. И теперь… — Я тебя краду, — заявляет она. — Пойдем куда-нибудь… на пристань, например?.. Самая удобная локация сейчас — маленькая лодочная станция сейчас пустовала, но при этом находилась достаточно близко к кострищу, чтобы точно слышать все, что происходит на сцене. А ещё это романтично — прям у воды, пока последние закатные лучи будут отражаться на водной глади… — А в мои времена все-таки парни крали девушек… — деланно вздыхает древний старец Давид, которому десятого августа исполнится аж двадцать один. — Так уж и быть, я соглашусь… Но с моим условием… И в этот момент он ее, все такую же смеющуюся, поднимает на руки. Кто-то из мелких девчонок в отряде восторженно визжит, а Давид легко и непринужденно спускается со своей драгоценной ношей по ступенькам. Даже, на самом деле, под ноги не смотрел — не то что бы он не боялся упасть, а просто… вот в эту секунду Деймур буквально летел, не ощущая под ногами землю. Где-то в глубине его гиперответственной души, в которой еще хранилось знание, что он приехал сюда не кем-нибудь, а вожатым, и все еще при этом учится на педагога, зашевелилось робкое напоминание, что неплохо было бы озадачиться поиском сбежавшего отрядовца, то есть Влада, но… Когда Давид мимолетно мажет взглядом по Серафиму, тот только отмахивается, как будто мысли его и прочитав, и Деймур тоже позволяет себе именно чисто личное отношение. Потому что да, Череватый — все еще мудак, а они все еще на огражденной территории детского лагеря. Единственное, что может случиться с ним в этом лесу — какой-нибудь залетной совы испугается, а немного побыть в одиночестве и в темноте засранцу будет точно полезно. Так они и покидают толпу, чтобы направиться к пристани. И весь их не самый долгий путь Давид загадочно молчит. Только улыбка его в этот момент освещала им дорогу ярче, чем любой из лагерных фонарей или сама луна. И когда Давид ставит Лали на ноги… Вот у него всегда было миллион слов в голове. Самых разных достаточно пафосных речей, в которых он бы объяснялся в своих долгих чувствах, но все равно не смог бы описать даже крупицу их глубины. А сейчас, когда они выкатили настоящий любовный перформанс буквально на глазах у всего лагеря… — Я тебя люблю, — на выдохе наконец-то признается Давид, выбирая самый лучший, блять, тон для сегодняшнего разговора, когда одним движением притягивает Лали к себе за талию и… просто накрывает ее губы своими. Так, как мечтал уже, по ощущениям, целую вечность, и… Из груди самое натуральное утробное урчание вырывается, когда он чувствует привкус ее вишневого блеска. А она, напротив, на контрасте аж пищит сквозь поцелуй. Настоящий, блять, поцелуй, с настоящим Давидом, а не проекцией ее буйного подсознания во сне. Лали оплетает руками его шею, полноценно зарывается пальцами в его волосы, просто дурея от того, какие они мягкие, и ещё… ещё… Боже, он ее поцеловал… И сказал, что любит. Вот прямо так и сказал. И в моменте… Лали просто утягивает его за собой, заставляя буквально усесться на деревянный причал. Вокруг сгущаются сумерки, на небе осталась лишь одна ярко-красная полоса у самой линии горизонта, их кожу ласкает теплый летний ветерок, слышно, как в зарослях камышей огромной толпой стрекочут кузнечики, недалеко все ещё долбит музыка с выступления Глеба… а эти двое сидят у самой воды, так и не разорвав поцелуй… Лали, упиваясь моментом, Давида буквально седлает, и пусть короткая юбка платья немного задирается, пока она делает это не совсем в том ключе, о котором только пела со сцены, а просто… на голову залезть хочется. Или просто впитаться в него, чтобы спрятаться за его ребрами и быть максимально близко. И ее такая нежность накрывает, прям цунами сносит, но ощущается все так мягко, так ласково и просто… идеально… — Нет, спорим, что я люблю сильнее, потому что я полюбила раньше… — тихо смеется Лали, лишь совсем немного отстранившись от его губ. Скользит руками по шее, по плечам, чтобы наконец… взять его ладони в свои и, поднеся к губам, нежно-нежно поцеловать каждую ссадинку… и как же контрастно, блять, звучит заданный самым невинным тоном вопрос: — А ты правда на меня дрочил?.. Нет, Лали всё ещё хочет сказать ему очень много, но этот вопрос ее тоже прям весьма волновал… Резонное замечание о том, что если бы время начала их влюбленности друг в друга совпало, Давида смело бы могли посадить, но перед этим он бы еще сам себя сожрал, тонет в крайней степени его озадаченности. Буквально да — не глаза, а бесконечное колесо загрузки. Ведь, как говорится, не пойман, не вор, но Давида только что поймали с поличным. Буквально за руку. Но откуда… А, ну да. Серафим. Все опять свелось к нему. Не то что бы Давид когда-то говорил прямо, да и вообще, выгонять новоиспеченного брата из комнаты терпеть не мог, потому что было же очевидно, для чего, но… Ну конечно. Ему следовало допереть до того, что Серафим прекрасно догадается и о том, на кого. И при первой же возможности охотно поделится этой компрометирующей информацией с младшей сестрой, но… Давид-то был настроен, что это будет ебанный пиздец… И уж точно не мог подумать, что Лали изначально к брату с таким вопросом и придет!.. Ладно, чуть более завуалированным, но… Чтобы в итоге она его и самого об этом спросила, и… Ладно, вот сейчас ему терять буквально нечего, блять. Он только что вывалил свое признание в любви и услышал ответное, и у него все еще нет полноценного осознания, что то, о чем он