Свободное падение

      Музыка стучала по ушам, обволакивая голову заляпанной жиром пищевой пленкой. Тошнота подступала к горлу. Длинные ноги плелись сквозь толпу. Чей-то локоть чуть не врезался в лицо. Хаотично вращающийся прожектор рассекал глаза, заставляя часто моргать.       Толстая дверь захлопнулась, отрывая от реальности. Голову вытряхнули из пленки в круглый аквариум с застоявшейся водой, где давно померли все рыбки, всплыв кверху брюхом, где образовалась уникальная экосистема из бактерий, вирусов и других невидимых тварей. Не самый грязный туалет Шотландии, но по ноздрям ударил резкий запах мочи. Сердце колотилось под электронный приглушенный бит. Казалось, стены бились в его ритме. Дрожащие пальцы достали сигареты. Щелкнула зажигалка. В клубах давно запретили курить – какое упущение, – впрочем, подобные мысли даже не маячили на горизонте.       Если бы в туалет ворвался плечистый раздувающий ноздри охранник, вероятнее всего, Кроули влез бы в драку. Вероятнее всего, проиграл бы.       Он съехал спиной по разрисованной бетонной стене, не рискнув садиться на пол, и глубоко затянулся. В носу свербело. Выбитая плитка невнятно-белого цвета валялась возле квадратной дыры в полу. Кроули уставился на заржавевшую трубу под раковиной, вилявшую перед замыленным пьяным взглядом. Левый нижний угол зеркала рассекала трещина. Из сломанного крана мерно капала вода. По стенам тянулись бессмысленные слова, ругательства и чей-то номер телефона, не вызывая соблазн позвонить. Не самый грязный туалет Шотландии, но местечко так себе.       Кроули задрал голову. Датчики дыма, очевидно, не работали. Зато окурок не вспыхнет на покрытом лужами полу. Да и туалетная бумага в кабинках вряд ли водилась. По крайней мере тут никого не было.       После семи шотов с водкой Кроули окутала ноющая тоска, похожая на бренчание расстроенной гитары. Хотелось кричать: «Заткнись! Заткнись! Прекрати!» – но гитарист, редкостный говнюк, упорно продолжал нескладно дергать струны.       Зажигалка, утратившая белизну вместе с мелкими буковками на ободранной этикетке, перекатывалась по ладони. Рваные клейкие края замялись внутрь. В располосовавшие пластмассу царапины забилась грязь, напоминая о бесчисленных падениях. Зажигалка угождала в лужу, в сугробы, падала с третьего этажа, выскакивала из кармана, преодолев два десятка ступеней, когда пьяный Кроули поскользнулся на лестнице, чудом не свернув шею, и все же продолжала высекать маленькое пламя. За свою чрезвычайно долгую для зажигалки жизнь она впитала все дерьмо грязного мира.       В грязном мире можно быть собой. Тяжелый спертый воздух закупоривает легкие. Вскоре на них становится плевать, как и на размазанный по линолеуму пепел, на использованные презервативы, на пятна от дешевого вина, на несвежее дыхание, на боль в груди.       В туалете лондонского клуба Кроули терзало страшное невыносимое одиночество, от которого не спрятаться. Вдруг оно стало беспокоить, оно настигало даже в самом укромном уголке. Хуже всего было в толпе. Он чувствовал себя брошенным в отравленное море, как пустая стеклянная бутылка: без пробки, без этикетки и даже без письма. В сущности, он сам забирался на одинокий, оторванный от мира трамплин и прыгал в воду. Кроули хотел бы разорвать замкнутый круг, но не видел ничего, кроме бесконечной морской глади, трамплина и пепельного неба. Земля была слишком далеко.       Кроули не хотел никуда возвращаться; он очутился на пустынном шоссе посреди глуши, над которым сгущались чернильные громовые тучи. Он хотел не вечно сияющее солнце – он хотел крышу над головой, горячий кофе и сухие носки.       Окурок упал в желтоватую лужу, тут же потухнув, и Кроули достал новую сигарету. Затекшие ноги еле держали, задница рисковала рухнуть на пол. Приложив усилие, Кроули поднялся, уперевшись плечом в стену. Зажигалка норовила выскользнуть из ладони. Наклониться и удержать равновесие виделось непосильной задачей, и Кроули сжал кулак.       Победитель забирает все, но Кроули давно и безбожно проиграл.       Он падал. Потоки воздуха из ледяной пропасти, обрамленной черными скалами, обтесанными вечностью, стирали кожу, оголяя кости, высасывали слезы из желез. Кроули не любил вспоминать, когда впервые оступился, когда холодный воздух в первый раз хлестнул по лицу.       В кабинке с закрытой дверью что-то промелькнуло. Кроули решил, что ему померещилось, пока не хлопнул стульчак. Он хотел выкрикнуть что-нибудь грубое. Язык заплетался, и изо рта вырвался только невнятный булькающий звук. Замаячили ноги в обуви, определенно непредназначенной для клуба. Он очутился в одном туалете с каким-то стариком. Вероятнее всего, извращенцем. Вероятнее всего, Кроули победил бы в драке. Если только старик в молодости всерьез не увлекался боксом.       Дверца робко отворилась, и из кабинки вышел не старик и, может, даже не извращенец.       – Извините, не хотел мешать, – он совсем не по-извращенски улыбнулся.       Кроули медленно моргнул и буркнул что-то вроде «да ничего», провожая глазами ангела с нимбом из кудрей. Скользнул взглядом по светлой рубашке, заправленной в брюки, и спустился к чистеньким коричневым туфлям. Одна из раковин засорилась, пара разбухших окурков плавала вдоль рыжих подтеков. Ангел брезгливо закрутил кран и огляделся в поисках сушилки для рук. Сушилка быстро нашлась, но ожидаемо не работала. Ангел обреченно вздохнул и стряхнул с пухлых пальцев капельки холодной воды.       Весь он такой правильный, вежливый и милый, и в голову ему не приходит отряхивать мокрые руки о свои брючки. Костью поперек горла застряло любопытство: что он забыл в чертовом клубе? Может, чья-то злая шутка? Может, Кроули окончательно сошел с ума?       – Признаться, я не ходок по клубам. У моей подруги был день рождения два дня назад, и она захотела отпраздновать здесь.       Кроули протянул раскрытую пачку. Рука дрогнула. Незнакомец поколебался и все же вытащил сигарету. Зажигалку, как назло, заело.       – Подойди ближе.       Незнакомец шагнул вперед, оказываясь почти вплотную к Кроули. Кроули наклонился, вклиниваясь своей сигаретой в чужую. На пару долгих мгновений они встретились взглядами. В туалете лондонского клуба повеяло чем-то интимным и тягучим, как зажатая зубами жвачка со вкусом клубники. Маленький огонек на кончике сигареты разгорелся, а Кроули все заглядывал в светлые глаза, сам не понимая, что в них хотел найти.       Синий люминесцентный свет маской заволакивал красивое лицо. Быть может, он покраснел – Кроули об этом не узнает. Безупречно ровное лицо с едва уловимой ангельской улыбкой.       Кроули был далек от религии, но слово «ангел» так и крутилось на языке.       Может, он захлебнулся рвотой и попал в чистилище, сюрреалистичное и абсолютно безумное? Когда его затащат в ад? Когда окунут по уши в кипящую реку, заставляя вариться в ошметках собственной кожи и стильных черных джинсов? Позволят ли одним глазком взглянуть на скрытые пышными облаками небеса?       