Голос, которого не слышно.

Стены душного зала давили со всех сторон не из-за жары – из-за ожидания. И хоть холод улицы пробивался даже через закрытые двери, некоторые обмахивались листами с песнями, имитируя веер. Третий круг распевок уже дошёл до Джехёна, который спел свою партию намного агрессивнее, чем в прошлые разы, но всё так же идеально. До него свою рэп-партию читал Марк – и вышла она, как обычно, более чем отлично. Перед Марком отрывки из песни воспроизводил Джонни. Ещё агрессивнее, чем Джехён. Доён сжимает лист со словами, прожигая взглядом текст, будто не знал уже все строки наизусть. Но что-то просто не позволяло ему оторваться и поднять голову. Невидимая сила давила на него, и даже после того, как в репетиционном зале повисла тишина, означающая, что Джехён закончил, Доён начал не сразу. Неловкая пауза прерывалась тарабанящими в окно каплями, которые вместе со свирепым стуком выбивали из Доёна все мысли. Он чувствовал, что все выжидающие взгляды были направлены на него, но ком в горле не уходил даже после продолжительного кашля – и не только его собственного, но и со стороны. – Давай, Доён, ты сможешь. – Одобрительный голос Чону по правую руку звучал настолько неубедительно, что в любой другой ситуации Доён бы похвалил его за прелестный сарказм. Но не сейчас. Не тогда, когда он уже на час задержал всех согруппников, вынуждая их повторять свои и так идеально спетые партии вновь и вновь. Вновь, пока Доён не споёт как главный вокалист, а не имбецил со слуховыми отклонениями. Доён набирает в лёгкие побольше воздуха, вызывая дрожь в груди. Он прикрывает глаза, начиная петь первую строчку. Все в предвкушении затаили дыхание. Громкий голос разносится по всему помещению, отчего хрип, вылетевший из горла на середине слов, звучал ещё отчётливее. Вспотевшие пальцы, держащие листок, начинают дрожать, когда он слышит тяжёлые вздохи и громкое цоканье слева. Доён поджимает губы, вглядываясь в несчастный текст, чтобы не видеть разочарованных лиц мемберов, которые устало закрывают руками лицо. Слышатся продолжительные зевки и тяжёлые вздохи, которые даже дождь не в силах перекрыть. Почему он такой? Почему у него, главного вокалиста, не получается протянуть элементарную ноту, с которой справились бы даже школьники? – Доён, ты начинаешь слишком высоко, из-за этого теряешься, понимаешь? – Доён еле уловимо смотрит на сложившего брови домиком Хэчана. – Да что тут непонятного?! – все вздрагивают от возмущённого Джехёна, который откидывает свой лист в сторону и поворачивается к Киму. Доён на него не смотрит. Он продолжает впиваться глазами в текст, но вместо слов видит только один недавно прочитанный комментарий: «Доён раскис. Он ведь главный вокалист, а поёт даже хуже, чем Джонни!» – Хватит петь с придыханием! – Джехён резко жестикулирует, – Ты же умеешь, Доён. Это, блять, понимает даже Джонни и Марк! Он поумеряет пыл, заметив прожигающие взгляды Чону и Тэёна. – Вы же понимаете, что не уйдёте, пока все не споёте свои партии идеально? – твёрдый голос стаффа звучит позади. От этого Доёна начинает потряхивать. Он понимал. Прекрасно знал, что задерживает всю группу своим чёртовым голосом. Знал. Тогда какого хрена он не мог, блять, просто не захватывать дыхание перед высокой нотой?! – Давайте ещё раз по кругу... – тихо предлагает Чону, но весь его вид говорит об обратном: он робко утыкается в собственный лист. Джонни резко вскакивает, почти задевая плечом Марка. Он тычет пальцем в Чону и твёрдо заявляет: – По кругу?! – его голос звучит жёстче, чем у стаффа и Джехёна вместе взятых. – Мы сидим тут ебучий час! – он повышает тон, и Хэчан рядом вздрагивает, а Юта наклоняется над своими партиями так низко, что волосы скрывают отчаяние на его лице. Доён смотрит на Джонни, глаза невольно расширяются от неожиданного выпада. Даже Джехён по левую руку застывает. Доён не знал, что резало сильнее: интонация или