мечтал, действительно случилось, но… В итоге-то, блять, так легко признается: — Ну да. И вот этими стертыми в кровь, — прости его боженька, — руками я знатно вставлю пизды твоему брату. Ну, в двенадцать ровно. Там уже будет двадцать седьмое июля, так что статуса именинника Серафим уже лишается, а соответственно ему можно смело раздавать люлей. А сейчас… Все еще чуть оглушенный Давид несколько опасливо интересуется: — А к чему вопрос? И все при том, что одновременно с этим он кладет руку ей на ногу, буквально… на одну фалангу пальца проскользнув под юбку. Просто чуть зашел за ткань, но даже это ощущалось так, блять, будоражаще. И для нее — особенно. Аж невольно томный вздох с губ срывается, ее всю мурашит, и… Лали буквально задыхается, ластится ближе вместо ответа, вновь целует Давида в губы, но на этот раз не так жадно, а совсем легко — потом оставляет такой же максимально воздушный поцелуй у уголка губ, потом чуть дальше — на скуле, пониже на линии челюсти, а затем… переходит к шее, буквально мимолетно касаясь кожи губами вдоль очень сильно бьющейся сонной артерии… Да, с Владом у нее ничего не было — она от одной мысли об этом ощущала вайб тотального омерзения, и сейчас бы ей не вести себя так смело, но… Лали просто не выдерживает. Думала же о том, что Давида бы всего буквально сожрала от великой силы любви… и так и не отодвигаясь от его шеи, чтобы кожу горячим дыханием опалять, чуть сбивчиво говорит: — Ничего… просто я думала о том, что мои соседки… их можно выгнать из нашего домика, а они только рады будут… И в моменте Плакса аж… настолько, блять, во вкус вошла, буквально окончательно дурея от того, что может быть к нему так близко, и теперь она прихватывает кожу зубками прямо около татуировки в виде масонского треугольника. Поднимается выше, чтобы то же самое сделать уже с мочкой уха, и… — Не опиздюливай Симочку, пожалуйста… — шепчет она, радуясь тому, что в таком положении Давид не видит ее почти слившихся с розовыми волосами щек. — Я тоже на тебя… ну… это делала… И хотя цвет ее щек он, действительно, видеть не мог, но жар кожи все равно ощущал. Правда в течении буквально нескольких секунд это ощущение теряется, потому что… Давида бросает в жар не меньший. У Лали-то вот это осознание уже было. А у него аж голова приятно кружится, когда он осознает, что в одной квартире, при толпе родственников, они могли, блять, одновременно… друг на друга… И при этом — ни единого словечка не сказать! Сходить с ума, накручивать себе всякое, изнемогать, мучиться сомнениями и переживаниями, строить самые сумасшедшие теории, а в итоге-то… Можно было просто… поговорить!.. Давид всю жизнь придерживался принципа, что важно говорить словами через рот и все такое, потому что в их мире, к сожалению или к счастью, телепатией никто не обладал, но сам, оказавшись в такой ситуации, просто… молчал!.. И его правда распирает. И от осознания того, какие они глупенькие дурачки, сами себя и изводящие, и понимания, сколько теперь горизонтов перед ними открывается… Столько времени было потрачено зря, но при этом сколько теперь они могут сделать… Друг с другом, блять, а не со своими руками. Ведь Давид — все еще страшно тактильный, а секс — все еще важная часть отношений, а ощущение ее губ и зубов на шее не просто сводит с ума, а вознестись заставляет. Он, скорее всего, самый страшный грешник все еще, но… — Молю, остановись, — выдыхает Давид предательски сбившимся голосом. Даже охрип, становясь на пару тонов ниже. А пока его руки чуть беспорядочно гладят ее спину, он и признается: — Иначе… мы точно не сможем вернуться к костру… Самой-то драгоценной информацией Серафим с Лали еще не поделился. Но вот сейчас, когда она его буквально оседлала, весь масштаб проблемы она почувствовать могла и сама. А у Давида все из головы не выходило это знание, что они, блять, друг на друга… А Плакса аж… замирает, как олененок в свете фар, потому что… реально чувствует. Ей между ног сквозь его штаны упирается… блять, огромный стояк. Так близко, вплотную так… что Лали начинает беспомощно хватать ртом воздух, даже не понимая, что запыхтела Давиду на ухо ещё хлеще… Ее саму накрывает. Ей жарко, ей прям дурно, ей так хорошо, хочется льнуть ещё ближе, хочется ерзать, прижиматься, и Лали сама пребывает в шоке от того, насколько сильно откликается ее тело, а между ног становится очень-очень горячо… — Хорошо… пойдем… — кое-как совсем выдыхает она все еще ему в сгиб шеи, потому что от хрипотцы в его понизившемся голосе у нее аж в самому низу живота все сладко свело и затянуло… а лишаться девственности на деревянном помосте, наверное, было бы не очень хорошо… занозы потом выковыривать… боже, она всерьез сейчас думает о том, как они будут… того самого?.. в смысле прям… она реально будет… с Давидом… — Все, я встаю… вот прям… сейчас… А подняться-то приходится на совсем негнущиеся ноги, и коленки дрожат, что пиздец… а стоит Лали теперь перед все еще сидящим Давидом, и ему отлично видно, пока она поправляет юбку, что у нее все внутренние стороны бедер мурашками пошли. А Плакса вдруг замечает… что оставила ему влажное пятно на штанах — спасибо, что они темные… И она краснеет, блять, пуще прежнего, предпочитая никак сей факт не комментировать в надежде, что он просто не заметит, но не переспросить все равно не может: — Так что насчет… домика после костра?.. Ну, она же не говорил прямо вслух, чего именно хочет, сама не