Незнакомец отвел глаза, и Кроули почувствовал себя ограбленным.       Время от времени незнакомец кашлял, деликатно прикрывая рот пухлой ладонью, и все равно затягивался: легко, не жадничая, не задерживая ни на чем печальный взгляд и мерно прохаживаясь по туалету. И как не брезговал? А может, его туфли по-ангельски парили над полом, как нежно-розовая дымка над прудом ранним летним утром. Может, Кроули сошел с ума.       Мало что соображающий мозг, требующий никотин, еще один шот с водкой – а лучше два – и хорошенькую задницу, озарило осознанием: кто-то его понял. Пятки словно оторвались от грязной плитки, за ними – носки. Кроули понятия не имел, что терзало милого ангельского незнакомца, но мысль, что кто-то тоже не находил себе места, съедаемый ничем не утоляемой тоской: ни никотином, ни водкой, ни лучшей задницей в мире – неожиданно открыла второе дыхание. Он будто вспорхнул к моргающему потолку, расправив усталые плечи.       Докурив, незнакомец озадаченно огляделся, думая, куда бы пристроить окурок, и в конечном счете смыл его в туалет, дотрагиваясь кнопки лишь кончиками пальцев. Черт знает, какие она повидала виды. Кроули не заморачивался и швырнул окурок на пол.       – А что насчет тебя?       Язык резко высох, мало что соображающий мозг настойчиво потребовал никотин. Не выдавать же глупости вроде: «Да мне лень выходить на улицу, вот и курю здесь, знаешь». Или еще хуже: «У меня едет крыша от одиночества». Кроули вновь привалился спиной к стене. Ангел направился к толстой двери, и сердце заколотилось в панике, обгоняя долбящий бит.       – Не та компания.       Кроули встретился с сочувствующим взглядом. Ангел, спустившийся с небес в обоссанный туалет лондонского клуба, чудом не запачкав туфли, его понял. Должно быть, это и есть божественное озарение, но Кроули не был склонен приписывать кому-либо чужие заслуги. В том числе богу.       Он даже не соврал: компания и правда неподходящая. Пустые разговоры с претензией на многослойность и глубину, дурацкие натянутые улыбки. Оплот грязного мира. Вероятно, кто-то из них сейчас блюет перед клубом. Кроули тоже блевал бы, но он успешно сдерживал в себе тошноту при незнакомце. Случайно рыгнул разок – тот, к счастью, не заметил.       – Понимаю, – ангел привалился рядом и тяжело вздохнул. – Я не считаю их плохими людьми, я не считаю себя особенным. Мне просто не о чем с ними разговаривать, сколько бы я ни пытался.       Кроули сильно нахмурился. Он понятия не имел, как зовут этого странного парня, и пока не догадался спросить, но всерьез считал его особенным. Он из другого мира, видевшегося Кроули недосягаемым; он из лучшего мира, более чистого и правильного, полной противоположности туалету лондонского клуба. Он не жил в вечном лишенном смысла празднике, разгонявшемся до бешеной скорости, заворачивающемся в торнадо, с хрустом разламывающем кости и терзающем плоть. Вряд ли те, с кем Кроули пришел в клуб, собственноручно закрутили этот вихрь, они лишь продолжали в нем вращаться, не замечая разрушения вокруг. Наступает штиль, и они остаются ни с чем в пустоте, пока хаос не разбушуется вновь. От урагана к урагану.       Мир ангела не знал торнадо и бурь. Зато в нем часто шел дождь. Стук капель по подоконнику гипнотизировал.       – Еще сигарету?       – Пожалуй, откажусь. Спасибо.       Зажигалка щелкала, Кроули ругался себе под нос и, наконец, добыл из нее огонь. Дым растворился в синем свете. Горечь осела во рту. Кроули то ли фыркнул, то ли сдавленно чихнул, то ли продолжал сдерживать рвоту. Ангел долго молчал, а затем набрал побольше воздуха в легкие.       – Она мне дорога – моя подруга, – мы знакомы с пеленок, – ангел улыбнулся и тут же помрачнел, – но я пожалел о том, что пришел сюда, как только перешагнул порог. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мне хотелось развернуться, вызвать такси и уехать, но я побоялся расстроить ее и трусливо спрятался здесь. Я не люблю толпы, прижатых друг к другу людей, я не люблю шум, я не люблю электронную музыку.       Кроули слышал про эффект попутчика, о том, что люди откровенничают с незнакомцами, которых, вероятно, больше никогда не увидят. И он считал, что ему чертовски повезло с попутчиком.       – А что ты любишь?       Ангел поднял увлажнившиеся глаза.       Черт, нет, не плачь. Заплачешь – и я залью весь ебучий туалет слезами вместе с тобой. Не дай мне утонуть.       – Книги: в особенности прозу, в особенности романы – и книжный клуб. В последний раз мы обсуждали «Гордость и предубеждение».       Кроули ни разу не брал в руки «Гордость и предубеждение», но по странной случайности узнал кое-что о Джейн Остен, и она вызывала у него безмерное уважение не романами, но ловкими аферами и дерзким нравом.       – Концерты классической музыки. Какао. Шоколад с миндалем. Живопись. Эпоху рококо. «Римские каникулы» с Одри Хепберн и «Беглеца» с Харрисоном Фордом. Шостаковича, Шуберта и ранние альбомы «Depeche Mode». Прогулки по парку в ясный октябрьский день. Французское красное вино. Сериалы в духе Агаты Кристи. Вязаные варежки, шарфы и шапки.       – Ты умеешь вязать?       – Мама научила, – сказал ангел, просияв от гордости. – Месяц назад связал однокурснице ярко-оранжевую сумку – она так обрадовалась. Теперь все время ее носит.       – А свитера умеешь?       – Признаться, ни разу не пробовал. Но думаю, справлюсь.       Кроули швырнул окурок под раковину. Незнакомец проводил затухающую красную точку нечитаемым взглядом.       – Свяжешь мне свитер?       – Для этого нужно снять мерки, – его нисколько не смутила просьба Кроули. – И потребуется много пряжи.       – Об этом можешь не беспокоиться.       – Ты говоришь так, словно собираешься ограбить швейный магазин.       – Какого ты обо мне мнения?       Никакого, черт возьми. Они были знакомы меньше часа. Незнакомец виновато улыбнулся.       – У меня нет с собой сантиметра. Какие у тебя планы, – он взглянул на время в телефоне, – на сегодняшний вечер?       – Очухиваться от похмелья.       – Тогда ближе к вечеру обсудим.       – По рукам.       Тошнота, снова ебучая тошнота. Кроули передернуло. Ангел взволнованно нахмурился, развернувшись к нему.       – Все хорошо?       – Порядок, – буркнул Кроули, не до конца веря самому себе.       Он не боялся испачкать кроссовки, джинсы и уж тем более туалет лондонского клуба. Он боялся, что прекрасный и светлый незнакомец покинет его, оставив наедине с приглушенной музыкой, обоссанным полом и сигаретами, окаменелым и до жути пьяным, что он не унесет Кроули из грязного мира, взмахнув белоснежными крыльями.       Грязный мир закрутился во временную петлю, перемешивая дни в омерзительную однородную кашу гуще ноябрьской слякоти, засевшую комом в горле, скрипевшую песком между зубами. Кроули застрял в нем. День сурка без обаятельного Билла Мюррея и даже без сурков.       