Ты и многие другие

Солнечный свет приветствовал Сиаран косыми полосами, пересекающими пустое пространство утренних коридоров. Пылинки танцевали в этом свету, как искры над ночным костром, когда их покой нарушало движение воздуха рядом. Но женщине, спешащей ранним утром по королевскому дворцу Анор Лондо, не было дела до потревоженной пыли — владыка солнца призвал ее и ответить на его призыв надлежало как можно скорее. Ее торопливые шаги отзывались в тишине металлическим лязгом — являться на встречу с лордом Гвином следовало в доспехах и никак иначе, — а руки сжимали толстую папку с исписанными бумагами. Точно такую же папку Сиаран относила своему господину вчера — и теперь не сомневалась, что причина вызова кроется в ее содержании. Жилища членов королевской семьи располагались вдалеке от парадных помещений дворца, но личные комнаты владыки света находились еще дальше, за внутренним садом с журчащим фонтаном, укрытом сейчас тенями высоких стен. Сиаран задержалась у фонтана на пару мгновений — от воды веяло свежестью и редкой для солнечного города прохладой, но позволить себе большего промедления было решительно невозможно. Напоследок вдохнув пронизанный цветочным ароматом садовый воздух, она скрылась внутри помещения — просторной залы, скудно обставленной мебелью, первого из многих помещений королевских покоев. К ее удивлению, зала не пустовала — на входе Сиаран почти столкнулась с рыцарем в серебряной броне. Первое удивление сменилось раздражением, а потом — странной вспышкой волнения, когда рыцарь начал рассыпаться в извинениях за свою невнимательность и она узнала его — не по лицу, которое она рассмотрела лишь секунду спустя, а по голосу. — Не стоит извинений, сэр Арториас. Я тоже была слишком погружена в свои мысли, — она бы ни за что не призналась в этом, не при любой другой подобной встрече. Но широкая улыбка и искреннее дружелюбие Арториаса всегда смягчали ее сердце — как и сердца многих в Анор Лондо. Сиаран не была близко знакома с рыцарем, они встречались раньше только вот так — случайно столкнувшись в коридоре, обменивались парой фраз и разбегались дальше, навстречу своим собственным делам и заботам. И все-таки было в Арториасе что-то такое, что заставило ее, обычно не склонную к ярким эмоциям, слегка улыбнуться вслед своим словам. — Все равно простите, мадам, — он улыбался и сейчас, чуть виновато, и улыбка отражалась в его синих глазах яркими бликами. — Я тут немного припозднился, аудиенция была назначена мне совсем рано, а я… кхм… слегка опоздал. Сиаран чуть приподняла бровь. Опаздывать на встречу с самим лордом Гвином, особенно в эти дни? Впрочем, судя по веселому виду рыцаря, даже владыка света не мог устоять перед таким чистым обаянием — или просто пребывал сегодня в редкостно добром расположении духа. — Понимаю, что вы думаете, мадам. Увы, я грешен и слишком люблю спать! — Арториас покачал головой в покаянном жесте. — Но я клянусь вам компенсировать мою нерасторопность искренним рвением в службе! — Ловлю вас на слове, сэр, — как бы она ни хотела, злиться на этого мужчину было решительно невозможно. Они вежливо попрощались и разошлись, Арториас — в прохладу садика с фонтаном, Сиаран — вглубь белых комнат дворца. Внутренние помещения не были столь же пусты, как первая зала, но все равно оставались просты в убранстве — пройдя несколько их них, Сиаран не встретила ни картин и гобеленов на стенах, ни статуй или иных произведений искусства. Самой филигранной частью обстановки оказалась тяжелая деревянная дверь с резьбой, в конце концов преградившая ей дорогу. Задержав на мгновение взгляд на двери — ее украшало изображение странных деревьев, корней и песчаных дюн, совершенно непохожее на обычные пейзажи Лордрана, — Сиаран громко постучала. И ответ не заставил себя долго ждать. — Ты задержалась, дама Сиаран. Входи, — голос, доносившийся изнутри, был приглушен тяжелым деревом, но в нем все равно слышались раскаты грома и эхо сил, лежавших в основе мира. Сиаран вдохнула утренний воздух и шагнула внутрь, чтобы оказаться лицом к лицу со своим богом. Кабинет лорда Гвина был на удивление сумрачным местом — белые стены скрывались за книжными полками из темного дерева, а высокие арочные окна занавешивали темно-зеленые шторы, пропускавшие внутрь только рассеянный, мягкий свет. Это также было единственное место в покоях владыки, где Сиаран видела украшения: над письменным столом висела большая картина, правда сейчас она тоже была прикрыта тяжелыми портерами — виднелся только краешек золоченой рамы. Сам хозяин кабинета, сидевший за столом, одарил Сиаран обжигающе-тяжелым взглядом. — Прошу простить меня, милорд. Мне повстречался сэр Арториас при входе… — что все еще было довольно странно, зачем владыке мог понадобиться простой капитан отряда, пусть и прославленный в боях? Если бы Сиаран была хуже в своей работе, то она бы задала этот вопрос, но она понимала достаточно, чтобы знать: решения лорда Гвина — не предмет для обсуждения. —…и он отвлек тебя болтовней. Ожидаемо. Но дела Арториаса — не твои дела. Ты здесь ради этого, — на письменном столе бога лежали бумаги, точная копия тех, что принесла в своей папке Сиаран. Протоколы допросов и обысков, свидетельские показания — это была очень конкретная часть той информации, что она собирала почти год с тех пор, как принц-предатель переметнулся к врагам и владыка повелел арестовать всех его последователей, что еще остались в городе света. Сиаран тогда было приказано искать следы измены, заговора, просто инакомыслия — и очень часто ее поиски оканчивались успехом. Она лично наблюдала казнь нескольких солнечных рыцарей, читала донесения о смерти в застенках Сена многих других, но все это не имело отношения к содержимому документов на столе. Там были собраны материалы об одном исключительном человеке, и только он был сегодня предметом обсуждения. — Милорд желает узнать что-то конкретное? — спросила она. — Мне интересно твое суждение как главы расследования. Ты никогда не ошибалась в связи с этим ранее, — слова лорда Гвина были комплиментом, но его тон не потеплел. По крайней мере, он отвел от Сиаран свой грозный взгляд, сосредоточившись на одной из бумаг. — Я прочитал записи с его допросов и, что важнее, приложенную к ним записку палача. И в этот раз — впервые — Смоуг категоричен в том, что заключенный говорит правду. — Палач Смоуг действительно никогда не отстаивал невиновность обвиняемых раньше, — осторожно начала Сиаран. — Но это его личное мнение. Он руководствуется только тем, что видит и слышит сам во время допросов, у него нет доступа ко всей собранной нами информации. — Во всей собранной вами информации не нашлось ничего, что бы противоречило его мнению, — взгляд Гвина поверх бумаг полыхнул ярко, как проблеск молнии, и на миг у Сиаран перехватило дыхание. — Или ты предоставила мне не все материалы? — Нет, милорд, все на месте. Мы действительно… не смогли установить его точную роль в измене принца. — И все же ты считаешь, что эта роль есть. — Он был правой рукой предателя прежде, некто настолько близкий не может не быть замешан. Я уверяю Вас, милорд, мы прилагаем все усилия, чтобы исправить недоработку с доказательствами. Если Вы желаете… — Я желаю, чтобы ты отправилась в Сен и привела его ко мне. Сегодня. Сиаран моргнула. Отправляясь этим утром на королевскую аудиенцию, она ожидала многих вещей, самых разных вопросов и самых разных приказов, но никак не такого. Она уже почти что открыла рот, чтобы возразить, но вовремя сдержала себя. Решения владыки — не предмет для обсуждения. К тому же, она не могла знать наверняка, что именно стоит за желанием лорда Гвина увидеть заключенного лично. Была ли это прелюдия к милости — или ровно наоборот...? — Будет исполнено, милорд, — поклонилась она. — В таком случае аудиенция окончена. Я ожидаю твоего возвращения с ним, — бог махнул унизанной браслетами рукой, отпуская ее, и Сиаран, не смея задерживаться ни на секунду, покинула кабинет. Пройдя еще раз все комнаты покоев, она снова вышла во дворик с фонтаном — какая-то часть ее хотела, чтобы сэр Арториас все еще был там, но он давно ушел, обремененный своими собственными приказами, какими бы они ни были. Тем не менее, у фонтана Сиаран задержалась снова — и, не выдержав, протянула руку в холодную воду, чтобы ополоснуть ей горячее лицо. Встречи с владыкой всегда были тяжелы, тяжелее любых допросов или охоты в тенях, потому что через Гвина в лицо ей дышало само Первое Пламя — и это было больше, чем мог спокойно вынести любой, даже благословенный светом полубог солнечного народа. Ей еще предстоит пройти сквозь это испытание как минимум единожды за сегодня — но это будет потом, а пока… пока ее ожидает Сен.