думает, что… вообще решится. А ведь… очень хочется. И тело только что само подсказывало, что делать, когда в моменте, когда Лали поднималась на ноги, она неосознанно все же заерзала, толкнувшись чуть вперед… — Если хочешь, я могу поговорить о чем-то непривлекательном… — совсем глупенько и неловко хихикает Плакса, потому что сейчас, когда она смотрит на Деймура сверху вниз, она не чувствует, но видит… те самые масштабы проблемы… и аж тяжело сглатывает, невольно прижимая бёдра друг к другу плотнее. — Ну, чтобы… охладить, так сказать… — Да не, не… — совсем бессвязно возражает Давид. — То есть… ой, бля-я-ять… Потому что в этот момент легкий летний ветерок так четко обдувает их, и Деймур полноценно чувствует вот это мокрое пятно на своих штанах. Четко вот на том месте, где… У него опять дыхание перехватывает — так и зависает, опустив голову вниз, под светом фонарей не понимая, видно вот его или нет. И если даже пятно заметно, то Давид… все еще ни о чем не жалеет. Он честно старается подумать о каких-нибудь мерзостях, вроде Оли, которая точно будет верещать после сегодняшнего выступления, как будто ей что-то светило вообще в целом… Или, прости господи, о сиськах Виолы — бедняга Серафим, Давида от одного только представления психологически травмировало, а старший Плакса ведь видел это в живую… Но нихуя. Ведь ему достаточно просто даже мимолетного взгляда на Лали, как снова… член в боевой готовности. Звук ее голоса — и в штанах аж, блять, все… дергается, прости господи!.. И Давиду приходится аж кулаки сжать, жалобно сипя: — Лучше… вообще ничего не говори, а то, блять, оно не… — Не опускается он, блять! — Лучше… иди вперед… а я догоню… А потом мы выпрем Аню и Мальвину из домика, и… Не думать, блять!.. Просто… не думать! Хотя бы сейчас… Вот тут-то Лали и не выдерживает и… абсолютно нещадно сыплется. Самой все еще очень дурно в самом сладком из смыслов, особенно вдвойне становится от того, что Давид, видимо, даже и не понял, что только что согласился… избавиться от ее соседок. Он же даже не в курсе, что у нее ещё никого не было, да?.. И ее так будоражит от мысли, что Давид… точно будет самым первым, блять. И хотелось бы, чтобы… единственным. — Хорошо!.. — пищит она, тоже так отчаянно пытаясь успокоиться и охладиться. — Ты… я… догоняй!.. И все равно не может не нагнуться, чтобы снова легко поцеловать в губы… даже не осознавая, что этим делает ещё хуже — у платья на бретельках было декольте. Не то что бы очень масштабное, но с ее размером груди таковым становился абсолютно любой вырез… которым она нагнулась четко к Давиду. — Все!.. Бегу!.. И действительно аж пропускает, потому что каждая секунда нахождения рядом с таким Давидом заставляла ее все больше думать о том, чтобы вовсе проебать остаток костра… но приходится всей все еще слишком разгоряченной вернуться обратно к кострищу. За это время как раз допели и Глеб с Серафимом, и, судя по лицу Адель, перфоманс удался… Бэйби, туже, уже, глубже… — Сима!.. — подлетает Лали к брату, а дышит-то… все еще так тяжело, и губы припухли от поцелуев… — Симочка, извини, пожалуйста, что сбежали, мы там это… неважно. Давид сейчас тоже вернется, он там… в себя приходит, ага… А судя по тому, что Адель все ещё держалась в стороне… Стоит рассказать про подарок без нее?.. — Сим, а там дома должны были привезти уже подарочек… От нас с Давидом и Дели. — Подарочек? — немедленно переспрашивает Серафим. И причем аж такой, который из Москвы нельзя было привезти в лагерь… — А че, расскажете хоть, какой? Ему, блять, на самом деле подарок уже то, что эти двое, судя по всему, что-то наконец-то начали подозревать. Нет, буквально, ради такого он готов был стереть всем память, чтобы они забыли, что день рождения сегодня у него, а вошло бы двадцать шестое июля в историю как день, когда до Давида и Лали наконец снизошло чудесное озарение. Но быстрее, чем Лали успевает открыть рот… — Видеокарта. В твою, прости господи, адскую машину. Адель все-таки соизволила к ним подойти. О да, компьютер дома Серафим собирал самостоятельно. Буквально самые пиздатые мониторы, светящаяся клавиатура и мышка, всякие там охладители, какие-то штуки в процессор, названия которых девочкам не говорили ничего, но он аж кайфовал. Когда появился Давид, эти страшные вещи они начали обсуждать уже вдвоем. И вот Деймур и подкинул идею, что кое-какой важной детальки этой шайтан-машине еще не хватало. И вот так, совместными усилиями, были накоплены шестьдесят семь тысяч на… «MSI GeForce RTX 5070 VENTUS 3X OC». У Адель эта страшная комбинация отпечаталась, по ощущениям, на подкорке. Ни она, ни Лали ничего не поняли, но Давид божился, что из всех вариантов это будет лучшим выбором. По понятным причинам, ту видеокарту, что за двести пятьдесят тысяч, они позволить не могли. А у Адель до сих пор вопрос был, что там могло стоить четверть миллиона, блять. Особенно при условии, что на компе Серафим, буквально, рубился только в свою ненаглядную «Доту»! — Видеокарта?.. — переспрашивает сам старший Плакса, явно обалдев. — Прям… видеокарта?.. Ебанный пиздец!.. — Адель рефлекторно хочется ему сделать замечание, что не при детях же, но… — Нет, Дель, ну ты извини, но была бы ты на моем месте, ты бы точно так же сказала! Ладно, вот тут все-таки факт… И в итоге Давид возвращается к ним как раз к моменту активных семейных обнимашек. У него в голове — та еще каша, и он не сразу понимает, почему Серафим сейчас чуть