пронзительный взгляд, направленный прямо на него. – Ёнхо, успокойся, – Марк неловко поворачивается к Киму, хватает рукав Со, пытаясь усадить того обратно. Взгляды Джонни и Доёна встречаются: один пускает искры, но под настойчивыми движениями Марка всё же усмиряется и садится; другой чувствует, как в груди застывает раскалённая лава, перекрывая доступ к кислороду. – Хорошо, – голос Тэёна звучит слишком спокойно и уверенно, но в глазах и движениях читается усталость. Доён пытается смотреть на него, но взгляд то и дело возвращается к сжимающимся кулакам Джонни. – Доён, давай поработаем над твоей партией. Все ожидающе уставились на него: Юта с закрытыми глазами запрокинул голову к потолку; Джонни продолжал стискивать кулаки и прожигать взглядом собственные кроссовки; Джехён, придерживая голову, облокотился на колени. Хэчан и Чону почти синхронно направили на Доёна одобрительные взгляды, готовые помочь, но по их лицам было ясно – в восторге они не были. Он всех достал. Все устали сидеть здесь, мечтая уехать в общежитие, в душ, смыть с себя этот грёбаный час слушания его фальшивых нот. Хотели домой. В спокойствие. В кровать. Подальше от Доёна, который даже петь не умеет. Чону подбадривающе похлопывает его по спине, но Доён не реагирует, ёрзая на полу, словно смена положения могла бы избавить от кома в горле. Он облизывает пересохшие губы, игнорируя подступающую к глазам пелену, мешающую рассмотреть и без того заученный текст. Доён приоткрывает рот, пытаясь сразу взять нужную ноту, но выходит лишь тихий хрип, на грани с писком. Джонни подрывается с места слишком резко, никто не успевает среагировать, как он уже пересекает расстояние и вырывает лист из рук Доёна. Чону справа напрягается, но Доён даже не поднимает взгляд – наоборот, уставился в пол. – Блять, у тебя тут самая лёгкая октава! С ней справится даже пятилетка! – Джонни возмущённо тычет в лист, из его глаз сочится ярость, но всех будто прибили к месту. Доён не выдерживает. Он резко вскакивает и оказывается лицом к лицу с Джонни, на котором пылает злость. – Да!? – голос Доёна срывается, но ему уже плевать. Раз он такой никчёмный и плохой – чего теперь скрываться? – Отлично! Забирай эту партию себе и покажи никчёмному вокалисту, как правильно её петь! В помещении повисает тишина. Марк и Чону поднялись с места, но Доён не слышал ничего. В ушах стоял гулкий белый шум, будто его окунули под воду. Даже стучащие в окно капли вдруг перестали так отчётливо бить по слуху. Глаза Джонни округлились – на мгновение в них мелькнуло удивление, но сразу сменилось яростью. – С хуяли я должен тратить уже потраченное тобой время на то, чтобы петь то, что обязан идеально исполнять ты!? – Рука Со сжимает лист так сильно, что бумага трещит, но никто на это не смотрит. – Ну ты же у нас самый пиздатый в группе! – Доён не отводит взгляда, – Так пусть к твоей ахуенной харизме и миллиарду позиций добавится ещё и роль главного вокалиста! Юта опускается вниз, зарываясь руками в волосы, будто пытаясь закрыть уши. Тэён перекидывается взглядами с Джехёном, словно молча переговаривается. – Так, может, ты хотя бы попробуешь стараться, чтобы занять хоть на одну позицию больше? – слова Джонни звучат с сарказмом и превосходством. Доён чувствует это. Он ощущает, как Чону кладёт ему на плечо руку, но Ким тут же резко скидывает её. – Я и так стараюсь! – голос срывается на крик, и его самого злит, что кричать у него выходит без единого предыхания, – Я ведь не ты, чтобы получать комплименты за пресс! Я не могу просто раздеться, чтобы услышать чьё-то одобрение! Доён тяжело дышит, не отрывая свирепого взгляда. Он чувствовал, как вместе со словами из него выходит что-то ещё. Что-то, что он спрятал ещё после того, как месяц назад прочитал: «На фоне Джонни Доён блекнет, пусть старается лучше». Менеджер пытается встать между ними, но Доён не даёт этого сделать и продолжает: – Тебе ведь