***

Крепость Сена была уродливым местом, тонувшим в сумраке под неприступными стенами, отделяющими город богов от смертных земель внизу. Ее жженый кирпич контрастировал и с белым мрамором Анор Лондо, и с простым камнем, из которого был сложен город человеческих служек в тени столицы. Изнутри крепость отличалась тоже, даже более разительно, чем снаружи — ее узкие, темные коридоры с бесчисленным числом закутков, камер и комнат напоминали скорее муравейник, чем тюрьму, возведенную по воле богов. Мрачность крепости была своего рода метафорой для несчастных судеб всех тех, кому хватило дерзости или глупости выступить против владыки света — этот аспект Сена всегда нравился Сиаран, хотя в остальном она любила это место не более, чем все прочие. Хозяином и маленьким местным божком крепости был Смоуг, старший палач, мастер дознания и комендант тюрьмы. Он встретил Сиаран у верхних ворот со всей галантностью и предложил лично проводить ее к месту назначения — строго охраняемой камере в глубине крепостных коридоров. На предложение Сиаран согласилась — общество старшего палача не казалось ей приятным, но найти в одиночку путь в Сене не смогла бы даже она, к тому же, у нее были вопросы и к самому Смоугу. Странным он был, этот старший палач, добровольно заперший себя вдали от света, эрудит с прекрасными манерами, приверженный в то же время самым варварским традициям древних времен. Он был куда выше и крупнее Сиаран, походя скорее не на солнечного полубога, а на кого-то из великанского племени, и намного старше, чем она. Во время путешествия по Сену — сначала в его кабинет, дабы педантично оформить все бумаги по изъятию узника — он вел с ней односторонний разговор, который можно было бы назвать праздным, если бы его темой не было устройство тюрьмы, допросы заключенных и казни на крепостной крыше. Он умолк только в кабинете, где, предложив своей гостье пирожных с чаем, погрузился в заполнение документов. Именно тогда Сиаран и решила нарушить тишину сама: — Между делом, господин комендант — его допросами ведь занимались вы лично? — От начала и до конца, мадам, — Смоуг сопроводил свои слова смачным оттиском печати на одном из бланков. В его массивных руках канцелярские принадлежности смотрелись почти игрушечными, и сам он мог бы быть смешон — для того, кто не знал о нем ничего, кроме внешнего вида. — Я также оформил протоколы всех допросов — весьма подробно, уверяю — но, полагаю, вам интересны не вошедшие в них детали? — Мне интересны ваши впечатления. Некоторые из ваших личных дополнений к протоколам были… не тем, чего я ожидала. Не в укор вашим навыкам как палача, но… — Сиаран помешивала ложечкой нетронутый чай, не отрывая взгляда от собеседника. Его голая лысина слабо поблескивала в свете светильника, а полные губы кривились в легкой улыбке, но сам он не выглядел ни встревоженным, ни оскорбленным. В ответ на ее слова старший палач лишь легонько пожал плечами. — За последний год я допросил множество предателей, мадам, и почти все они начинали с яростных заверений в своей невиновности. Это совершенно обычное дело. Заключенным всегда требуется какое-то время, чтобы осознать безвыходность своего положения — и проистекающую из этого необходимость сотрудничать. Моя работа состоит в том, чтобы объяснить им цену их лжи — и, если они изначально не безумцы и не глупцы, то понимание приходит к ним довольно быстро. В противном случае объяснения могут затянуться… — Но не на целый год. — Не на целый год, верно. Наш обвиняемый проявил… удивительное упорство в отрицании своей связи с произошедшей изменой. Конечно, многие пытались отпираться и до него, но никто не действовал настолько себе во вред в течение столь долгого времени. И он совершенно точно не дурак и не сумасшедший — хотя при личной встрече у вас может сложиться иное впечатление, все-таки мои методы работы немного… портят характер тем, кто подвергается их воздействию достаточно долго. Но я прожил достаточно, чтобы видеть разницу — и уверен, что его упорство происходит из искренней убежденности. — Вы уверены в этом даже с учетом его прошлых отношений с изменником? — Как я и сказал, мадам, — палач аккуратно скрепил бумаги и протянул их Сиаран для подписи. Получив ее расписку, он удовлетворенно кивнул и убрал документы в ящик стола. — Что же, формальности соблюдены. Теперь вы можете поговорить с ним лично — если захотите. — Захочу, — Сиаран отставила все еще полную кружку и тарелку с пирожными. — И благодарю за чай. На сей раз путь по темным извилистым переходам Сена прошел в молчании. Административный этаж Сиаран и Смоуг прошли вдвоем, но, стоило им спуститься на подъемнике на тюремный уровень, как к ним присоединился эскорт. Стражники Сена были гомункулами, специальным даром герцога Сита, которым он демонстрировал верность короне — впрочем, с точки зрения Сиаран эти несомненно благородные мотивы не делали самих стражей менее отвратительными тварями. Змееподобные существа противоестественно извивались и мерзко шипели над ухом, безмерно раздражая, так что женщина испытала искреннее облегчение, когда они достигли тяжелых решетчатых дверей и Смоуг жестом приказал змеелюдям остаться снаружи. — Заключенный в нынешнем состоянии не представляет угрозы, — пояснил он Сиаран, отпирая дверь. — Стража здесь из-за протокола, а не из практической надобности. Нужды в охранниках и правда не было — это она поняла, войдя внутрь. Сама комната была большой, пусть и с низкими потолками, и скудно освещенной факелами у дверного проема. Свободное пространство разделяли решетки, образуя несколько маленьких камер у стен — абсолютно пустых, как показалось было Сиаран при беглом взгляде. Смоуг