Однако Кроули бы с удовольствием опрокинул в себя не водку, но что-то, что горит. Хотя и водка сойдет.       Зажигалка крутилась в руке. Сбрось он все до заводских настроек, подвернись такая возможность, ни хрена бы не изменилось – он точно так же обнаружил бы себя в каком-нибудь гадюшнике. Потому что он мудак. Но даже к таким, как он, однажды удача однажды поворачивается лицом, и нашелся человек, единственный человек на белом свете, разделивший с ним одиночество. Он не знал, что Кроули мудак.        – Ты сказал, что любишь прогулки ясным октябрьским днем. Как насчет прогулки июньской ночью?       Остаток разума, тихий голос, едва пробивавшийся сквозь ритмичные удары по стенам, подсказывал Кроули, как это звучало, как жалко и одновременно пугающе он выглядел со стороны: исхудавший, пьяный, с неподожженной сигаретой в зубах. Это еще синяки под глазами не видно.       Настоящий ангел, милосердный и всепрощающий, улыбнулся. Он все понял. Его не послали небеса – он сам снизошел по ослепительно белой лестнице. А Кроули – одинокий странник, сбившийся с пути. Он уже забыл, куда направлялся. И ангел, готовый впустить незнакомца в открытое доброе сердце, дал ответ.       – Пойдем.       Длинные ноги оторвались от пола, рыжая макушка уперлась в лампу. Он дрейфовал на мутных волнах под неправильным солнцем, холодным и синим. Его окутывал запах табака – или это пах он сам. Голова закружилась. Ангел спустил его обратно, протянув руку, чтобы не потеряться. Он вел Кроули из темного закутка через хаотично дергающуюся толпу. Разноцветные прожекторы кружили по ней, словно на металлических перекладинах под потолком засели снайперы. Ангел вел через зал призрака, невесомого и в то же время непомерно тяжелого, обремененного прошлым, тянущегося к земле.       Грязный мир, липкий и вязкий, не отпускал так просто. Как горная лавина, он беспощадно сносил все на своем пути. Безжалостная песчаная буря, оказавшись в которой никуда не деться, нигде не укрыться. Буроватые песчинки ударялись о кожу, вкалывая грязь внутривенно. Она липнет к мозгу не хуже суперклея или изоленты, цепляется в него толстыми гвоздями, подобно паразиту из фильма, методично отравляя собой и давая мнимую свободу. Пропитанным грязью людям наплевать. Пальцы нащупали в кармане зажигалку.       Толпа наступала на кроссовки, хлестала по лицу пропахшими ментоловыми сигаретами волосами. Кроули беспрекословно следовал за путеводной звездой, самой яркой среди мелких, едва блестящих точек на небе. Звезда вела его сквозь километры вакуума, немыслимые световые годы, согревая и не давая задохнуться в чертовом открытом космосе. Бешеные ударные партии скакали, как черти, от колонки к колонке, пытаясь сбить с ног. Толпа смешалась в разноцветное месиво, где слились лица, руки, мешковатые футболки. Кто-то пронзительно завизжал на ухо. Толпа раскачивала Кроули, подобно суровому северному ветру в открытом море, дергая из стороны в сторону и покалывая лицо. Или это был его собственный пот? Неужели прекрасный ангел держал Кроули за мокрую руку?       Дыхание перехватило. Из кислородного баллона выдернули шланг, легкие свело от невообразимого холода, злого и беспощадного. Кроули машинально плелся вперед за светлой фигурой, тяжело дыша и не различая голос, вопящий из гигантских колонок.       В конце концов бешеная толпа изрыгнула его вслед за незнакомцем. В чуть менее шумный холл хоть немного поступал воздух. Двери распахнулись перед Кроули, заставляя сощуриться от порыва ветра. Ангел протащил его через круги ада и вернул к жизни. Кроули жадно задышал. Звезда привела его на Землю. Как это часто бывает после приземления, подступила тошнота, и на сей раз Кроули не сдержался. Он успел лишь шагнуть в сторону. Его вырвало почти синхронно с парнем в гигантском синем худи, стоявшим поодаль.       Выпрямившись, Кроули не сразу повернулся. Он ожидал, что прелестный ангельский незнакомец ушел прочь, как только услышал безобразный звук. К его огромному удивлению, незнакомец терпеливо ждал. Он попросил салфетку у проходящих мимо девушек. В горле запершило. Кроули небрежно вытер губы.       – Как ты?       – В норме.       Под горбатым уличным фонарем Кроули вгляделся в свою безымянную звезду, в серо-зеленые глаза, налитые волнением, которое Кроули бы выпил без остатка, лишь бы милосердный ангел не нагружал себя бременем, которое не заслуживает.       Заслуживал ли Кроули чье-то волнение?       – Как тебя зовут?       – Я думал, ты не спросишь, – незнакомец улыбнулся. – Меня зовут Азирафель.       Так к Кроули и впрямь спустился ангел во плоти. Может, его по нелепой бюрократической ошибке пустили в рай? Ошиблись строкой или буквой в толстенной книге с позолоченным корешком? Кроули не верил, что будет бродить по небесам в вечном блаженстве. Да и вряд ли в раю проложили асфальт. Вероятно, он вымощен белоснежной брусчаткой, но у ангелов есть крылья, а души умерших витают меж пушистых облаков. Должно быть, они жутко холодные на ощупь.       – Кроули.       Он протянул руку. Теплая гладкая ладонь коснулась ее, и Кроули выдернуло из гигантской черной дыры, куда он падал, сжираемый изнутри самим собой. Как долго он падал.       – Очень приятно, Кроули.       Он не верил в карты таро, магию чисел и знаки зодиака – он точно знал, что звездам глубоко наплевать, что о себе думают маленькие глупые существа, которые мрут как мухи в масштабах древности, настоящей древности – миллиарды лет в одиночестве, чтобы те же глупые существа их обозвали именами своих богов. Кроули не верил в бога. Он не верил в сказки, волшебство, вампиров, оборотней и ведьм.       Но чем было то прикосновение, если не волшебством?       У Кроули не было плана, не было маршрута в голове – он плелся, сам точно не зная, куда именно, а Азирафель следовал за ним. Доверие ангела вызывало особый трепет, и Кроули старался не завести их в глухой переулок.       Впереди сползала в тупик пустая улочка. Азирафель встал перед бордюром, щуря глаза от красного света. Как будто светофор помешает какому-нибудь пьяному идиоту влететь на пешеходный переход. Вокруг не было ни души, но Кроули не посмел бы спорить. Рассматривая оживленное лицо, он пришел к выводу, что красный ангелу не идет.       Загорелся зеленый. Улица, как и прежде, стояла неподвижно. Никто не выскочил из-за угла, не нарушил тишину. Никто, кроме Азирафеля, с большим энтузиазмом, рассказывающего про Джейн Остен. Из его уст Кроули был готов слушать хоть про бабушкину грыжу, хоть про диарею у соседского пса. Азирафель, приковавший к себе все внимание, не опускался до низменных тем, как и полагает ангелу. Он не имел ничего общего с грязным миром. Кроули закурил. Ветер унес дым к темным крышам, растворил в остывшем воздухе.       Протяжный гудок пролетевшего мимо такси на несколько секунд сбил ангела с мысли, и Кроули злобно посмотрел желтой машине вслед.       