неизвестно, каково это – каждый раз петь, зная, что ты хуже всех. Хуже даже, чем Юта, Марк и ты, которые даже не чёртовы вокалисты! Воздуха становится недостаточно. Время вокруг будто замирает, оставляя в его круге только пылающую между ними ярость. – А может, ты действительно худший? – Джонни остаётся неподвижен, с приоткрытыми губами и поднятыми бровями. От листа в его руке остался лишь жалкий ком. Доён задыхается. По спине пробегает холод, будто где-то позади распахнулось окно, и буйный дождь начинает стучать прямо по телу. Тэён резко дёргает Джонни за плечо, разворачивая к себе, словно старается заткнуть его, пока тот не сказал чего-то лишнего. Но Доён уже услышал всё, что ему было нужно. – Спасибо, что подтвердил. Как раз это я и чувствовал всё это время. …Он не помнит, как выходит из зала. Не помнит, как его окликивает Марк, пока за спиной разворачивается новый спор со стаффом и мемберами. А вот улицу помнит. Помнит, что ему было плевать. Плевать, когда шквал ливня моментально мочит всё с ног до головы. Плевать, когда он по пять раз наступает в глубокие лужи, и ледяная вода наполняет тонкую обувь. Похрен, когда спотыкается о холодный бордюр или когда проезжающая машина окатывает его грязью дорожных потоков. Худший... Он вообще себя видел? Да его партий в песнях всегда меньше всех! А даже если и есть, то они никак не запоминаются и вылетают из головы так же быстро, как маты из его рта. Что, Джонни Со, считаешь себя лучшим? Давай тогда глянем комментарии под твоими фанкамами, а!? Доён садится на бордюр, игнорируя пронизывающий холод, и достаёт из кармана телефон. Он набирает в Ютубе «Jo…» и хмурится, когда в первой же строке высвечивается «Johnny fancam». Доён нажимает на запрос, но капли дождя льются на экран, и нужное видео включается только с пятой попытки. «Даже мир не хочет, чтобы я видел этот позор». Доён почти усмехается, сразу мотая на середину, но замечает, как на экране крупным планом показывают его лицо под гробовое молчание зала. И оно моментально сменяется громкими воплями и криками, стоит только появиться Джонни – привычно без верха. Ну да, как он и говорил. Всех привлекает только его тело. А таланта – ноль. Дрожащие от холода пальцы скользят по мокрому экрану, и нажать на значок комментариев становится почти непосильной задачей. Доён едва не швыряет телефон в асфальт, но комментарии вовремя открываются. Лучше бы не открывались. «О боже, в этом мужчине есть всё! Не только горячее тело, но и букет таланта, особенно вокал!» Доён мысленно отвечает, что фанатка, видимо, смотрела видео без звука. «Мне кажется, Джонни выделяется на фоне остальных своей харизмой и талантом!» Ну да. Разве что в худшую сторону – так точно. Доён вздрагивает от холода, когда мимо почти вплотную проезжает машина и волна грязи едва не задевает его штаны. Как не кстати он сидел всего лишь в футболке. Пролистав ниже, Доён наткнулся не только на хвалу Джонни, но и на комментарии про других мемберов. «Хэчан самый младший в группе, а тянет ноты на уровне профессионала с тридцатилетним стажем!» «Чону поёт так чисто, его голос – рай для ушей.» «Такое ощущение, что Джехён не делает ничего, кроме как поёт. Идеально.» «Можно больше вокала от Юты и Тэёна, я будто влюбилась.» «Вокал Марка оказывается таким чудесным, кажется, он выбивается в новую позицию.» Доён старается игнорировать прерывистое дыхание и струйки воды, стекающие с его лица прямо на экран. Добивающим комментарием, после которого Доён задержал дыхание и пожелал больше не выдыхать, стало: «Вам не кажется, что Джонни стал петь куда лучше, чем Доён? Видимо, нужно менять биаса.» Глаза щиплет от бесконечного потока дождя. В груди сжимает, будто огромный булыжник поселился в лёгких, перекрывая доступ к кислороду. Джонни был прав. Доён худший. Под фанкамом Джонни были комментарии даже про тех, кто появлялся на экране всего на пять секунд, но ни одного про