достал из крепления один из факелов и, пройдя с ним в дальний угол помещения, громко постучал по решетке. В ответ на стук послышался легкий металлический звон и только тогда Сиаран наконец увидела, что камера не пуста. У дальней стены свернулся тощий человек в лохмотьях — или вернее попытался свернуться, потому что длины цепей, которыми он был прикован, явно не хватало на то, чтобы улечься на полу. Приближение палача с факелом вызвало у человека злое шипение — он попытался отвернуться и спрятаться от света за темными спутанными волосами. Наличие в комнате кого-то третьего он, кажется, не заметил. — А мы сегодня разговорчивые, как погляжу, — Смоуг вздохнул и постучал по решетке снова, уже слабее, опять привлекая внимание заключенного. — За тобой пришли, так что веди себя хорошо. То ли сработал повторный стук, то ли слова, но человек в камере наконец посмотрел прямо на своих посетителей. Хотя вряд ли он мог разглядеть их как следует — сама Сиаран, видевшая в полутьме куда лучше представителей людского рода, не могла разобрать деталей внешности заключенного; для него же она, стоявшая позади палача, наверняка была просто еще одной тенью. Наверное, сам человек думал что-то похожее, потому что он попытался подсесть поближе к решетке — жалкое усилие, заранее обреченное на провал из-за цепей. Так что она шагнула вперед сама, отчасти желая наконец начать разговор, отчасти — чтобы лучше видеть узника. Тот, наконец заметив ее присутствие, невнятно дернулся. — Я — дама Сиаран из Клинков Повелителя, и у меня есть к тебе дело, изменник, — она проигнорировала его странные движения; даже без оков и решеток этот человек был явно не в силах сражаться с ней сейчас. — К-казнь? — тихий голос узника прозвучал, как хрип умирающего бродячего пса. Интересно, это охранники не давали ему воды или он сам отказывался, желая побыстрее закончить свое заключение? Как бы то ни было, у лорда Гвина были на него свои планы, и только это имело значение. — Повелитель Света желает видеть тебя. Моя задача — доставить тебя на эту встречу, — и, повернувшись к палачу, Сиаран добавила. — Будьте так любезны… Тот понял ее с полуслова и, вставив факел в крепление в решетке, полез отпирать дверь камеры. Заключенный наблюдал за ним тихо и как-то ошалело, пока Смоуг возился с замком, а потом — с его цепями. Закончив, тот дал освобожденному человеку возможность подняться на ноги самостоятельно — на удивление, он справился с первого раза, хотя и цепляясь при этом за кирпичную стену все еще скованными руками. Возможно заключенный был не так слаб, как показалось поначалу; эта мысль Сиаран не понравилась. Он вышел из камеры сам, сильно хромая, с палачом, горой возвышающимся за его спиной — хотя заключенный оказался выше нее, что редкость для человека, Смоуг все еще был на их фоне гигантом. Они покинули камеру втроем — палач, ведомый им заключенный и женщина, вернувшая факел на место. Эскорт из змеелюдей сопроводил их наверх, на крышу, где Сиаран распрощалась со стражами Сена — тем не полагалось покидать крепость, передавая узников при нужде отрядам серебряных рыцарей. Впрочем, в этот раз рыцарей не было — что-то внутри Сиаран говорило ей не вовлекать в это поручение больше народу, чем было необходимо, так что она вела заключенного сама. Их путь во дворец проходил по отдаленным, пустующим улицам и галереям — из все тех же соображений — и занял достаточно времени для того, чтобы солнце начало клониться к горизонту. По крайней мере теперь, в ярком свете, Сиаран смогла рассмотреть вверенного ей человека как следует. Его волосы, показавшиеся ей сначала темными, на солнце оказались рыжими, хотя все еще спутанными и грязными; они падали узнику на лицо, не давая рассмотреть его черты, и он не делал никаких попыток их убрать. Его рваные лохмотья, очевидно, когда-то были черной туникой, но теперь являли собой просто перепачканные разной мерзостью тряпки, не особенно скрывающие следы допросов палача — Сиаран вынуждена была признаться про себя, что была несправедлива к тому, предположив, будто он не отнесся к своей работе со всем старанием. В целом же человек выглядел крайне непрезентабельно, вести его в таком виде к самому лорду Гвину казалось почти кощунством — но повелитель выразил свою волю ясно и вряд ли бы оценил промедление. Как бы ни стремились они избегать людных мест, в конце им пришлось повторить путь, проделанный ей утром — дворец, сад с фонтаном и полупустые комнаты, ведущие к резной двери. К сожалению или к счастью, на этот раз не было никаких внезапных столкновений с обаятельными рыцарями, но в кабинет владыки Сиаран все равно стучалась с тяжелым сердцем. Внутри мало что изменилось, разве что мягкий свет стал ярче и зеленее — по вечернему времени куда больше солнца проходило через шторы. Лорд Гвин все так же сидел за столом — и встретил вошедших все тем же огненным взглядом. — Дама Сиаран, — по суровому, словно каменному лицу Гвина нельзя было понять, ожидал ли он их с нетерпением или выкинул из головы на время дневных забот. — Сэр Орнштейн. — Я доставила его, как было приказано, милорд. Есть ли у Вас другие повеления? — Сними с него кандалы и можешь быть свободна, — оставлять изменника, тем более не скованного, наедине с владыкой было безумием… Но кто она такая, чтобы перечить приказам бога? Вряд ли человек смог бы навредить лорду Гвину и в лучшие времена — по крайней мере так успокаивала себя пораженная Сиаран, снимая с — бывшего? — заключенного цепи. — Итак, — владыка обращался уже не к ней, а к человеку, — Садись. Нам есть, о чем поговорить. Но их разговора Сиаран уже не услышала, покинув комнату с поклоном, как и подобает верной тени.