Петляя по безжизненным лондонским улицам, они набрели на маленький круглосуточный супермаркет. Продавщица еле продрала глаза, вяло поздоровавшись с ночными и, признаться честно, нежеланными гостями. В мешках под ее веками могли бы свернуться два новорожденных котенка и сладко задремать. Больше никого в магазине не было. Кроули завис напротив стеллажа с фисташками. Азирафель с интересом поглядывал на винные полки.       – Что думаешь насчет каберне?       Глянцевые пачки мерцали в бледно-зеленом свете. Травяной перетекал в салатовый, затем превращаясь в лимонный. Мерчандайзер постарался на славу. А может, фисташки раскладывала несчастная продавщица, похрапывающая за кассой. Кроули моргнул. Вино ведь надо чем-то открыть. Руки соскользнули в карманы. Одной проблемой меньше. Как его вообще пропустили в чертов клуб со швейцарским ножом? Вдруг Кроули хватила бы белая горячка, и он набросился бы на кого-нибудь с маленьким оттопыренным лезвием?       – К вину нужен сыр, – решил Азирафель, завернув за угол в поисках мало-мальски приличного сыра.       Отлипнув от фисташек, Кроули побрел по серому кафелю между стеллажей и холодильников. Цветастые упаковки, знакомые бренды. Зачем он помнил рекламу газировки 2010-го года? Никому не нужное, всеми забытое дитя постмодерна, где нет ничего своего – лишь слоганы, постеры, трижды переработанные семплы, отсылки, оммажи и цитаты из фильмов, цитирующих кино золотой эпохи Голливуда. И все же от рекламы пятнадцатилетней давности веяло теплом, давно утраченной беззаботностью, пока не убитым детством. Кроули нахмурился, стоя перед высокими разноцветными банками «принглс».       Он нашел Азирафеля, задумчиво разглядывающего полки холодильника, схватил случайный сыр, повертел в руках и всучил Азирафелю.       – Каберне, говоришь? Я за.       Продавщица, поведя плечами, отгоняя сон, спросила документы. Кроули показал права и, получив ленивый кивок в ответ, сунул обратно в карман. Азирафель прижимал к себе бутылку вина. И правильно делал: Кроули бы ее запросто уронил, в последний момент вспомнив про сигареты.       Он постоянно падал. Бывал ли он где-то еще, кроме чертовой бездны? Смутно припоминал, что да. Азирафель точно был родом не из бездны.       Зеленые кроны лениво колыхались на свежем ветру. Меж двух старых зданий из серо-бурого кирпича, устремленных на восток, синело небо, предвещая рассвет. Зажигалка вновь отказывала. Почему он не додумался купить новую? Из почтения к усталой продавщице и нежелания прерывать Азирафеля Кроули молча боролся с упрямым колесиком, пачкавшим большой палец.       Медленно шагая по мощеным улицам, они набрели на укромную аллею, спрятанную деревьями. Кроули мельком огляделся – к собственному удивлению, он понял, что уже бывал здесь. Точно так же напился когда-то и гулял по опустевшему городу. Азирафель предложил присесть на ближайшую скамейку. Кроули по-джентльменски провел пальцами по старым деревяшкам – чисто – и тут же вынул из кармана швейцарский нож. Пробка без капризов вылезла из зеленого горлышка и угодила в урну. Похолодало.       Азирафель протянул бутылку Кроули, а затем отхлебнул сам.       Дурацкие и похабные мысли залезли в голову, нагло оставив дверь нараспашку. Здравый смысл, вымотанный и покалеченный за последнее время, вяло отгонял их, но определенно сдавал позиции. Кроули, неслучайно задев пухлые пальцы, взял бутылку и сделал большой глоток. Стало только хуже. Когда Азирафель очаровательно охнул, вспомнив, что ушел, не прощавшись, и вообще повел себя некрасиво по отношению к дорогой подруге, стало совсем плохо. Кроули прихлебывал вино, но Азирафель не отставал, не позволяя новому знакомому напиться в одиночку. Это тоже было бы некрасиво с его стороны. С трудом попадая по клавишам, он напечатал сообщение.       Кроули не отрывал взгляд от милого, немного беспокойного лица. Столкнувшись с ним, Азирафель смущенно опустил глаза. Кажется, он потерял мысль. Кроули рад был бы подсказать, но сам мог думать только об улыбке, спрятанной в бутылке далеко не самого вкусного в его жизни вина. Ему вообще не нравилось каберне, но с Азирафелем он бы разделил хоть лагер, хоть лимонад, хоть шоты с водкой. Он стоил каждого глотка.       После бесконечных скитаний по темноте Кроули вышел к свету, к аллее, едва освещенной предрассветным сиянием.       Они не говорили ни слова. Азирафель бросал неоднозначные взгляды украдкой. Кроули ловил их, двигаясь ближе и кренясь вперед. Возможно, это самые милые и почти невинные заигрывания в его жизни. Снова и снова они передавали друг другу бутылку, снова и снова соприкасаясь кончиками пальцев, пока не остался последний глоток. Кроули, конечно же, уступил.       Вдруг он откинулся на спину и вытянул длинные ноги. Азирафель с любопытством повернулся.       Духоту разогнал свежий утренний воздух. Режущий свет застелило пасмурное небо, словно на темную скатерть пролилось кофе с молоком и чем-то мутным, грязным, как вода из лужи. Противный до головной боли бит перебило пение птиц. Кажется, то было зарянка. Кроули где-то читал, что они порой нападают на рыжие бороды и волосы. Капюшона у него не было, и он самоотверженно вытянул голову на растерзание маленьким красногрудым птичкам. К счастью, волосы Кроули зарянок не впечатлили. Зато Азирафель поглядывал на его лицо и шею, иногда опускаясь глазами к рукам, висевшим вдоль жилистого тела.       Кроули нарочно надел свои лучшие джинсы и свою худшую футболку: огромную, растянутую, с дыркой на рукаве – мусорный мешок из хлопка. Чем дольше ветер трепетал раздувшуюся черную ткань, тем более идиотской затеей это казалось.       Он не считал, что ненавидит себя. Ему не нравилось слово «ненависть», хотя ее привкус часто проскальзывал на языке. Его тошнило, но он каждый раз поднимался, чтобы выпить воды, выкурить сигарету и жить дальше.       Он не питал особую любовь к себе. Кроули просто знал, что он до жути привлекательный. Вожделеющие взгляды тешили эго. Если не спиться и не разрушить себя до основания, привлекательность проживет еще долго. Таким был его отец, и это самое ценное, что он оставил после себя.       На нос приземлилась маленькая капелька. А потом еще одна на лоб, и еще, и еще. Кроули скривился и выпрямил спину. Не успел он сказать и слово, как на тихую аллею обрушился ливень. Азирафель комично вскочил со скамейки. Пришлось реагировать: Кроули схватил Азирафеля за руку и побежал. По пути не оказалось ни одной беседки, ни одного кафе с маленьким козырьком. Они выбежали из-под покрова деревьев на улицу – по ней уже ручьями бежала вода.       – Автобус! – крикнул Азирафель.       Он нерасторопно выруливал из-за угла к остановке. Кроули бросился вперед, потянув Азирафеля за собой. Кроссовки безнадежно хлюпали, мокрые джинсы прилипали к коже, сковывая движения. Дождь застилал глаза и попадал в уши. Автобус закрывал двери, когда Кроули и Азирафель запрыгнули внутрь, скользя подошвами. Азирафель вовремя зацепился за поручень, не позволив Кроули влететь лбом в пластмассовый подголовник.       