ли не рыдает от счастья, но сам же именинник его и зовет: — Сюда, блять, бегом! Вы… да вы ебать ебнутые, блять! Это ж, это ж прям, бля-я-ять… — Это он так «спасибо» пытается сказать? — смеется Давид, когда влезает в эти массовые объятия. И у самого-то опять дыхание перехватывает, потому что он удачно оказывается близко к Лали… А она ведь пятой точкой и чувствует, как он в нее снова упирается… Но сейчас столь приятная экзекуция длится недолго — часть с пением официально подошла к концу, и теперь вокруг этого огромного, действительно словно ритуального костра собираются все, кто желал традиционно для любых лагерей послушать страшилки… которых, на самом деле, было очень много. Малышня располагается на бревнах поменьше, старшие занимают места повыше, и так они и берут костер в огромное человеческое кольцо. Кто-то нанизывает на тоненькие палочки большие пышные маршмеллоу, чтобы, прям как в американских фильмах, поджарить их на огне до состояния кипящей и пузырящейся сладости, что будет буквально таять во рту… Тогда и начинается это. — Обычно на кострах присутствует директор, — с самым лукавым видом говорит Мальвина, сидящая на одном колене у Русика. — И он запрещает касаться этой темы при малявках… И эти самые малявки сейчас аж освистывают Нюберга, ведь… всем была одинаково интересна одна важная деталь, которую и собиралась поведать Керро. — Кто-нибудь здесь в курсе, почему у нашего Дмитрия Сергеевича отсутствует одно ухо?.. — невозмутимо вопрошает она. — О боже, — вздыхает Лали, которая, хоть пока и не позволила себе так же залезть на Давида при всех, сидела к нему прижавшись и переплетя с ним пальцы. — Опять эта история… Она-то много начиталась про ту самую резню в первом варианте «Завода Звезд» ровно двадцать лет назад. Там всякое рассказывали, но… многие детали до сих пор никто не смог объяснить. А пока детишки заинтригованно придвигаются ближе к костру, Глеб, что уже обнимал Серафима, свободной рукой заботливо снимая с его маршмеллоу подгоревшую корочку, вздыхает: — Ему отрезал ухо тот их недо-Джейсон-Вурхиз. Отсылку на «Пятницу 13-го» малявки, разумеется, не выкупают, но… выкупает Мальвина, тут же щелкающая пальцами: — Именно!.. Ровно двадцать лет назад, в последнюю смену «Завода Звезд» один из вожатых как с катушек слетел. Схватился за ножи, пилы, топоры… Вообще за все, что нашел. Убил человек десять из персонала лагеря… и даже несколько воспитанников. Наш Нюберг оказался в числе выживших, и ему пришлось не двигаться и молчать, пока ему пилили ухо… чтобы притвориться мертвым, — а последнее слово Мальвина специально произнесла пониженным до зловещего шепота голосом, и вкупе с тем, как блики от костра падали на ее лицо, выглядело сие представление действительно жутко, пока… она не разулыбалась во весь рот: — Прикол, правда? Среди совсем маленьких детишек из отряда Тани поднимается перепуганный визг. И все еще неугомонная Адель, натянувшая на себя опять маску праведницы, подрывается, чтобы разогнать все это сборище… И так же глупенько садится обратно, когда видит, что их малышка Таня носится за какими-то пацанами с самыми страшными звуками, на которые только была способна, пугая их, как привидение. — Гены, хуле, — невозмутимо откликается Серафим, сверкая самой довольной улыбкой. Соблюдая их личную традицию, Адель в ответ незаметно показывает ему средний палец. — Я еще пытался нарыть инфу, было ли тут что-нибудь еще двадцать лет назад, то бишь, сорок, — подхватывает за Керро Русик, — но нихуя так и не нашел. И знаете, что это значит? — Что какой-то несчастный вожатый просто реально слетел с катушек, а ему вовремя не помогли? — вздыхает Адель. Но вот сейчас — не из вредности даже, а просто… — Боже, ребят, ну не надо делать из чужого, очевидно, психического расстройства такую показуху! В ее голове все и правда было вполне логично. Несчастный парень просто уже ходил по грани. Работа с детьми, которая может быть весьма нервной, окончательно что-то в нем пошатнула. Тем более, Нюберг сам, когда становился очень разговорчивым и готов был делиться этой историей, заявлял, что и раньше видел в этом вожатом некоторые странности, но даже подумать не мог, что его тогдашний ровесник пойдет на такое. — Вообще-то, я хотел сказать, что если история повторится, то мы будем первыми, кто об этом узнает, — самым будничным тоном продолжает Русик. — Мы ведь как раз попадаем на годовщину! — Пеннивайз просыпался приблизительно раз в двадцать семь лет, — хмыкает Серафим. А у них че, может быть и двадцатилетний цикл?.. И в этот момент он понижает голос до совсем шепота, добавляя: — Давайте только без Кинговской групповушки малолеток!.. Сексами секситься он заранее разрешал только тем, кто хотя бы был близок к восемнадцати. Все, что младше — табу. И на этой ноте Серафим собирается с лукавой подъебкой повернуться к Давиду… Давиду, который выглядел очень мрачным. — А кроме шуток, — внезапно выдыхает Деймур, забывшись, что с ними все еще есть малявки, — вы помните, что изначально вожатых… должно было быть шесть?.. — Директор говорил, что они просто не приехали, — вдруг подает голос Оля, хмыкнув. — Юрец какой-то и телка с ним… Камилла, кажется. А сама все… смотрит на то, как в Давиду эта Лали жмется. Щекой о плечо трется, едва ли не кошкой урчит, совершенно забивая на общую атмосферу страшилок у костра. Тупая мелкая девка, и чем она его привлекла?.. Или у них этот псевдоинцест уже