***

Повелитель призвал Сиаран снова спустя несколько дней, когда странное дело человеческого предателя начало постепенно отходить на задворки ее разума — как бы важен он ни был, работа верной тени лорда Гвина была куда обширнее и сложнее, чем один-единственный смертный. Она не забыла о своем долге по сбору доказательств его вины, но иные нити запутанной паутины измены отвлекли ее достаточно, чтобы новая аудиенция стала неожиданной. И, проходя хорошо знакомый путь мимо садика с фонтаном, Сиаран не могла не гадать, что же готовит ей непререкаемая воля Повелителя Света. Лорд Гвин вновь встретил ее в полумраке своего кабинета, под задернутой портерами картиной, и коротким жестом пригласил ее сесть. Это было то же место, которое несколько дней назад занимал изменник, тот же тяжелый деревянный стул напротив письменного стола владыки, но на его бархатной изумрудной обивке не осталось и следа грязи и крови, что пачкала одежду человека, сидевшего тут до Сиаран. Она села без страха, но с хорошо сдерживаемым внутренним волнением, потому что знала: это — начало долгого разговора, а ее повелитель не говорит впустую. — Я изучил все материалы, которые собрали об изменниках ты и твои тени, дама Сиаран. Вы проделали хорошую работу, — редкие похвалы лорда Гвина всегда были тяжелы, как золото, и несли в себе грозный дух душного предштормового воздуха. — Я доволен вами. Я хочу, чтобы ты знала это, завершая свои труды. — Со всем уважением, милорд, наш труд еще далек от окончания, — Сиаран не могла поклониться сидя, но все равно почтительно опустила голову. — Мы изловили всех лидеров и старших клириков солнечного ковенанта, но корни этой заразы до сих пор крепки в армейской среде. — Мне это известно. Но выкорчевывать этот сорняк — уже не твоя задача. Уничтожением остатков культа займется другой проверенный — я хочу, чтобы ты передала ему всю необходимую для этого информацию. — Как прикажете, милорд, — она должна была чувствовать гордость, но вместо этого сердце Сиаран кольнуло горькое разочарование. Целый год она распутывала клубок самого страшного предательства в истории Лордрана, целый год отдавала этому всю себя — и теперь, вынужденная отойти в сторону за шаг до конца, просто не могла принять завершенность. И все же она нашла в себе силы спросить. — Так кто же продолжит расследование? И тут лорд Гвин сказал то, что поразило Сиаран до глубины души. — Сэр Орнштейн проследит за тем, чтобы культ предателя прекратил свое существование. — Но милорд… — в эту минуту она, ошарашенная, забыла свое же главное правило — то, что приказы владыки не подлежат обсуждению. — Этот человек вне сомнений — изменник, один из главных… — Ты не доказала это, — один лишь прямой взгляд бога заставил ее задохнуться на середине фразы. — У меня есть лишь твои слова против его — и я выслушал вас обоих. Я желаю дать этому человеку возможность подтвердить свою правду также, как дал тебе возможность подтвердить твою. — Приношу извинения, милорд, — пробормотала Сиаран. С ее стороны было глупо вызывать гнев владыки — и она это знала. Лорд Гвин, впрочем, ее проигнорировал. — Твое беспокойство понятно и в некоторой мере похвально, — продолжил он. — Ты помнишь о своем долге. Но я не принимаю решений из прихоти. И потому у меня будет для тебя иное задание. В этот раз Сиаран лишь кивнула, более не перебивая своего господина. — Орнштейн докажет, что не питает сочувствия к предателю, стерев с лица земли всю память о нем, как и должно. Ты проследишь за этим и будешь рядом, если он все же решит, что его старый бог ему дороже. — Будет исполнено, — теперь она могла увидеть мудрость повеления владыки. Ничто так не сломит последних верных последователей бывшего принца, как забвение от руки человека, что когда-то был его первым рыцарем. Это была простая и красивая кара, и Сиаран испытала стыд за свою недогадливость — стыд и самую каплю так и не истаявшей до конца тревоги. — Я клянусь, милорд, моя рука не дрогнет, если он проявит свою вероломную натуру. — Я не ждал от тебя меньшего, — лорд Гвин поднялся из-за стола и степенно прошелся по комнате — Сиаран пришлось повернуться на стуле, чтобы не потерять его из виду. По меркам людей Повелитель Света мог бы выглядеть старым — его лицо испещряли глубокие морщины, больше похожие на трещины в скальной породе, а длинные волосы серебрились сединой даже в приглушенном зеленоватом свете кабинета. Но его живые, наполненные силой движения и глаза, в глубине которых плескалось неземное золото, не оставили никаких сомнений — он не был старым, он вовсе не был смертным, даже по суровым меркам земель богов. Существо, воплощавшее в себе стихии мира, остановилось посреди комнаты и смерило Сиаран пронзительным взглядом. — Но это не все, ради чего я тебя вызвал. Твое утверждение о том, что многие в наших войсках повязаны с предателем так или иначе, верно. Офицеры, простые солдаты… он был их богом много лет, — голос владыки не дрогнул, но редкое промедление в его обычно плавной речи, то, как он оглянулся поверх головы Сиаран на завешенную картину — все это было слишком живым, слишком болезненным и личным, так что женщина не смогла сдержать поднимающееся изнутри ощущение неуютности. — Мы не можем избавиться от всех этих людей, потому что тогда мы лишимся армии — и это абсолютно неприемлемо, — продолжил Гвин. — Уже сейчас нам не хватает командиров — после того, как большая их часть закончила свои жизни под топором палача на крыше Сена. Боевой дух в войсках низок как никогда. Ситуация требует вмешательства. — Я не уверена, что я могу предложить, милорд. Мы можем заняться настроениями солдат, но ни я, ни кто-либо из моих теней не имеет опыта в открытой войне. Мы — кинжалы в ночи, а не клинки на поле брани. Повелитель Света кивнул в ответ на ее слова. — Это так, и вам не нужно менять свою природу. Мы восстановим офицерский состав. Куда важнее то, на каком основании он будет строиться, — его золотой взгляд, снова впившийся в лицо Сиаран, был уже не просто пронзительным — ей казалось, что бог достает из ее груди саму душу и взвешивает ее на незримых весах. — Воинам нужны новые идеалы, на которые можно будет равняться. Ты станешь одним из них. Сиаран поднялась со стула, только чтобы опуститься на колено — по-иному нельзя было встретить оказанную ей милость. — Это великая честь, милорд. — Действительно, — пламенеющие глаза бога, смотрящие на нее сверху вниз, сейчас напоминали не золото даже, а тлеющие угли. — Вас будет четверо. Когда я утвержусь во мнении относительно всех кандидатов, вас ждет особая церемония. Ты будешь уведомлена в срок, до тех пор — служи так же неустанно, как ты служила до этого. Он разрешил ей подняться и отпустил восвояси, не повторив своих приказов — но в случае с Сиаран, идеальной тенью, это было излишне. В этот раз из королевских покоев ее провожал не только сверхъестественный зной, но и окрыляющая, опьяняющая легкость — сам владыка признал ее деяния, так однозначно и открыто, как не признавал никого и никогда. Одно это делало этот день лучшим в жизни Сиаран, и это счастье не могла разбить вдребезги даже досадная необходимость — передача материалов ее самого важного дела человеку, наверняка повинному в измене. Она знала, где расположился человек — его старые комнаты были опечатаны год назад, а личные вещи или уничтожены, или изъяты для следствия, но приказ лорда Гвина выделил ему новое