В салоне сидели только трое сонных работяг в синих спецовках. Один нахлобучил на лицо кепку и уснул, двое других перекидывались фразами в полудреме. Новых пассажиров они не заметили. Кроули и Азирафель, не расцепляя руки, устроились на задних сиденьях. Кроули пригладил назад растрепавшиеся волосы и проверил сигареты. Уцелели.       – Куда он следует? – отдышавшись, спросил Азирафель.       Кроули поднялся с места и, покачиваясь, прошел вперед, к маленькому табло, где высветился номер маршрута. Название конечной ему ни о чем не говорило. Он напряг память, но вскоре бросил попытки вспомнить и достал телефон. Автобус проезжал через несколько районов, и останавливался в пяти минутах от дома Кроули. Пробежать пять минут под деревьями они смогут, но насколько правильно звать к себе человека, с которым знаком меньше суток? Сам Кроули не возражал – его волновало лишь то, как воспримет приглашение Азирафель. Но не кататься же им на автобусе, пока не высадят посреди хрен знает чего, оставив на произвол судьбы.       Хватаясь за каждый подвернувшийся поручень и мысленно готовясь к отказу, Кроули прошагал обратно через весь салон. Мокрый рыжий затылок уперся в подголовник.       – Автобус едет почти до моего дома.       – Звучит заманчиво, – сказал Азирафель. – У тебя есть что-нибудь выпить?       Судорожно копошась в воспоминаниях, как в большой захламленной сумке, он выудил початую бутылку водки и пол-ящика пива. И тут же столкнулся с другой проблемой: дома было нечего есть. Сыр они умяли. Заходить по пути в магазин погода не располагала. Дождь будто бы и не собирался успокаиваться. Должны были остаться яйца, может, немного хлеба и маленький кусочек сливочного масла. Угощать Азирафеля полуфабрикатами, завалявшимися в морозильнике, не хотелось. Молоко наверняка скисло. Если нет, можно было бы сообразить блинчики. Вроде должен был остаться какой-то захудалый сироп, который Кроули использовал исключительно ради коктейлей. А это почти полноценный завтрак. Уже утро.       – Есть.       – Тогда поехали.       Под высокими колесами поднимались грязные волны. Брызгами они разлетались по пустой дороге и вскоре поднимались вновь, хлеща по красным бокам автобуса. Крупные капали стучали по стеклу, гудел мотор, с другого конца салона доносился глухой храп.       – Я давно не ездил в ночных автобусах.       – А я впервые, – сказал Кроули.       – Неужели?       – Один раз ездил я проебал закрытие метро, а на такси денег не было, и пришлось ехать на последнем трамвае. Ничего особенного: тихо, пусто – как здесь. Но потом зашла девушка с кроссовками в руке.       Азирафель приподнял брови.       – Она села недалеко от меня. Я все смотрел на нее, а она выглядела так, будто разгуливать по Лондону босиком в порядке вещей.       – Должно быть, она натерла ноги.       – Не-а, на них была бы кровь.       – Или напилась.       Кроули пожал плечами.       – Потом трамвай остановился, и она выскочила из него, прихватив кроссовки.       – Надеюсь, с ней все в порядке.       – Надеюсь, она обзавелась нормальной обувью.       Азирафель улыбнулся. Он провожал спрятанные за деревьями серые безликие дома изумительно бодрым взглядом и держал спину ровно, как по линейке, а ухоженные руки сложил на обтянутых мокрыми брюками коленях. Маленького Кроули к таким, как он, близко не подпускали.       Приближалась нужная остановка.       – Готов?       Азирафель кивнул и сам взял Кроули за руку. Изрядно протрезвевший Кроули сжал губы. Азирафель не знал, что он мудак, и пусть так остается. Пусть обмотает талию сантиметром, не подозревая, что Кроули больше года не чувствовал ничего, кроме желания пить, трахаться и веселиться, лишь бы заглушить мысли, что он работал на ненавистной работе, что систематически опаздывал, плевал на дресс-код и хамил начальству – зачастую заслуженно. Скоро узнает, что в его маниакально чистой квартире постоянно витает запах сигарет.       Двери распахнулись. Кроули, крепко сжав теплую руку, помчался в сторону дома. Впереди виднелся переулок с пешеходным переходом и светофором. Горел красный. Улицы пустовали.       – Стой!       Кроули даже не сбавил скорость. Они свернули налево. Сквозь пелену дождя прорезалась темно-серая башня из двадцати этажей, уткнувшаяся в пасмурное небо. Тяжелая железная дверь захлопнулась за мокрыми спинами. Кроули смотрел, как со вздернутого носа мерно стекали маленькие капельки, как светлые кудри, потянувшись к земле, утратили пышность, но не ангельскую красоту, как поблескивали серо-зеленые глаза в холодном свете подъездной лампы, как его грудь вздымалась после пробежки. Азирафель лишь улыбнулся и осторожно пригладил рыжую челку. В лифте Кроули проверил сигареты. По-прежнему поразительно целы.       Жестом он пригласил Азирафеля в квартиру и хлопнул по тумблеру. Свет ударил по привыкшим к мраку подъезда глазам. Азирафель медленно наклонился и снял туфли, пристроив их на обувную полку. Коврик сполз вбок – он и его поправил ногой. Коридор застыл в обыденной тишине. Никто не ждал Кроули дома, не спрашивал вечером, как прошел его день. Не то чтобы это кого-то волновало.       Слабый голубоватый свет окрасил кухонные занавески. Кроули проводил Азирафеля до ванной, а сам вымыл руки в кухне, раздумывая, начать ли с пива или перейти сразу к делу.       – На голодный желудок лучше не пить, а то дело кончится плачевно.       На мгновение во рту появился фантомный мерзкий привкус. Кроули скривился. Он не любил вспоминать ту ночь – вернее, выуживать из головы смутные несвязные обрывки. Но заблеванные джинсы плотно въелись в память – вместе с мозолями на сморщенных пальцах от жалких попыток застирать черную ткань водой и мылом. Он ушел с вечеринки, и в этом не было достоинства.       – Не знаю, почему, захотелось тостов, – сказал Азирафель. – Я сам сделаю, только покажи, пожалуйста, где у тебя тостер. И джем.       – Джема нет, тостер я продал.       Чтобы купить бухло, когда пить хотелось, а деньги уже кончились и еще не появились. У многих, кто слышал эту нелепую историю, возникал резонный вопрос: «Тогда откуда квартира?» Единственный легальный и не осуждаемый обществом способ получить жилье человеку его возраста и статуса – наследство. Характер у бабушки был скверный, но вечно бунтующий внук ее забавлял.       Однако на машину, стоящую под окнами, Кроули заработал сам, откладывая деньги с детства, пока он еще не успел с головой нырнуть в пропасть, пока не начал падать. Упорство, впрочем, он не пропил. Своей красавицей Кроули не похвастался исключительно из-за ливня. Он благоговейно полировал ее до блеска. Черный капот сиял под редким в Лондоне солнцем.       Азирафель в ответ сочувствующе охнул.       – У меня идея, – сказал Кроули.       