давно?.. Он серьезно выбирает эту малолетку, когда рядом есть Оля?.. — А мб их просто зарезали где-нибудь, — фыркает Глеб. — Валяются и гниют в чаще леса без ушей… Злата, которая до этого тоже с особым интересом слушала рассказы, морщит носик, воочию представляя эту картину и стоящий вокруг смрад, и придвигается ближе к Светке. Светка вот умная, что бы сама не думала. Она бы точно придумала, как победить злодея!.. — А давайте спросим нашего личного эскперта по лесам… — вновь с лисьей ухмылкой тянет Мальвина, резко поворачивая голову к их с Лали соседке Ане: — Что скажешь? Находила там какие-нибудь… следы смертоубийств, например?.. — Ой-й-й, — отмахивается Круппова, встряхнув пышными африканскими кудряшками. — Ничего там нет. Но… возможно, я знаю ещё некоторые… истории. Вы когда-нибудь слышали про Каргу?.. И вот тут-то… рассказы о взбесившемся маньяке детей напугали, но не настолько сильно, как само слово «карга». Сразу представляется старая сморщенная старуха с редкими и очень длинными седыми волосами, крючковатыми пальцами с гнилыми когтями, горбатым носом с бородавкой… — Никто не знает, откуда она взялась, но… — продолжает Аня. Вообще-то она просто уже хотела пива, но при младших отрядах они себе этого позволить не могли, вот и решила поведать им то, что реально бы их напугало… кое-что, что ей рассказал один важный человек. — Говорят, в наших лесах можно увидеть белый силуэт и даже услышать зловещий шепот на самое ухо. Она ищет своего потерянного сына, воет, плачет и стенает… А если поймает кого-то из вас, то в своего мальчика и превратит. Или просто убьет… кто знает, а? Ладно, от истории о настоящем призраке становится некомфортно даже Лали, и она, поежившись, кладет подбородок Давиду на плечо и шепчет: — Знаешь, после этого я точно попрошу тебя ночевать со мной… В конце концов, лагерь не был заполнен целиком, и Лали знала, что у них остались свободные домики… которые можно было незаметно от Нюберга облюбовать. И от одной мысли о том, что она сможет спать с Давидом в одной кровати… у нее аж снова в низу живота томно тянет… А Давид только улыбается, когда ласково гладит ее по плечу и, все еще не обращая внимания на косые взгляды той же Оли, целует в макушку. Конечно, он… обязательно будет с ней ночевать. И с огромным удовольствием задержится — вряд ли Серафим расстроится, если в их домике освободится место. А когда они будут вместе… Никакая загадочная Карга не страшна, верно? Только не сейчас, когда они друг друга обрели… Но история с пропавшими вожатыми все никак не шла из головы Давида. Да, понятно, что ребята просто могли в последний момент передумать, тем более, даже когда Нюберг уже создал рабочую группу с будущими вожатыми, эти двое уже показались Деймуру странными, но… Исчезнуть в день, когда все собирались в лагере, не предупредить об этом, а потом больше не появляться в социальных сетях и мессенджерах?.. Хотя в чате они так и остались, пока у них еще была связь, Давид видел… — О, а вот и наш местный Пеннивайз, — ржет Русик. — Хотя, мне кажется, бабка все-таки страшнее, чем танцующий клоун. Ведь… У Тушенцова было несколько заболеваний, и одно из них — синдром Туретта. В произвольные моменты у него начинались тики, от которых лицо своеобразно перекашивалось. Но Русик относился к этому легко — вообще не стеснялся, а, наоборот, только со всеми дружил. И вот сейчас он особенно низким голосом рычит: — Мертвые бабки так любят жрать маленьких детей! И случается тик. Те, кто самые маленькие, разбегаются с визгами — так их впечатлила эта гримаса в сочетании с рычащим голосом. А под мягкими поцелуями и ласковыми поглаживаниями Мальвины Русика достаточно быстро отпускает, и он невозмутимо выдыхает: — Не благодарите. Народу у костра становится ощутимо меньше, но с ними все еще оставались средние отряды. Русик оглядывается на всех собравшихся старших, но идей на новые страшные истории ни у кого не было. И тогда им на помощь вдруг приходит… Светка. — Эй, ребят, давайте к нам в домик! — с особенным энтузиазмом предлагает Бетси. — Я знаю еще страшилок, но… И она так выразительно смотрит на, в первую очередь, Адель, как бы намекая ребятам, что при ней такое не расскажешь. Искусственно созданная тайна будоражит умы, Света, уводя оставшихся детей за собой, подмигивает им, и в итоге… У костра остаются только Давид, Лали, Серафим, Глеб, Адель, Андрей, Русик, Мальвина, Анька и… Оля, прости господи. Почему ее ничем не напугаешь?.. — Сразу видно, кто в вашей семье мелких воспитывал, — ржет Тушенцов. — Так че… бухаем? — Разумеется, — смеется Аня, тут же поднимаясь, что вытащить первой спрятанные за бревнами ящики с пивом. Так вот все и поднимаются, чтобы разобрать себе по бутылке — тут на любой вкус было, потому что Лали в какой-то момент заканючила, что не хочет не «эссочку». И когда все рассаживаются обратно, оскорбленная в лучших чувствах и все ещё косящаяся на Давида и Лали Оля, с которой никто здесь не общался, предлагает: — Ну что… по классике? «Правда или действие»? Стоит узнать друг друга получше и… — Здесь все отлично друг друга знают, — фыркает Мальвина, отпивая свой «гараж». — Кроме тебя. — Вообще-то… — а та аж запыхтела. — Я уверена, очень у многих ещё остались всякие грязные секретики. Так что… Лали, правда или действие? И младшая из оставшихся Плакс едва не давится своим мятным пивом. Хмурится, ожидая подвоха, потому, сощурившись, тычет горлышком бутылки в