него. Доён включает другое видео, прислушиваясь. К себе. К своему голосу. К партии, которая шла буквально перед Джонни. Голос неустойчивый, дрожащий, пищащий. Джехён перед ним пел, словно оперный певец, а Доён? Как глухонемой ребёнок. Вдруг его голос сменяется другим – более низким, басистым, но контрастно чистым. Доён сжимает телефон крепче. Он снова заходит в комментарии и застывает, когда видит своё имя. «Доён кажется таким неподходящим для этой группы. Тут одни таланты, а он портит всё своим ором.» Один единственный комментарий о нём. Мир вокруг застывает. Глаза накрывает горячая пелена, стекающая по уже насквозь промокшей футболке. Телефон падает из рук, а вместе с судорожным вздохом губ касается солёный привкус. Он жалок. Он не просто худший – он ужасный. Марк и Тэён – главные танцоры, Юта и Джонни – харизматичные, Чону, Хэчан и Джехён – вокалисты, а он? Три вокалиста в группе прекрасно справились бы и без одной тяжёлой ноги в виде него. Фанкам продолжает играть, а его очередной визг с динамиков заглушают чьи-то тяжёлые и торопливые шаги. Доён краем глаза видит размытый из-за пелены воды силуэт. Дождь над ним перестаёт лить, но вниз всё равно скатываются горячие капли. – Доён, я... – Тот самый голос, который Доён невольно переслушал раз пять, теперь здесь. Он смешивается с гулом в ушах, ливнем и скрежетом проезжающих машин, но даже так звучит красиво. Так, как должен звучать настоящий главный вокалист, и так, как никогда не будет звучать он сам. – Ты был прав. – Голос «главного вокалиста» почти не узнать. Низкое, хриплое подобие звуков вырывается раньше, чем позорный всхлип, который Доён даже не успевает перекрыть ладонью. Горячее и сухое тело моментально приземляется рядом и, несмотря на холод и влагу, оказывается настолько близко, что Доён начинает ощущать, как худи пропитывается грязной водой. Тёплые руки обвиваются вокруг его плеч, а широкая ладонь прижимает его к груди. Доён пытается отстраниться, толкается, не поднимая головы, но его держат слишком крепко. – Доён, прости... – Голос Джонни опаляет дыханием. Доён не замечает, как жмурится, а с губ срывается очередной всхлип. Как жалко. Джонни прижимает его крепче, но в этом прикосновении нет привычной лёгкости. Только скрытая боль и отчаяние, которые рвутся вместе с дождём. То, что они так долго копили друг к другу. – Я сорвался, – голос Джонни почти заглушается бьющимися о зонт каплями дождя, но Доён находится слишком близко и может услышать всё, даже как дрожат чужие связки, – Не потому что ты плохо пел, а... На секунду Джонни замолчал. Его ладонь сильнее сжала волосы на затылке Доёна, который продолжал оставлять влажные пятна на его худи. – А потому... – Джонни глубоко вздыхает, – Потому что я устал быть вечно незамеченным. Быть тем, кого видят только по телу и сексуальности, по прессу и харизме, но никогда по голосу. И когда я вижу, как ты... – Он прижимает Доёна ещё ближе, когда тот затихает, – Как ты страдаешь и ненавидишь себя за то, что делаешь лучше всех, я... начинаю чувствовать себя никем. Доён ломается, из горла срывается смех, переплетённый с плачем. Он уже не понимает, где одно, а где другое. – Ненужный? – Доён резко отстраняется и смотрит прямо Джонни в глаза, туда, где нет ничего, кроме немой печали и желания помочь, – Ты!? Доён почти вскакивает, но вновь плюхается на холодный бордюр. Дождь, стекающий с зонта, начинает течь ему за шиворот. – Джонни Со – главный биас всех фанатов! – Доён взмахивает рукой. – Человек, на ком держится вся группа, думает, что он ненужный? Ты хоть понимаешь, как это звучит рядом со мной?! Ливень усиливается, бьёт по асфальту, заглушая слова. Он продолжает, громко и надрывно, переходя на крик. – Если кто-то здесь лишний, то это я! – Джонни пытается удержать над ним зонт, но Доён слишком активно жестикулирует. – Я – тот, о ком никогда не напишут в комментариях, если это не оскорбление! Тот, чьи