Молоко по запаху казалось сносным. Азирафель с любопытством заглядывал Кроули за спину, вслушиваясь в многообещающее хлюпанье взбивающегося теста. Под сковородкой зажглось синее пламя.       – Блинчики?       Сжав лопатку в руке, Кроули развернулся.       – Тебе не нравится?       – Обожаю блинчики.       Звякнули вилки. Ангельское лицо мягко обволакивал холодный свет вытяжки. Ливень беспощадно хлестал подоконник. Рюмки встали рядом на блестяще чистом столе. Когда Кроули приходил в себя, он затевал уборку, и убирался он на совесть. Каждый сантиметр отдраенной квартиры стоил ангела, смакующего горячее воздушное тесто. Кроули на блинчики не налегал, оставив самые пышные и аппетитные на вид, и разлил водку по рюмкам.       – Признаться, я не любитель, – сказал Азирафель.       Молча встав из-за стола, Кроули поставил перед собой два стакана воды. Один подтолкнул вперед. Азирафель проводил его недоуменным взглядом. Вода бултыхалась, набегая, как маленькие приливы, на стеклянные стенки.       – Смотри.       Кроули набрал в рот воду, опрокинул в себя водку и тут же запил водой из стакана.       Водка с водой – еще один оплот грязного мира. Костыль, чтобы спирт щадяще выжигал язык и горло. Костыль для ноги, над которой он сам занес молоток и сам же завопил от боли. Но крик растворился в электронном бите, словно его и не было. Никто не повернул голову, никто не опустил руки. Заливая перелом дорогущей текилой из клубного бара, Кроули бросался в толпу и продолжал танцевать.       Азирафель решил попробовать. Как только водка попала на язык, он поморщился. Кроули подвинул воду ближе. Азирафель влил в себя полстакана. Хотя на том, чтобы бросить эту затею, он не настаивал.       – И правда не настолько противно.       – Тогда с тебя тост, – сказал Кроули.       Он хитро улыбнулся, разлив водку. Азирафель, стрельнув глазами, задумчиво хмыкнул. Он принял правила, заинтересовался вихрем, срывающим одежду с плеч. Он дотронется до него кончиками пальцами, ощутит вкус на кончике языка и вернется в мир, где пахнет мокрым асфальтом и скошенной травой. Кроули бы высунул нос с балкона.       Запах самого Азирафеля он не успел распробовать.       – За будущий свитер.       Точно.       Рюмки звонко стукнулись друг о друга. Вода в стаканах почти кончилась. Кроули засомневался, что у него был сантиметр.       Ангельские щеки подрумянились после третьей рюмки. Тарелка с блинчиками опустела. Длинные пальцы водили по влажной стеклянной кромке. Азирафель поддался их гипнозу. Кроули чувствовал себя фокусником, виртуозно отвлекающим внимание зрителя от главного. Казалось, Азирафель и правда не замечал уперевшийся в него голодный взгляд. Он говорил о себе. Кроули слушал. Азирафелю нравились фокусы.       Мысленно Кроули бурил огромный ров, чтобы засунуть туда свое мудачество, засыпать грунтом и хорошенько утрамбовать, а потом еще и бетонными плитами обложить – лишь бы не вылезло наружу. Не при Азирафеле. Пальцы схватили рюмку и отставили в противоположный угол стола. Азирафель выпал из маленького транса.       Сонливость отбило, как только отворилась дверь кабинки в туалете лондонского клуба. Или наоборот: в тот самый момент Кроули провалился в глубокий и чудесный сон, из которого не хотел возвращаться. Он бы хотел прикоснуться. Не просто задеть кончиками пальцев, а сжать чужую ладонь, очертить руками талию и обхватить соблазнительные бедра. Они особенно волновали Кроули, подглядывавшего сверху, из-за стола.       Но это было бы неправильно. Правильно пустить Азирафеля в спальню, а самому лечь в гостиной и больше не бросаться хищными взглядами. Пусть Азирафель не узнает, что он мудак. Пусть хоть кто-то запомнит его порядочным человеком.       – Уже поздно, – сказал Кроули и обернулся к светлеющему небу за окном. – Или рано. Ты займешь мою кровать, я постелю себе в гостиной…       Азирафель приподнял брови и, поерзав, придвинулся ближе. На его безупречную осанка водка ни капельки не повлияла.       – Ты хочешь спать?       Быть честным тоже правильно. Пальцы выстукивали по столу нечто, похожее на «Don`t Stop Me Now».       – Нет.       – Я никогда не оставался ночевать у кого-либо вот так спонтанно, – признался Азирафель.       Было бы правильно предложить вызвать такси. Или не предлагать – это выглядело бы так, словно он только и ждет, чтобы спровадить Азирафеля. Кроули запутался. Пальцы выстукивали хрен знает что. Дождь слабел, уступая место солнцу. В раковине лежала немытая посуда.       – Как насчет экскурсии? Покажешь гостиную, спальню, – будто комнат в квартире было не меньше пятнадцати. – Если ты не возражаешь, конечно же.       Рука замерла. Мизинец слабо дернулся. Кроули вскочил со стула и тут же пожалел об этом. В глазах потемнело. Это за то, что он похотливый кусок дерьма – не иначе. Стоять ровно – и уж тем более ходить – пока не представлялось возможным, поэтому, вцепившись в стол, Кроули начал экскурсию с кухни и счел это весьма изобретательным.       Потом они проследовали в гостиную, где Кроули не акцентировал внимание на коллекции пустых бутылок, не давать понять, что связываться с ним не стоит. Правильно ли это?       Зато он продемонстрировал растения с изумительной волей к жизни. О привычке кричать на листья с пятнами Кроули умолчал. Но вцепился в них суровым взглядом, когда Азирафель принялся нахваливать каждое маленькое растеньице. Пускай не зазнаются.       Больше всего Азирафеля заинтересовали книжные полки. Он слегка наклонял голову, чтобы прочесть имя автора, и выпрямлялся, рассматривая корешки, будто картины в Лувре.       – Ты их все прочитал?       – Еще нет.       Вместо фикуса зазнался Кроули.       В соседнем шкафу лежала металлическая коробка с нитками и иголками. В ней должен был валяться сантиметр. Кроули не помнил. Пользовался ли он хоть раз чертовым сантиметром? Утром поищет. Азирафель явно не был нацелен на измерение ширины плеч. Он заметил бутылки. Ничего не сказал. Свет за окном выбелил занавески. Очередь дошла до спальни. Сдержанным жестом Кроули указал на дверь.       Практически всю комнату занимала широкая кровать. Одну из стен заслонил высокий шкаф. Кого-то угнетала пустота спальни Кроули – он не осуждал. Азирафель уселся на кровать. Провел пальцами по выглаженному утюгом антрацитовому покрывалу. Темнота рисовала округлый силуэт. Кроули приоткрыл окно.       – Располагайся, – он схватил одну из подушек. Одеяло лежало в шкафу.       Запястье обхватила теплая рука. Пульс колотил по чужим пальцам. Светлые глаза блестели любопытством и желанием, повязнувшем в воздухе. Кроули не шевелился. Мизинец нервно дергался, дыхание сбивалось. Азирафель посмотрел иначе. Он жалел – не себя, конечно. Кроули так казалось. Он безумно жаждал жить, но без жалости. Ангел не должен был его жалеть. Не должен был узнать, что Кроули мудак.       