сторону Оли, вызываясь на… — Правда. Хоть я и не соглашалась играть. С того момента, как она узнала о чувствах Давида, увидела его несчастные и потерянные глаза, и как он вырывал свою руку из Олиной хватки, как он на Влада рычал, готовый за нее ему буквально вломить, узнала вкус его губ и… натекла ему на стояк, блять, у нее сомнений не осталось. Но эта жалкая копирка все равно раздражала одним своим видом, будто что-то кислое схавала. — Твой парень, который сегодня к нам зачислился… — едко начинает Оля, надеясь Лали подловить… — Он больше не мой парень, — скривившись, поправляет Плакса. — Хорошо, — скрипит зубами та. — Твой бывший парень… Вы же далеко зашли, да? Скажи, точно же ебались? Вот же сука. — Нет, — легко отвечает Лали, тут же… собственнически закидывая обе свои ноги на колени Давиду и невозмутимо отпивая из бутылки. — Никогда даже желания не было. Знаешь ли, некоторые предпочитают хранить себя для тех, кого любят. — Да пиздишь, — отмахивается Оля. — Вот завтра у нужного человека и спросишь, напиздела я ему или нет, — ладно… на провокацию Лали все же немного повелась, потому что ответила по итогу провокацией ещё большей. Прям… внушительной, ага. И пока эта сучка едва прокусывает себе щеки от злости, Лали поворачивается… к Адель: — Правда или действие, сис? Адель реагирует не сразу. Просто с очень красноречивым вопросом пялилась на совсем поплывшего после информации о том, что у Лали с Владом ничего не было, Давида, категорически отказываясь все происходящее воспринимать. То есть… он буквально знал Лали с пятнадцати лет. Вот с тех самых времен, когда у нее была карешка и гора фоток, где она, черт пойми, зачем, пихала себе в лифчик бутылки с клубничным «Чудо». А теперь… прямо на полном серьезе… и даже не скрываясь… собирается с ней трахаться? И сидят такие, довольные, можно обоих ставить вместо фонарей, будет ярко, как днем. Ебанный пиздец. И в этот момент Адель сдается окончательно. Больно профессионально открывает себе первую попавшуюся бутылку с пивом, приложив ее к бревну и стукнув сверху. Крышечка отлетает в траву, а сама Деля делает пару особенно больших глотков, чтобы потом выдохнуть: — Правда. Она тоже не собиралась играть. И вообще, хотела уйти в домик, чтобы эти развратники творили свою содомию в одиночестве. Спасибо, что хотя бы без детей. Но самая правильная на свете Плакса остается, и… Буквально на секунду мажет взглядом по Андрею. Как чувствовала ведь, о ком сейчас речь пойдет. На самом деле, Лали не ставила никакой цели сестру задеть и ни за что ей не мстила — настроение совсем не то именно благодаря вот этому чуду, к которому сейчас так прижималась и ластилась. Просто хотела… подтолкнуть что ли?.. И изначально все же немного из вредности думала в лоб и спросить, нравится ли Деле именно Андрей, но… в последний момент Лали смягчается. Старшая сестра сейчас — просто сплошной комок напряжения и нервов. Но так было… не всегда. Из всех многочисленных сестер в их семье самыми близкими в силу возраста были Злата со Светкой… И раньше Лали с Адель. Они устраивали девичники, распивали розовое игристое, смотрели всякие провокационные ромкомы типа «Секса по дружбе» с Тимберлейком и Милой Кунис, не стесняясь обсуждать каждую даже самую мелкую деталь, представляя, кто и как хочет выйти замуж и даже лишиться невинности. А теперь Деля стала праведницей, и с ней уже нельзя было валяться на асфальте посреди проезжей части, вместе курить, бегать босиком по мокрой траве, знатно надувшись пивом… В ней исчез дух свободы — один на троих у них с Серафимом. Теперь она носила всякие строгие и правильные рубашечки-поло и… Зачем?.. — Что изменилось, Дель? — спрашивает Лали неожиданно серьезно и даже… немного поникше. — Я скучаю по своей старшей сестре. По той, что могла с нами закидать туалеткой дачу каких-нибудь богачей на манер американских фильмов. С которой можно было обсудить что угодно, спросить совета, которая… не осуждала. Никогда. Та… моя Деля никогда бы не шла против моего истинного счастья. Она бы не сковывала себя стереотипами и позволила бы быть счастливой и себе, — и да, теперь младшая Плакса и сама мажет взглядом по напрягшемуся Андрею. — Я скучаю, Дель. Воцаряется тишина. Мертвая. Даже вечно клоунящий Русик притихает, смотря то на одну сестру, то на другую. Тушенцов, умеющий разрядить любую обстановку, теряется, не зная, стоит ему перевести тему или… наоборот, блять, дать высказаться? Молчит и Адель. Бутылку за узкую часть держит, сама не понимая, что опять… берется за старое. Дурная привычка — расковыривать кожу вокруг ногтей до крови и плохо заживающего мяса — появилась у нее примерно тогда же, когда она поняла, что хочет все… по-другому. И вместе с тем это был ярчайший показатель того, как сильно она нервничает. Кровь с одной старой ранки скатывается ниже по пальцу, очерчивая лунку ногтя в кровавый круг. Давид, одновременно с тем, как гладит Лали по плечу, все-таки подает голос: — Ты можешь не отвечать, Дель, если не… — Потому что я не хочу так, как у нас, ясно вам?! Старшая из сестер сейчас — действительно, клубок из нервов и выкрученных на предел эмоций. И она сама не осознает, насколько громко сейчас прозвучала. Но пальцы себе Адель раздирает еще более нервно. А шепот звучит совсем сбивчиво: — Я не хочу быть как мама. Не хочу стать подневольной какому-нибудь ублюдку, не имея своих денег, своего дела, вообще ничего. Не хочу стоять у плиты, нянча