партии, если вырезать, никто даже не заметит! В какой-то момент силы Доёна словно иссякли. Он безвольно опускает руки, а с его глаз вновь скатываются слёзы, когда он смотрит на Джонни. В его глаза, полные жалости. – Ты был прав, Джонни. Я худший. Я ошибка этой группы. Если бы меня не было, никто бы не страдал, ожидая, пока я нормально выполню свою работу! – Он громко всхлипывает, поджимая губы. Он не может выдержать взгляд Джонни. Не тогда, когда они краснеют, охватываясь пеленой влаги. Доён хрипит и понижает голос до шёпота, обхватывая колени. – Я ошибка. – Он обессиленно опускает голову. – Лучше бы меня вообще не было. Джонни резко обхватывает его лицо ладонью, заставляя поднять голову и смотрит прямо в глаза. Глаза, искажённые болью и отчаянием, в которых, кроме ненависти к себе, больше не было ничего. – Заткнись, Доён! – Голос рвётся так громко, что Доён застывает на месте, не в силах отвести взгляд. – Никогда, блять, не говори так больше! Джонни снова прижимает его к груди так, будто Доён мог прямо сейчас раствориться вместе с их слезами и дождём. – Ты не ошибка. Никогда ею не был, – приглушённые всхлипы вновь возобновляются. – Если бы не было тебя – не было бы нас. Не было бы группы, для которой ты замена родных родителей. Не было бы меня, которого ты сделал тем счастливым и эмоциональным Джонни, каким он есть сейчас. Джонни отстраняется и снова обхватывает щёку Доёна своей тёплой, даже под ливнем, ладонью, и смотрит прямо в глаза, но теперь с надеждой, решимостью и настойчивой нежностью. – Ты – часть всего, что у нас есть, понимаешь? Ты не худший. Ты – тот, ради которого я до сих пор держусь на сцене. Голос Джонни переходит на шёпот, когда он вновь прижимает к себе Доёна, но на этот раз не резко, а нежно. Медленно, давая своим словам дойти до перебитого сознания. – Твой голос – единственное, что держит нас на сцене, – шёпот, – Да я, блять, могу забыть свою партию, но как только ты начинаешь петь, я будто заново рождаюсь, Доён! Понимаешь? Доён дрожит в его руках, сбивчиво вдыхая воздух и всхлипывая. Впервые за весь вечер он не пытается оттолкнуть, а лишь прижимается ещё сильнее. За все эти месяцы самобичевания Доён никому не говорил о своих чувствах. И зря. Слова Джонни давали ему вторую жизнь, зажигали свет в конце туннеля и подводили к нему за ручку. Джонни всегда был рядом, даже когда Доён пытался выбраться из самого дна. Прямо сейчас слова Джонни звучали искренне. Настояще, без злобы и осуждения, а с любовью. И эти слова были громче любого фанатского крика. Дождь уже не ливень и, кажется, впервые за весь день смывает грязь, а не загоняет в неё глубже. Доён и не замечает, как на место громких рыданий приходят редкие всхлипы. Его руки сами обвиваются вокруг Джонни, будто нашли единственное место, где можно спрятаться. В груди всё ещё ноет, но этот шум уже не такой оглушительный. Рядом чужое сердце бьётся громче, и это бьение будто вытягивает остатки боли. Они сидят так, пока холодный ливень не превращается в привычный дождь. Доён впервые за весь день делает вдох, который не разрывает его изнутри. Из дверей здания один за другим начинают выходить мемберы. Кто-то прикрывает голову папкой, кто-то натягивает капюшон, но каждый взгляд всё равно скользит на них двоих. Никто не произносит ни слова – ни осуждения, ни поддержки. И в этой тишине есть что-то правильное: будто все поняли, что слова сейчас не нужны. Доён чувствует, как Джонни чуть сильнее прижимает его к себе, и впервые за этот вечер он не хочет вырываться. Ему не страшно, что кто-то смотрит. Не страшно, что промок до нитки. Не страшно даже завтра снова петь. Дождь смывает остатки боли, грязи и сомнений. А в груди впервые за долгое время загорается крошечный свет – такой же настоящий, как чужие руки, сжимающие его плечи. Теперь Доён понял: даже если весь мир вдруг замолчит, голос Джонни всё равно продолжит звать его обратно.