Кроули послушно сел рядом. Не слишком близко, чтобы бедра не соприкасались. Азирафель медленно откинулся на спину, стащив из рук Кроули подушку и что-то высматривая на потолке. Потолок Кроули мыл не менее тщательно, чем плиту или раковину в ванной. Ангела беспокоило нечто иное. Вдруг он перевел взгляд на Кроули.       – Воды?       – Это весьма любезно с твоей стороны, но не надо, спасибо.       Едва бы кто-то назвал Кроули любезным. Он мысленно фыркнул.       – Мне не спится, – сказал Азирафель. – Это продолжается несколько месяцев, я точно не помню. К своему стыду, я начал выпивать, чтобы уснуть. Сперва это помогало, но потом я стал точно так же ворочаться без сна – только пьяный.       Бессонница была для Кроули пройденной стадией. Будь он совсем отпетым мерзавцем, посоветовал бы пить больше. Бессонница не выстоит на ринге, если ее валит с ног.       – Ходил к врачу?       – «Проветривайте комнату, гуляйте перед сном, откажитесь от кофе».       – Ублюдки.       Азирафель перекатился на бок. Кроули наклонил к нему голову. Шумел дождь.       – Я не хочу спать, Кроули.       Никакого флирта. Держать свои блядские руки при себе.       Дотронуться до Азирафеля было подобно богохульству, надругательству над статуей в храме. И не в какой-нибудь захудалой церквушке на севере Англии, а в чертовом Соборе Парижской Богоматери – не сгорбленная каменная гаргулья, конечно. Кроули трясся над ним, как над святыней, до смерти боясь совершить ошибку. Нужно было поступить правильно.       Но Кроули был тем еще богохульником.       – Я тоже.       А что он должен был сказать? «Тебе бы сменить врача»? Мысль здравая, но Азирафель не спрашивал совет. Не пойми откуда в пьяной голове выползло изумительное чувство такта. Эмпатия. Его бесило это слово. Не из-за присущего многим в юности напускного цинизма, который Кроули уже перерос, а из-за того, что оно лезло изо всех щелей. Эмпатия, эмпатия, эмпатия.       О чем он думал, соглашаясь поехать в клуб? Вероятно, о том, чтобы напиться вусмерть. Сейчас Кроули думал о дожде, Соборе Парижской Богоматери и прекрасном ангеле, лежавшем на его безупречно заправленных простынях. Вероятно, он сошел с ума.       Кроули протянул руку, словно приглашая на танец. Мизинец задрожал. Азирафель принял приглашение. Он погладил большим пальцем по горячей ладони, и тепло разлилось по каждой клеточке жалкого худого тела.       Ноги сами неслись к краю обрыва и, оттолкнувшись, полетели вниз, в засасывающую бездну, в черную дыру без скафандра. И снова Кроули падал, но на сей раз кожа не лопалась от злого холодного ветра. Она исцелялась, как под толстым слоем целебной мази, раны затягивались, не оставляя рубцы и шрамы.       Азирафель был не кислородным баллоном – он был бескрайним полем, покрытым ярко-зеленой травой. Роса холодила босые ступни. Пальцы неторопливо добежали до напряженных плеч. Над полем разверзлась гроза – та же, что заливала город за окном.       Кроули чувствовал себя худшим человеком на Земле и одновременно благословленным кем-то, в кого он не верил, получившим щедрый подарок, который не заслужил.       – Я должен сказать тебе кое-что.       Темнота замерла на низком старте. Опять Кроули все испортил. Не нужно было ничего говорить.       – Я не уверен, есть ли у меня сантиметр.       Азирафель сперва свел брови к переносице, а затем прыснул смехом и захохотал.       – Я привезу свой, – сказал он.       Кроули с облегчением вздохнул.       Он доверился рукам, оглаживающим грудь, пылающую, как и все его тело до кончиков пальцев. Азирафелю хотелось верить. Ангелы не врут – они сшиты из истины и любви. Осмелев, Кроули подался вперед. Азирафель опустил глаза. Его ресницы дрогнули. Занавески, надувшись от ветра, глухо хлопнули по подоконнику. Губы с трепетом соприкоснулись. Невинные заигрывания переросли в нежный, как едва распустившиеся яблоневые цветы, поцелуй. Азирафель прильнул к Кроули, закидывая ногу на худое бедро и позволяя обернуть себя руками.       Губы двигались плавно, медленно, словно молодая листва на ветру. Кроули выцеловывал мягкую линию челюсти. Азирафель запустил руки под черную футболку. В ответ Кроули потянулся к пуговицам на голубой рубашке, таким крохотным и неповоротливым, что расстегивать приходилось на ощупь. Добравшись до живота, он приноровился. Дело дошло до брюк. Кроули остановился. Он должен был все сделать правильно.       Он сам загнал себя в центр минного поля. Только вместо мин – грабли. Деревянные неотесанные рукояти били по лбу, оставляя занозы. Кроули, нелепо дергаясь, плясал на них, будто несся к воде по раскаленному песку. Азирафель был дорогой, ровной, влажной после дождя. Вряд ли в конце был горшок с золотом, как в ирландских сказках; Кроули верил, что его там не ждали грабли.       – Пожалуйста, – бормотал Азирафель.       А есть ли в Соборе Парижской Богоматери статуи ангелов? Кроули не знал. Он знал, что Азирафелю, несмотря на старания, плохо давался французский.       Брюки сползли с мятой кровати. Кроули не глядя швырнул черную футболку в сторону. Голубая рубашка не полетела вслед за ней – Кроули отточенным броском закинул ее на стул. А затем и очаровательные клетчатые носки. Перекатившись на спину, Кроули уверенно сжал круглые ягодицы и потянулся к тумбе. Пальцы шарили в ящике, хватая все подряд. Азирафель взял дело в свои руки и с первого же раза нащупал тюбик смазки, победно вытащив его, как фокусник – кролика из шляпы, и там же подцепив пачку презервативов. Кроули смотрел на него снизу вверх.       – Ты настоящий ангел.       Азирафель игриво улыбнулся.       Скажи, и я поверю во что угодно.       Кроули ухмыльнулся, но Азирафель тут же сбил ухмылку, пару раз качнув бедрами. Его нисколько не смущал стоявший член, упиравшийся в задницу. Смущение осталось в тесной кабинке лондонского туалета. Худые смазанные пальцы легко проникли в анус. Сероватый свет из-за занавесок очерчивал взмокшие кудри.       Не выдержав, Кроули повалил Азирафеля на спину. Кровь стучала в ушах. Пальцы двигались, губы хаотично скользили по бледному телу. Кроули узнал, что ему нравились поцелуи в живот.       Скажи, что я больше не один.       А еще ему нравилась настойчивость. Кроули смаковал чужое желание, укрывшее тело прохладным одеялом, хранившим запах кондиционера для белья. Азирафель пах свежепостиранным домашним пледом, в который хотелось укутаться с головой. Он заставлял парить под потолком, он заставлял яд, разлитый по венам, выплескиваться наружу – и на него чудом не попадало ни капли. Он превращал омерзение в блаженство.       Кроули поверил в него, в ангела, которого знал всего одну ночь. Он дрейфовал в грязном море и вдруг заметил материк, растянувшийся зеленой полосой вдоль горизонта. Руки гребли сквозь толщу воды, вопреки законам физики становившейся чище ближе к берегу.       