кучу детей и плакать, потому что не смогу позволить им торт на день рождения. Не хочу в страхе жить, что ублюдочный папаша решит их отпиздить. Сами ведь знаете все!.. Было. Покойный Архип Христосович замахивался на свою жену не единожды. В основном, когда она защищала кого-нибудь из детей — считал, что так перевоспитывает супругу. Обожал еще в этот момент начинать какую-нибудь свою религиозную проповедь… — Я по-другому хочу! Чтобы… идеально было! Чтобы… муж там, дети, кот… сидеть красивенькой, какое-нибудь шоу вести… А для этого надо чего-то… добиться! Я и… пытаюсь… как могу… Отсюда — идеальная девочка Адель, в своих безупречных поло, на которые ей приходилось копить со стипендий и подработок далеко не один месяц. Отличница, умница, красавица. Чисто… вылизанная картинка, которая ждала своего принца. Потому и на Андрюшу позволяла себе только смотреть. Хотела, чтобы все идеально было, ну, головой, а сердце-то… сердце тянулось к дурику младше нее на два года, придумывающему своих богов и пихающему в песни сто и одну религиозную отсылку… а, и про еду, конечно же… А Адель ведь нравилось, и про кулебяку, и все такое, но не могла она себе позволить… признаться… Это ведь было бы… не идеально!.. Она, самая старшая из девочек, насмотревшаяся и на все сложности родов и воспитания детей в дальнейшем, и рано осознавшая, что им вечно не хватало денег, потому что отец тиранил маму, и видевшая ее слезы, так панически боялась… повторить ее судьбу… — Я ни от кого не отказывалась! — едва не вскрикивает Адель, у которой… опять глаза были на мокром месте. — Я просто… просто… хотела… Да я почти уверена, что вы все меня ненавидите уже!.. И всхлипывает. Жалко так. И в воцарившейся после этой исповеди тишине Серафим совсем ошалело вопрошает: — Ты ебанулась, что ли, балда?.. Кто там тебя, блять, ненавидит?.. — Да ты в первую очередь! — А вот тут уже кричит. — Вечно придираешься, вечно смеешься, вечно… Я знаю, что я тоже виновата!.. Но я просто… просто… — Ты не от нас отказалась… — тихо выдыхает Лали. — Ты от себя отказалась. Вновь повисает напряженная пауза, в которой можно было бы подумать, что младшая Плакса осуждает свою старшую сестру за сказанное… но это совсем не было так. Просто… у каждого здесь была своя боль. И потому Лали продолжает: — Я ведь знаю, что это такое… идеальное. Ты же помнишь. Балет, конкурсы красоты. Оттачивание любого своего навыка до совершенства, — даже ее любимым фильмом до сих пор оставался чертов «Чёрный лебедь». — Ты же помнишь, мама в свое время… Как мой потенциал увидела, так и началось. Принцесса, королева красоты. Она думала, что все это купит мне путевку в лучшую жизнь. А ты помнишь, что это вообще-то привело меня к булимии?.. Да, Лали страдала этим… да лет до шестнадцати. Даже тогда, когда Давид уже появился в их доме, и это было единственной вещью, кроме собственной влюбленности в него, про которую она ему никогда не говорила. Особенно вот когда она уже запала, а он ещё нет, пятнадцатилетняя Плакса уже искала в себе любые изъяны, голодом порой себя морила, потому что была уверена, что, если она останется идеальной королевой красоты, он быстрее обратит на нее внимание. Прекратилось всё лишь перед десятым классом. По сути — всего год назад, когда Лали себя уже до гастрита довела. — Это ведь так идеально, правда? — горько усмехается она, качая головой. — Быть просто картинкой. Я вот куклой всегда была… а потом счастливее стала лишь тогда, когда себя отпустила. Почему ты думаешь, что обязательно повторишь судьбу мамы, если… такого априори не может быть с тем, кто на нашего отца ни капельки не похож. Мне кажется, когда ты выбираешь кого-то, кто ведется только на эту самую картинку, кому плевать на твой внутренний мир, ты как раз к такому финалу себя и приведешь. Я вот с Владом тоже чуть не привела. Потому что он… реально же тоже видел в ней только тело, личико и общий образ. И как бы сейчас ни звучал этот разговор, что привел к… чересчур откровенному повороту… Лали все равно добавляет: — Мы все тебя любим, Дель. Ты не представляешь как. Но становится трудно это делать, когда ты начинаешь… осуждать нас за то, что мы просто живем так, как хотим. И когда… мы же все за тебя переживаем. Ты не отказывалась от нас вслух, но со стороны это выглядит так, словно ты… только и делаешь, что отдаляешься. Всеми силами. Реально же стала такой злюкой и врединой. Даже младшие сестры перестали тянуться, потому что Адель слишком строгая. А Лали боялась при ней в общей комнате даже плакать слишком громко, когда думала, что Давид ее не любит. Потому что… Деля-то прекрасно понимала, из-за чего младшая там всхлипывает. И Лали боялась… вместо поддержки получить осуждение. И снова… тишина. Давид переглядывается с Серафимом, но у того вид сейчас был не менее потерянный, чем, пожалуй, у самого Деймура. Потому что ни один из парней не понимал, а что, блять, собственно, делать сейчас. А Серафима еще и… ну, цепануло все-таки. А у Давида таким нервным колючим ежом в голове мысль сидит о том, что у Лали была булимия, а он буквально, блять, был не в курсе… И ситуация как будто становится еще хуже, когда Адель слабенько-слабенько выдыхает: — Ладно. Даже не ревет уже. Просто… как полумертвая. Сидит, не моргает как будто вообще, только… дрожит мелко-мелко. И голос на последней фразе звучит еще тише: — Я не… Я не хочу. Я просто не хочу… И пойми, чего именно не хочет… Просто самой Адель