жилище. В крыле дворца, отведенном принцессе Гвиневер — составлявшая отчет тень выглядела удивленной, но сама Сиаран не нашла в этом ничего странного. Владения бывшего наследного принца, где раньше жили его рыцари, ныне были закрыты полностью, а принцесса славилась добротой — и, в отличие от Сиаран, была знакома с этим человеком и раньше. Сама она вернулась в свои комнаты — тихие помещения на нижних уровнях дворца, где отсутствие окон создавало приятный уют и прохладу — и приступила к выполнению первого приказа повелителя. Материалы дела, хранившиеся в идеальном порядке, были собраны быстро и после небольшого колебания отосланы с одной из теней — Сиаран решила, что не стоит пока выдавать своего личного опасного интереса. На этом ее дела с человеком были закончены — по крайней мере, пока что. Позднее она будет наблюдать за всеми его действиями — так же тихо, через чужие уши и глаза, — но пока что Сиаран позволила себе отвлечься на другие труды, требовавшие ее внимания. Милость, оказанная ей лордом Гвином, была великим событием и, хотя женщина пока не могла предсказать, как это отразится на ее работе, желание завершить все незаконченные заботы захлестнуло ее, как никогда. Она освободилась только под вечер, уставшая, но довольная, и решила немного побаловать себя прежде, чем светлая ночь упадет на город богов. Сам по себе Анор Лондо не славился богатой растительностью — город из белого камня, построенный на скалах, был непригоден для большей части нежных деревьев и цветов с равнин, и иметь при своих покоях настоящий сад было в столице символом статуса и достатка — нечто, что могли бы без проблем позволить себе только боги из королевской семьи. Конечно, принцесса Гвиневер, нежная ко всему живому, держала свои личные сады открытыми для рыцарей и горожан, но, с учетом всех обстоятельств, Сиаран не хотелось пока что появляться в той части дворца — и вместо прогулки под сенью деревьев она выбрала бесцельное блуждание по открытым галереям с внутренней стороны городских стен. Это была неплохая альтернатива — с такой высоты открывался прекрасный вид на город и даже герцогский архив вдалеке, а палящий дневной жар уже пошел на убыль, так что верная тень Повелителя могла позволить себе ненадолго расслабиться и просто насладиться приятным вечером. Она провела в блаженном бездействии почти полчаса — куда дольше, чем позволяла себе в обычные дни — прежде, чем ее уединение прервали. Даже греясь в свете заката, Сиаран оставалась внимательной к окружающему миру, зорко, как сова на охоте, наблюдая за всем вокруг, так что она незамедлительно приметила маленькую серебряную фигурку, машущую ей рукой с одного из городских балконов внизу. Это могло быть что-то важное, так что женщина поспешила вниз — только чтобы столкнуться на полдороги с тем самым серебряным рыцарем, что так жаждал ее внимания. Она узнала его сразу — яркие синие глаза и легкая улыбка сэра Арториаса просто не могли истаять из памяти, даже если бы с их последней встречи прошли годы, а не какие-то дни. — Уф, добрый вечер, мадам. Я надеюсь, я не сильно вас отвлекаю? — он немного запыхался, взбегая на городскую стену, а его черные волосы торчали в разные стороны, как перья нахохлившейся вороны. Почему-то Сиаран, обычно нетерпимой к чужой неопрятности, это показалось даже милым. — Нисколько, я просто наслаждалась тем, что закончила работу на сегодня… если вы не спешили сюда, чтобы доставить мне новую, — она не выдержала и улыбнулась над тем, как энергично рыцарь затряс головой в ответ. — И в мыслях не было! На самом деле я просто хотел успеть поймать вас, пока вы не уйдете со стены, — он немного виновато развел руками. — Я — простой солдат и не умею гоняться за тенями, а держать рот на замке — уж тем более. — У всех нас есть свои недостатки, — на самом деле его болтовня не раздражала, но Сиаран не удержалась от того, чтобы беззлобно подыграть, — Порадуйте меня, сэр — что за страшный секрет не дает вам покоя? — Ну, я не должен говорить этого сейчас, потому что пока вроде как выбраны не все, и… но я не могу. Скажите, мадам, это правда — лорд Гвин назвал и вас тоже? В числе своих избранных рыцарей? Что же, это действительно объясняло многое в отношении их недавней необычной встречи в покоях Повелителя — не были ничего удивительного, что лорд Гвин говорил с каждым из кандидатов в особенную четверку так же приватно, как говорил с самой Сиаран. Сэр Арториас не был генералом или полководцем — что, с учетом предательства солнечных воинов, было скорее плюсом — но он был известен в войсках как умелый воин и талантливый полевой командир. Солдаты любили рассказывать байки о приключениях его отряда — часто нереалистичные и преувеличенные, но факт оставался фактом: Арториаса любили и вдохновлялись им уже сейчас. Лорд Гвин, в своей бесконечной мудрости, сделал еще один безусловно правильный выбор. — Вы совершенно правы, сэр. Кажется, теперь мы знаем имена двоих из четырех. — Это замечательно! Признаться, я надеялся, что это будете вы, — он широко улыбнулся и протянул ей руку, как для рукопожатия. — И, наверное, раз уж мы теперь товарищи-рыцари, нам стоит оставить часть формальностей за бортом. Так что просто Арториас. — Просто Сиаран, — отозвалась она, пожимая протянутую руку. — А откуда вы… ты вообще узнал о моем назначении? — Мне сообщил лорд Гвин. Не лично, разумеется. Я получил в дар от Повелителя новые доспехи — совершенно потрясающие! — и к ним прилагалось письмо. Там, конечно, не были названы имена, но, когда милорд написал об «одной из теней», я сразу подумал о тебе. — А кто-нибудь еще был назван? — Сиаран не смогла сдержать профессионального — и личного — любопытства. Она сама никаких писем не получала, как не получала и брони — но Повелитель изъявил ей свою волю только сегодня, так что, как она предполагала, это было лишь вопросом времени. — Упоминался лучник из гигантов, но я, к сожалению, не могу сказать, кто, — Арториас действительно выглядел смущенным этим признанием. — В наших войсках отделения с лучниками обычно свои, там я знаю почти всех, а гиганты чаще воюют вместе с людьми, так что нам не доводилось много общаться. Стыдно признаться, я и не знал, что среди них есть столь выдающиеся воины. — В самом деле, — пробормотала Сиаран. Видимо, лорд Гвин решил пойти дальше, чем она предполагала, со своей идеей вдохновить армию — всю армию, а не только серебряных рыцарей. Хотя если этот гигант действительно ровня ей и Арториасу, она выяснит его имя без проблем — что она и сообщила своему собеседнику. — Я был бы рад его встретить и исправить свое невежество в отношении наших союзников. Думаю, тебе бы тоже было интересно познакомиться до официальной церемонии…? — Конечно, — женщина кивнула. Ее интерес и правда был искренним, а общество Арториаса — легким и приятным. Не были никаких минусов в том, чтобы представиться их новому товарищу по оружию вдвоем — раз уж сам лорд Гвин подтвердил его назначение. — Я напишу тебе, когда точно узнаю, кого имел в виду Повелитель, это не займет много времени, — добавила она. — Тогда буду ждать! Они попрощались в залитой солнцем галерее, условившись сходить к гигантам вместе, а после разошлись каждый в свою сторону — Арториас направился куда-то в сторону тренировочного плаца, насвистывая себе под нос, а Сиаран, как всегда спокойная и тихая — обратно в сумрак своих комнат, чтобы отдохнуть перед завтрашним днем.