Они знали друг друга меньше пяти часов, а Кроули уже засовывал в Азирафеля пальцы, второй рукой с упоением лаская раздвинутые мягкие бедра. Не будь дождя, солнце бы уже выжигало глаза. Кроули намеренно не надел очки в клуб: кто-нибудь обязательно разбил бы темные линзы, Кроули разбил бы кому-нибудь лицо, и вечер был бы испорчен.       Азирафель превращал гнев в покой, в нежность, которой Кроули благоговейно осыпал его. Три пальца скользили по горячим стенкам ануса. Азирафель подался вперед, сильнее открывая шею, и Кроули с голодом набросился на нее, слабо прикусывая и тут же целуя. Вернулся к ключицам, вытянулся и поцеловал припухшие губы.       Он влюбился – стоило признаться в этом хотя бы самому себя. Он влюбился, когда дал прикурить от своей сигареты, смотря прямо в ангельские глаза; он влюбился, когда Азирафель протянул салфетки, чтобы вытереть побелевшее от тошноты лицо; он влюбился, когда бежал под ливнем, сжимая мокрую руку.       Его больше не тошнило.       И Азирафель снова оказался сверху. Судорожно дыша от нетерпения, он направил в себя член рукой и тут же простонал. Он был прекраснее любой статуи ангела, сотворенной самым искусным скульптором мира. Кроули рывком поднял корпус и впился в его губы. Азирафель широко улыбнулся. Пальцы застревали в спутанных дождем кудрях.       Кроули слышал про эффект попутчика, но больше не хотел быть попутчиком. Он хотел выйти с Азирафелем на одной остановке и, как настоящий джентльмен, проводить дома. Вдруг пригласит на чай.       Пьяный секс мог тянуться долго. Азирафель подпрыгивал, едва не соскальзывая с длинного члена, смазано целуя смуглое лицо. Окно распахнулось настежь порывом ветра, но никто из них не мерз. Они прижимались друг к другу горячими мокрыми телами. Кроули ловил каждый его вдох, вскидывал бедра, пока Азирафель не замедлился.       Аккуратно, без резких движений, Кроули уложил его на бок и вошел сзади, обхватывая поперек мягкого живота. Смена позы пришлась Азирафелю по душе, как и поцелуи за ухом, и даже укусы на загривке. Он просил больше, он умолял ускориться. Кроули позволил себе немного подразнить его.       – Знаешь, языком я делаю удивительные вещи.       – Хотел бы я проверить, – сказал Азирафель, оттопырив задницу. – Может, после того как сниму мерки.       Кроули приподнялся на локте. Член выскользнул из Азирафеля.       – Останешься до вечера?       Казалось, голос позорно дрогнул. Азирафель медленно перевернулся, упираясь руками в чужую грудь, с жадностью смотря в карие глаза. Сбившееся с ритма сердце, протаранив грудную клетку, вот-вот запрыгнуло бы в ангельскую ладонь.       – Если ты не возражаешь.       Кроули не посмел бы возразить.       Он толкался в Азирафеля, шлепался яйцами о мокрую задницу и постоянно целовал шею и губы. Из рая его так и не выперли – видимо, у небесной канцелярии нашлись дела поважнее, чем отлавливать одного голого безумца, упивавшегося любовью к ангелу. В конце концов это добродетель.       А Кроули только радовался. Он сходил с ума, перекатывая в голове слова, которые не говорят тем, кого знают всего одну ночь. А он бы сказал.       Азирафель откинул голову, двигаясь в такт Кроули. На улице окончательно рассвело, но облака не пропускали жаркое июньское солнце. Пьяный секс мог тянуться долго.       – Только не останавливайся, умоляю.       – Ни за что на свете, мой ангел.       И Азирафель улыбнулся. Ему понравилось ласковое прозвище. Еще ему нравилось называть Кроули «дорогим» и «моим хорошим», будто они знали друг друга тысячи лет. Кроули готов был плакать от восторга, едва не кончив. Он потянулся к члену Азирафелю, но тот шлепнул его по руке.       Послушно набрав темп, Кроули уткнулся губами в ангельскую щеку. Вцепившись пальцами в рыжий затылок, Азирафель направил его ниже, к ключицам.       – Ты великолепен, мой дорогой.       Скажи это еще раз.       Но Азирафель не мог говорить – он захлебывался стонами, пока наконец не кончил и не обмяк в сильных руках. Он не позволил Кроули выйти. Он шептал лучшее, что Кроули когда-либо слышал, то, о чем он мог только фантазировать. Кроули рухнул на другую сторону кровати. Азирафель заполз к нему под бок.       Тени от занавесок струились по гладкому полу. Кроули прислушивался к чужому дыханию, целуя кудрявую макушку. Азирафель прикрыл глаза. Мягкие пухлые пальцы скользили по плоскому животу. Азирафель прижался ближе.       Они молчали. Кроули порывался ляпнуть какую-нибудь глупость, возможно, опять заговорить про чертов свитер, и задумался. Он ведь даже цвет не выбрал. Конечно, первым на ум пришел черный. Корзина, набитая мотками черной пряжи, навевает тоску. Можно было бы добавить красный, но в красно-черном полосатом свитере Кроули выглядел бы в лучшем случае как Курт Кобейн, а в худшем – как Фредди Крюгер.       А если не черный?       Кроули опустил глаза. Азирафель уснул. Так мирно и спокойно дремал – настоящий ангел. Кроули осторожно поцеловал взмокший лоб. Самому ему спать не хотелось. Кроули лежал в тишине и глупо улыбался, понятия не имея, сколько времени, пока не захотелось курить.       Несколько минут он кропотливо вытаскивал руку из-под спящего Азирафеля. Кроули поплотнее укрыл драгоценного ангела одеялом. Он сел на край кровати. Азирафель заворочался, тихо посапывая. Поднялся ветер. Занавеска пощекотала ногу.       У Кроули не было не малейшего желания идти на балкон – перед этим доставать швабру и протирать забрызганный дождем пол. Натянув боксеры и захватив сигареты из джинсов, он прокрался на кухню. Прохладный воздух покалывал босые ступни. Кроули взглянул на чайник. В другой раз. Немытая посуда поблескивала презрением. Кроули всеми силами старался не греметь.       Он закрутил кран и вытянул из пачки предпоследнюю сигарету, дальновидно оставив одну на утро. День, вернее – раньше полудня Кроули не проснется.       Зажигалка заела. Кроули растер ее ладонями. И все равно она упрямо отказывалась высекать огонь. Большой палец почернел.       – Блять.       Он вынул сигарету изо рта. Еще раз взглянул на чайник. Можно было поджечь над плитой. Не опалить бы лицо и волосы.       На голое плечо легла мягкая ладонь. Кроули резко развернулся. Азирафель протянул желтую зажигалку и улыбнулся.       – Только сейчас про нее вспомнил.       Кроули сжал пальцы на плече.       – Спасибо, я верну.       – Оставь себе, я все равно не курю.       Ангел поцеловал его в висок. Пальцы соскользнули с плеча. Бледная, ссутулившаяся от усталости спина с глухими шагами растворилась в темном коридоре. Кроули представил, как Азирафель залезает обратно к нему в кровать и кутается в одеяло. Щелкнула желтая зажигалка.       Черную полосу Кроули начертил собственными руками, а банку белой краски продал вместе с несчастным тостером. Азирафель, милый и щедрый Азирафель принес новую. Кроули вскрыл металлическую крышку, и вместе они разрисовали поле, пахнущее свежестью. Свитер должен быть зеленым.       В окно ударил ветер. Кроули выпустил дым. Он больше не падал. Дождь кончился.