в моменте показалось, что вся вот жизнь, которая в ней еще оставалась, она просто… померла. Валяется там где-нибудь в лесочке, гниет мертвым трупом… И снова — тихо. Прям так… неловко тихо. И потому Серафим сейчас так криво усмехается, когда выдыхает: — Чет хуевый день рождения в итоге получился, на самом деле. Ну, в лучших традициях старшего Плаксы, как говорится. Если ни у кого в день рождения Серафима не начиналась депрессия или не проливались слезы, значит сегодня не двадцать шестое июля. За единственным отличием, что обычно это все делал он сам. Хотя и сейчас в итоге случилось триумфальное возвращение печаликовского вайба… — Кто-то еще хочет играть или расходимся? — деланно беззаботно интересуется он. Единственной торжествующей личностью сейчас остается Оля в гаденькой надежде, что, раз у всей семейки Аддамс испортилось настроение, то и у Лали с Давидом ничего сегодня не выйдет. Будет сидеть и разбираться с проблемной девчонкой и рано или поздно поймёт, что такие отношения с закомплексованной малолеткой ему не нужны. А она успела добавиться к нему в друзья, и… Глеб молча сгребает Серафим в охапку, по сути, зеркаля их вчерашнюю позу, когда тот сидел позади него с гитарой, и целует его куда-то в кудрявую макушку. А Лали… Она не хотела ничего такого. Ее первоначальной целью было просто… попробовать до Дели достучаться. Они все травмированы своей семью в равной степени — только Таньке повезло плохо запомнить отца, ибо тот умер, когда ей было всего три. И Лали просто… она правда очень соскучилась по своей сестре, тосковала по ней и их прежнему общению и на волне абсолютного счастья из-за признания Давида она просто… надеялась, что сможет все исправить. Она и нотации читать не хотела. Просто… по сути, делилась своим опытом, чтобы провести некую параллель. Думала, что поможет, но… кажется, сделала все еще хуже. Ещё и Серафиму испортила день рождения. — Думаю, на сегодня хватит, — выдыхает Аня, притихшая со всеми остальными ребятами, кто не сходил в семью Плакс. — Мне надо… по делам. — Да, я бы тоже с Русиком вдвоем погуляла, — соглашается Мальвина. Лали не говорит ничего. Только совсем чмонно смотрит сначала на Адель, а потом на Серафима, одними глазами извиняясь… и поднимается на ноги, надеясь смочь утащить с собой хотя бы парочку бутылок. Глеб тоже правильно расценивает — если ее соседки разбредаются, а Лали ведет Давида к ним в домик, значит у Серафима будет свободно. И как будто… действительно надо побыть наедине. День вышел долгим и весьма сумбурным… И только Андрей… не понимает, что ему делать. Должен ли он дальше навязывать свое общество Адель? По-хорошему, ему бы сейчас заткнуть собственные чувства и просто ее поддержать, но… а получится ли? Не сделает ли он… еще хуже?.. Костер уже не расходился огненными всполохами — в нем лишь почти беззвучно тлели угли. И на этой ноте… Его тушат. *** А в это же время в глубине леса Влад Череватый матерился и проклинал весь лагерь, на чем свет стоит, но… ни один из тех демонов, которым он поклонялся, не спешил отвечать на зов откровенно потерявшегося среди одинаковых деревьев молодого чернокнижника. В этой залупе не ловила связь, так что и речи не могло быть ни о каких-нибудь картах, ни о том, чтобы позвонить… хотя бы маме, блять! Рядом не было дороги, деревья обступили его так плотно, что за ними не представлялось возможным разглядеть хоть что-то, а всякие школьные ориентиры, типа «если мох растет на деревьях, значит там север» никаким образом не могли помочь Владу, потому что он понятия не имел, откуда вообще пришел! Так он и метался из стороны в сторону, запинаясь на разных кочках и корягах, матерился, злился, а под конец вдруг… Едва не заплакал. В лесу ведь было гораздо прохладнее, чем у костра. Ему страшно хотелось есть, а еще просто… уехать. Вернуться домой, не вспоминать эту ебливую шлюху Лали, на которую он так бездарно потратил настолько много времени, и… начать все заново. Просто забыть эту ебучую семейку, ебучую девку… забыть все! За его спиной вдруг раздается шорох. Влад нервно оглядывается, а потом светит в ту сторону тусклым фонариком на почти разрядившемся стареньком айфоне, но… не успевает ничего увидеть. То, что пристально наблюдало за ним в темноте, было гораздо быстрее. — Кто там?! — пытается страшно крикнуть Влад. Ответом ему становится тишина, и тогда он… как псих, начинает читать одну из молитв-перевертышей чернокнижников, которые нашел в интернете. Не во имя Отца, не во имя Сына, не во имя Святого Духа… Удачно вспомнил, на самом деле. Ведь ни Бог, ни Дьявол ему помочь уже не могли. Мгновение. Всего одна секунда, и… Влад не понимает, как сам оказался на траве. Он оглушенно смотрит в звездное небо, не понимая, почему… стало вдруг… так жарко. А когда касается сгиба шеи… Кровь. Горячая, липкая, весьма активно текущая кровь. Влад ошалело смотрит на свою ладонь, снова трогает шею, которую как будто зацепили острые когти, и… Инстинкт самосохранения и чистый адреналин гонят его вперед. Череватый подрывается, бежит, отчаянно орет во всю глотку: — Помогите!!! Помо… Но договорить он не успевает. Ведь даже его длинные ноги оказываются не так быстры, как то существо, что гналось за ним. Мощные челюсти сжимаются на ноге, дробя кости, Влад орет, когда снова падает на землю, еще пытается вывернуться, но потом… Одно клацанье зубов — и его крик обрывается. Вместо него на весь лес раздается влажное хлюпанье.