***

Имя Сиаран действительно вскоре узнала — Гох, прозванный в войсках Соколиным глазом. Как она и ожидала, в эти дни гигант находился не на передовой, а в тренировочном лагере рядом с лесными границами, официально — ради обучения новобранцев. Лучник, уважаемый среди людей и своих сородичей, у порученных ему серебряных рыцарей не пользовался любовью — Сиаран криво усмехнулась про себя, впервые увидев сноску об этом в отчете. Скоро, очень скоро воля лорда Гвина возвысит гиганта еще сильнее — и рыцарям придется смириться с этим. Она отослала Арториасу записку с результатами своих изысканий — и на следующий день двое встретились под стенами Анор Лондо, в зыбком пограничье божественного и мирского. Арториас встретил Сиаран своей обычной ослепительной улыбкой — на этот раз ей не вторил блеск брони, смененной на простую темно-синюю одежду походного кроя. Очаровательная беспечность, но, по мнению женщины, непозволительная — сама она скрывала броню тени под дорожным плащом. — Ты всегда во всеоружии? — Арториас приметил блеск металла под тканью и приподнял бровь — удивленно, а не насмешливо. — Привычка со службы, — отозвалась Сиаран. — Никогда не знаешь, чего ожидать от человеческого рода. — Они не так плохи, правда. Мне доводилось говорить с парочкой… — он неопределенно пожал плечами. Что бы ни сказали ему некогда люди, сейчас из этого явно не получалось состряпать хорошую историю. — Ну, не важно. Пройдемся пешком — или к конюшням? — Пешком мы не управимся до вечера. Я заочно ценю нашего будущего товарища, но… — Но служба всегда на первом месте, понимаю, — кивнул рыцарь и последовал за своей спутницей. Застава при въезде в солнечную столицу содержала при себе небольшой постоялый двор, почтовую службу и кузню, все — для серебряных рыцарей, бывавших тут проездом из тренировочных лагерей или с фронта. Без проблем получив там лошадей, Сиаран и Арториас наконец отправились в путь — сначала через город человеческой прислуги, что работала на нужды Анор Лондо, но не была допущена к жизни в его светлых стенах, а потом — по сельским окраинам, где поля и фермы плавно сменялись густой древесной зеленью. Сиаран проезжала здесь и раньше, но, путешествуя обычно в одиночестве, привыкла к тишине в дороге. В этот же раз ее сопровождали рассказы, воспоминания и байки — Арториас, кажется, успел побывать всюду в окрестностях столицы, и был раз поделиться своими приключениями с неискушенной слушательницей. За его легкой болтовней путь пролетел незаметно и Сиаран с удивлением обнаружила, как бревенчатая ограда тренировочного лагеря выныривает прямо перед ней из-за поворота. Лагерь был окружен высокой стеной и обнесен частоколом — хотя тут, в глубоком тылу, это была скорее дань привычке и тяге к соблюдению порядков. У открытых ворот дежурила пара рыцарей-караульных, которые задержали всадников лишь ненадолго — услышав их имена и цель визита, стражи спокойно пропустили их внутрь. Въезжая в лагерь, Сиаран сделала отметку у себя в уме — по возвращении надо провести проверку безопасности всех тыловых лагерей. Сегодня она и Арториас пришли с миром — но кто знает, кто и зачем явится завтра, прикрывшись благими намерениями и громкими именами? Оставив лошадей в лагерной конюшне, они прошли вглубь палаточного городка — на сегодня, как пояснили им ранее привратники, тренировки лучников уже окончены, и гигант-наставник должен быть в своем жилище, у дальней стены, где высится старинный дуб. Пробравшись наконец через повседневную суету лагеря, Сиаран поняла логику, стоявшую за выбором места — на ветви древнего дерева, узловатого и огромного, были накинуты длинные отрезы парусины, образовывая подобие шатра, в тени которого, у самого ствола, несомненно сидел тот, ради кого они двое и проделали свой сегодняшний путь. Обветренное лицо гиганта несло следы возраста, но, в отличие от словно каменного, выщербленного ветром лика лорда Гвина, Гох был неуловимо похож на дуб, крона которого служила ему кровом — может, подумалось Сиаран, и правы были те, кто говорил, словно великанов род рождается от деревьев. Гигант работал над чем-то, невидимым в его громадных руках, но, приметив приближающуюся к нему пару, прервал свой труд и склонил голову в приветствии. — Нечасто у меня бывают гости, — прогудел он. Глубокий и низкий, голос лучника отдавался вибрацией в костях и проникал в самую глубь разума; на долю секунды Сиаран показалось даже, будто бы у нее перехватило дыхание, но она быстро взяла себя в руки. — Хотя в последнее время это становится традицией, не знаю уж, доброй или дурной. Что привело вас сюда, славные рыцари солнечного города? — Любопытство и желание лучше узнать будущего товарища, — ответил Арториас. — Это — дама Сиаран, Клинок Повелителя, а я — Арториас из серебряных рыцарей. Лорд Гвин оказал нам ту же великую честь, что и вам, достопочтенный. — Воистину, слухи быстрее ветра, — с коротким смешком, казавшимся гулом земли, гигант отложил в сторону то, что держал в руках — теперь Сиаран увидела, что это была маленькая резная статуэтка кого-то вроде рыцаря, но с дырой в груди и рогами на теле. — Что ж, признаю, я рад визиту. Хорошо знать, с кем сводит тебя судьба, а сам я пока что не вхож в Анор Лондо. Располагайтесь, друзья, и поведайте мне о подвигах, что снискали для вас столь великую награду. — Только если вы обещаете поведать нам о своих, — Арториас опустился на землю рядом с гигантом и начал свою историю. Или вернее целый сонм историй — все же рассказчиком он и правда был замечательным, подумала Сиаран, теряясь в его словах и звуке его голоса настолько, что почти пропустила свой черед говорить. В сравнении с ним, конечно, ее скупые описания жизни теней были скучны и неказисты, но все же оба собеседника выслушали ее с величайшим вниманием — и в этом, пожалуй, тоже был талант своего рода. Потом словно взял Гох — его рассказ тоже был быстр, но в то же время меток, совсем как удары его стрел. Ни в мире, ни в войне лучник не тратил сил и времени даром, и всегда разил точно в цель — Сиаран решила, что ей нравится это в нем. И, если хотя бы половина его слов была правдой… что же, значит лорд Гвин не ошибся и в этот раз, как не ошибался никогда. Они провели еще какое-то время под дубом, обсуждая деяния, свои и чужие — в какой-то момент Арториас принялся гадать, кто же станет четвертым и последним членом их маленького рыцарского ордена, и Сиаран была вынуждена признать, что даже она, вездесущая тень, чьим долгом было знать все обо всех, не имеет догадок на этот счет. Гох промолчал, но все время обсуждения с его морщинистого лица не сходила улыбка, лукавая и грустная одновременно. Возможно, он что-то знал — но, пожалуй, впервые в жизни, под веселым синим взглядом Арториаса, искренне наслаждавшегося этой головоломкой, Сиаран решила задушить свою подозрительность и пройти мимо этой очевидной тайны. И все же, когда закат уже красил небо в пламенный цвет, тени от дуба протянулись по земле исполинскими змеями, а они с Арториасом засобирались обратно в город богов, Сиаран не выдержала: — Я почти забыла, но кажется вы упомянули, что вам недавно стали докучать визитеры? — Это слишком громкое слово, — гигант покачал головой, — на днях меня навестил один старый знакомый по Скованному легиону, ничего более. — Наслаждайтесь одиночеством, пока можете. Видит Пламя, скоро мы станем знамениты на весь мир и от посетителей не будет отбоя! — торжественно провозгласил Арториас, и Сиаран невольно улыбнулась ему в ответ, но в душе ее, пока что несмело, подняла голову тревога. Скованным легионом называли в простонародье смертных, которым была оказана честь сражаться бок о бок с драконоборцами Лордрана — но не всех из них, лишь тех, кто оказался на поле боя не по своей воле, а в качестве дани, подати по договору между их народами и богами. Это было имя закованных в цепи гигантов — и тронутых Тьмой еретиков, рыцарей из Города-за-Стеной. Одного такого рыцаря некогда притащил в столицу тот падший предатель, наследный принц — не зря ведь говорят, что подобное тянется к подобному, — а теперь выпустил на свободу лорд Гвин. По дороге домой Сиаран с неудовольствием думала о том, как много вокруг нее стало человеческого вероломства — и что это может означать.

***

Человек был опасен и Сиаран это знала. Лорд Гвин дал ей задание наблюдать за ним, следить, безмолвно и неусыпно, как совы следят за своей добычей прежде, чем без единого звука обрушиться на нее с небес и сжать смертоносные когти. Но работа по искоренению остатков культа бога войны подходила к концу и, в свете последних событий и тревожных совпадений, Клинок Повелителя ощущала, что ей становится недостаточно точных, но сухих строк отчетов. Возможно, настало время изменить привычкам и выйти из теней на свет, чтобы посмотреть против солнца — и дай ей Пламя сил увидеть там беду прежде, чем она произойдет или станет неотвратимой. С этими мыслями она собрала подчиненных, чтобы получить от них самую точную, свежую информацию, которая еще не успела попасть на пергамент и лечь ей на стол. А получив, отпустила восвояси тех теней, что были приставлены к рыцарю-изменнику на сегодняшний вечер. Ради этого дела, последнего теста, компания Сиаран будет не нужна. У человека была привычка проводить карательные операции только после захода солнца — Сиаран не могла сказать наверняка, было ли это просто ироничным совпадением или сознательным выбором, основанном на том, против последователей какого бога все эти действия были направлены. Сама тень не боялась гнева наследного принца — по крайней мере не в сердце владений его отца, — но его бывший ученик мог рассуждать иначе... и следовало признать, что подобный ход мыслей не был лишен своей логики. Так или иначе, Орнштейн скрывал свои деяния в ночи — а ночь была тем, с чем Сиаран умела сливаться лучше всего. Последняя отмеченная под уничтожение часовня бога войны находилась в храмовом городе под стенами Анор Лондо — туда Клинок и направилась, как только кровавый багрянец заката начал выцветать в лиловые сумерки. Путь занял какое-то время — она не торопилась, придавая на сей раз большее значение скрытности, чем скорости, — а потому, когда Сиаран оказалась на месте, на узкие улочки Уезда уже опустилась настоящая ночь. Темной, впрочем, эта ночь не была — ее расцвечивал красно-рыжий свет факелов, полыхающих костров и пожара. Воздух горько и резко пах гарью, а от клубов дыма, которые в этот тихий вечер не разносил несуществующий ветер, болели глаза. Весь этот чад начал окутывать Сиаран еще за несколько улиц до часовни, а у ее стен сделался почти невыносим. Действительно, огонь поднимался изнутри строения: хотя его стены и были каменными, часть внутренних перекрытий и убранство, очевидно, являли собой дерево — они-то и полыхали задорно, подожженные теми, кто сейчас суетился вокруг. То, как отметила Сиаран, были серебряные рыцари, а не человеческие ополченцы — в систематизированном хаосе они мельтешили по мощеному дворику перед часовней, складывая на брусчатке костер из свитков и книг. На некоторых страницах, выскользавших и разлетавшихся из общей кучи, виднелась кровь, казавшаяся в факельном свете черными кляксами. Местами кровь была и на земле, и на серебре доспехов; тел не было, но в вони пожара, исходившей из горящего здания, явственно ощущался запах горелого мяса. Но все же кое-чего одного, самого главного, Сиаран здесь не находила. Она вышла из теней, не видя более смысла скрываться, и серебряные рыцари сбились с размеренного темпа своей работы, замерев посреди двора и растерянно переглядываясь. Они явно узнали ее — или хотя бы ее броню — и теперь пребывали в замешательстве, с каждой секундой все больше и больше разбавляемом испугом. Она решила не давать им времени, чтобы прийти в себя. — Мне нужно знать, где ваш командир. Сейчас же, — она обратилась вроде бы к ближайшему рыцарю, но на самом деле к каждому из них — и ко всем сразу. — Я здесь, мадам, — ответили из-за ее спины ровным, мелодичным голосом, который был Сиаран не знаком. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как из полыхающей часовни выходит человек. Сиаран вынуждена была признаться себе — не зная заранее, кого она должна была здесь встретить, она бы вряд ли узнала его в лицо. Теперь, по крайней мере, она могла ясно рассмотреть его, более не скрытое нечесаными красными лохмами: изменник был красив, но как-то холодно и безжизненно, его тонкие черты скорее напоминали Сиаран обводы ее собственной фарфоровой маски — такие же безупречные и безучастные. Еще ему выдали доспехи — само собой, ведь его старая, бездонно-черная, почти что живая броня была изъята и уничтожена сразу же после его ареста, — и все равно сердце Клинка неприятно кольнуло то, что на замену ей пришли серебряные латы божественных воинов ее народа. Этот человек не был и никогда не будет серебряным рыцарем, и наряжать его как одного из них казалось Сиаран в лучшем случае фарсом, а в худшем — кощунством. — Позвольте узнать, — продолжил тем временем изменник, — чем вызван столь внезапный визит? Мне казалось, что я и мои люди компетентны в исполнении приказа Повелителя. Ваши агенты, насколько я успел увидеть, тоже не находили оснований для вмешательства в наши труды… до сего момента. Значит, он заметил следящих за ним теней? Весьма впечатляюще с его стороны — и крупный просчет с ее. Прочим Клинкам еще придется столкнуться с недовольством своей предводительницы по этому поводу, но это потом. Сейчас первостепенной задачей Сиаран был ее нынешний собеседник. — Меня интересуют ваши методы, — на его броне тоже была кровь. Совсем свежая, она сливалась с алым цветом его распущенных волос, а потому была не так заметна, как пятна на светлом металле доспехов серебряных рыцарей. Нельзя было понять, удивили ли — или испугали — Орнштейна ее слова: его бледное, слово мраморное, лицо не изменило выражения. — Правильно ли я понял, что вы критикуете меня за нерыцарские практики? — уточнил он. — Нет, — Сиаран покачала головой, — меня волнуют не средства, а их эффективность. Полыхающий вокруг огонь создавал завихрения жаркого воздуха, рукотворный горячий ветер, налетавший порой почти естественными порывами. Вот и сейчас такое дуновение подхватило и подняло в воздух приговоренную к сожжению бумагу — Сиаран протянула руку, поймав наугад один из листов. На листе были буквы — ровный, почти каллиграфический почерк, которым были выписаны слова того, в чем она признала чудотворный гимн. —«…отправляй по мере огня и веры, так избегнешь участи подлеца. Проведет сквозь тернии и сквозь стены солнца луч того, кто отринет страх…» — начала читать она, — «…кто не дрогнет в битве, не бросит братьев, кто поможет страждущему в беде…» На этом текст обрывался — пламя костра все же успело добраться до нижнего края листа прежде, чем ветер отправил его в полет. —«…осененный истинной благодатью воин солнца, пастырь среди людей», — закончил за нее Орнштейн тоном, в котором не читалось никаких определенных эмоций. — Вы очень хорошо помните священные тексты вашего бывшего ковенанта, — Сиаран с отвращением смяла листок и швырнула его в разгорающийся костер из рукописей. — Конкретно этот текст — моего авторства, только и всего, — по-прежнему равнодушно ответил человек. — И вы предаете огню свои труды без трепета и сомнения. — Потому что так приказал лорд Гвин. Или вы ожидаете от меня другого ответа? Сиаран отвернулась от кострища, чтобы встретиться с ним взглядом — пустое усилие, потому что в серых глазах Орнштейна было не больше жизни, чем в его лице или голосе. — Разумеется нет, — она усмехнулась под маской и позволила эху этой усмешки проникнуть в ее слова. — Я прекрасно знаю, что вы ответите — равно как знаю цену этому ответу. Возможно, называть его предателем в лицо было бы слишком… неизящно. Но еще меньше, чем быть небрежной, Сиаран хотелось потакать любым его иллюзиям о прощении — если, конечно, они у него были. — Зачем же начинать говорить со мной, заранее зная, что я лгу? — а вот Орнштейн решил быть прямолинейным. И, пожалуй, если он так уж сильно настаивал, имело смысл ответить соразмерно. — Как я уже говорила, мне нет дела ни до чего из того, что вы можете мне сказать. Но мне бы хотелось, чтобы вы услышали — и осознали — кое-что из того, что могу сказать я. — Я весь внимание, — Орнштейн слегка кивнул ей; это был самый живой его жест за весь разговор, но даже он смотрелся, будто движение марионетки в кукольном театре. — Лорд Гвин пощадил вас и счел достойным оправдания. И пусть Повелитель никогда не ошибается, порой он склонен проявлять великодушие. Снисходительность. Но я — не он. Мой священный долг — всегда помнить, чем вы являетесь, и быть готовой, когда вы явите миру свою натуру. — И кто же я по натуре? — спросил он, и вновь по его тону нельзя было проследить, говорил ли он серьезно или насмехался. Но, к счастью, сейчас это не имело совершенно никакого значения. — Предатель и еретик, — с легкостью ответила Сиаран. — Я убью вас за это, когда настанет время — и я знаю точно, что оно настанет. После этих слов они молчали довольно долго; Сиаран смотрела в постепенно прогорающий костер и думала о том, как непостоянна и неблагодарна человеческая природа; куда смотрел и о чем думал Орнштейн, ее не волновало. В конце концов именно человек нарушил глухую, неуютную тишину между ними, но сказал он совсем не то, чего ожидала Сиаран. — Благодарю вас, — негромко произнес он, наблюдая за тем, как бумага в огне превращается в пепел. — За то, что я пообещала вас убить? — ее удивление не отразилось в голосе, но Клинок едва удержалась от того, чтобы недоуменно приподнять бровь под фарфоровой маской. — За честность, — пояснил Орнштейн. — Подлинная честность касательно своих мотивов и намерений — это редчайшая и драгоценнейшая вещь, какой бы жестокой она ни была. Я этого не забуду. Сиаран промолчала. С одной стороны, она не могла спорить с ним — ложь была ядом, отравляющим мир до самой его основы, и что-то свободное от нее было одновременно и чудом, и драгоценностью. С другой же… не из уст предателя ей выслушивать подобные рассуждения. Она могла бы остаться и проследить, как догорают остатки часовни и еретические рукописи, но в действительности в этом не было нужды — а еще, хотя Сиаран никогда не призналась бы в этом даже сама себе, общение с бывшим рыцарем наследного принца оставило в ее душе неприятный осадок. И потому, покинув Уезд, она вернулась в свои покои в городе богов еще до восхода солнца. В планах Сиаран было потратить утро на то, чтобы устроить разнос своим теням — их позорного провала в слежке за Орнштейном она не забыла, а совершать ошибки в его отношении было теперь совершенно неприемлемо. Однако в ее планы вмешалась куда более высокая воля — самая высокая из всех. У входа в покои ее встретила одна из теней, избегнувшая гнева госпожи тем, что сообщила о доставленной ей лично посылке — даре, переданном по личному повелению самого лорда Гвина. Когда Сиаран услышала об этом, ее сердце пропустило удар, потому что она знала, что это было — то, о чем говорил Арториас, физическое и неоспоримое подтверждение величайшей чести. Она открыла коробку с даром — простой крупный ящик из светлой березы — слегка дрожащими руками, и в самом деле обнаружила внутри доспехи. Они были очень похожи на то, что она уже носила сейчас, разве что металлические части обновки украшала тончайшая золотая кромка, а черную ткань заменила глубокая темно-синяя — цвет невольно напомнил Сиаран об Арториасе, и мрачное чувство, давившее ей на сердце, немного ослабло, пусть и не исчезло до конца. Еще в комплекте с броней шел шлем, но без маски — впрочем, ей не показалась преступной мысль оставить свою старую, к которой она уже успела привыкнуть и прикипеть душой, — и свернутое письмо. Отложив все прочее в сторону, Сиаран достала его и начала читать. Рука лорда Гвина — в языке послания, в начертании букв — узнавалась сразу, даже без подписи, подкрепленной королевской печатью внизу листа. Это действительно был документ, определяющий ее новое положение, обозначающий новый долг — долг одной из Четырех Рыцарей, опоры нового Лордрана. Еще повелитель сообщал о предстоящей церемонии их посвящения — акколада должна была стать большим торжеством для всего Анор Лондо, первым настоящим праздником со дня предательства принца, — но, что важнее, повелитель написал имена. Все четыре имени тех, кто был отобран им лично и уже утвержден в своих правах — когда Сиаран дошла до этой части, то ощутила, как ее сердце пропустило удар. Арториас, волчий странник и чемпион серебряных рыцарей. Гох Соколиный глаз из рода гигантов. Сиаран, верховная тень и Клинок Повелителя. Орнштейн Драконоборец из Города-за-Стеной.