Пробуждение в Тени

      Королевство Васпирн, словно обширный, изумрудный ковер, расстилалось под необъятным куполом небес. Здесь не было горных хребтов, чьи вершины цеплялись за облака. Лишь бескрайние, плоские равнины, уходящие за горизонт, где небосвод, меняя оттенки от блекло-голубого у кромки земли до глубокого, насыщенного индиго прямо над головой, казалось, сливался с миром в единой, мягкой, но величественной линии. В этом просторе, восемь лет назад, в далеке от самого королевства, возвышался Дворец Эрнмор — архитектурное воплощение черной готики, которое было одновременно величественным, устрашающим и завораживающим.       Его массивные, базальтовые стены, отливающие угольно-черным глянцем в свете дня и становящиеся почти невидимыми в ночной тени, казалось, впитали в себя всю строгость и неприступность времени. Остроконечные башни дворца, словно иглы, пронзали небо, их темные шпили устремлялись ввысь, теряясь в бесконечности, демонстрируя стремление к небесному и возвышенному. На каждом уровне этих башен, в специально высеченных нишах, стояли небольшие, но невероятно выразительные скульптуры, высеченные из того же черного камня. Они изображали застывших в вечном движении грифонов с распахнутыми крыльями, чьи когтистые лапы были готовы к нападению; химер с искаженными лицами, словно замерших в немом крике; и ангелов с заостренными, почти демоническими крыльями, чьи лица были искажены не то скорбью, не то вечным ожиданием, их глаза, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. Строгие, темные вертикальные колонны, поднимающиеся от массивного, неприступного основания, тянулись кверху, подчеркивая вертикальность и устремленность ввысь. Даже заострённые кверху окна, похожие на вытянутые глаза, были направлены в небо, создавая ощущение, что само здание не смотрит на землю, а сосредоточено на чем-то запредельном. Все это, от каждого резного камня до каждой башни, говорило о непреклонном стремлении к некой высшей, недостижимой истине, к духовной доминанте над земным. Архитекторы, создававшие его, явно стремились выразить нечто божественное, нечто, что превосходит человеческое понимание.       Но обычные люди, живущие за массивными, коваными воротами дворца, окутанными вечным слоем пыли и безразличия, так бы не сказали. Для них эти угрюмые, черные стены были символом отчужденности, непреодолимой преграды между их повседневными невзгодами и роскошью, что царила внутри. Дворец казался им холодным, бездушным гигантом, который лишь давил своим присутствием. Ведь там обстоятельства складывались намного хуже: бедность, хронические болезни, изнурительный, монотонный труд и постоянное, гнетущее чувство безысходности были их неразлучными спутниками.       Сегодняшний вечер, однако, был исключительным моментом. Двенадцатое апреля, седьмая годовщина свадьбы королевы Эрики и короля Грэйса. Дворец, обычно неприступный и мрачный, на один-единственный вечер распахнул свои ворота, чтобы отпраздновать это событие. Не только знатные гости, чьи родословные уходили в глубину веков, но и простой народ был допущен к празднествам, хоть и за пределами дворцовых стен, словно им было позволено лишь мельком взглянуть на чужое счастье.       На широких площадях, вымощенных крупным, грубо обтесанным камнем, что примыкали к главной, пыльной дороге, ведущей к парадным воротам, царило небывалое оживление. Сотни людей, жители близлежащих окрестностей, затерянных в равнинах деревень, собрались, чтобы увидеть отблески королевского величия, почувствовать себя частью чего-то большого и значимого. Воздух был наполнен множеством ароматов, которые смешивались с густым запахом растопленного воска от тысяч свечей и факелов. Играли менестрели, их лютни и флейты создавали живую, веселую, но простую мелодию, под которую, не стесняясь, кружились пары. Дети, с радостными, пронзительными криками, бегали между взрослыми, играя в догонялки, их смех, звонкий и беззаботный, разносился по площади, растворяясь в ночном воздухе. Купцы, воспользовавшись случаем, выставили свои товары на временные прилавки, предлагая простые сладости, незатейливые безделушки, вырезанные из дерева и сувениры. Здесь, за пределами дворцовых стен, среди простого люда, царила атмосфера чистого, незамутненного веселья, простого, но искреннего, которое, казалось, не могло быть испорчено ничем. Люди поднимали деревянные кружки с сидром и пивом, их лица были освещены радостными улыбками, а глаза светились восторгом, когда вдали, в мерцающем свете факелов, мелькал силуэт, напоминающий члена королевской стражи – знак того, что их защищают. Это был их праздник, их момент забвения.       Внутри дворцовых стен, в Большом Бальном Зале, царила совершенно иная атмосфера – более изысканная, более утонченная, но не менее живая. Это был мир, сотканный из блеска и роскоши. Тысячи свечей в массивных, кованых канделябрах, украшенных тончайшими золотыми завитками, и хрустальные люстры, свисающие с высоких, расписанных фресками потолков, заливали зал ослепительным, мерцающим светом, который отражался в каждой грани, каждом кристалле. Золотые и серебряные нити, вплетенные в тяжелые, бархатные гобелены на стенах, тускло поблескивали, отражая это сияние, создавая ощущение волшебства. Пол из полированного черного мрамора был так тщательно натерт, что отражал танцующие пары, словно в зеркале, создавая иллюзию бесконечного, двойного пространства, уходящего в никуда.       Шикарно одетые гости кружились в вальсе, их движения были плавными и грациозными, под звуки королевского оркестра, чья музыка была гораздо сложнее и гармоничнее, чем незатейливые мелодии менестрелей снаружи. Звучали скрипки, виолончели, флейты, создавая симфонию изящества и торжества. Женщины, словно райские птицы, порхали по залу в струящихся шелковых, атласных и парчовых платьях самых смелых и ярких оттенков: глубокого сапфирового, сверкающего изумрудно-зеленого, насыщенного пурпурно-королевского, кроваво-красного. Каждое платье было произведением искусства, украшенное тончайшим кружевом ручной работы, вышивкой золотыми нитями и россыпью драгоценных камней, которые вспыхивали при каждом движении. Их прически были сложными, но элегантными, украшены живыми цветами, крошечными, искрящимися диадемами с бриллиантами и россыпью жемчуга, а на шеях и запястьях сияли массивные ожерелья и браслеты, каждая драгоценность из которых стоила целое состояние. Мужчины, в строгих, но элегантных камзолах из тончайшего бархата и сукна, расшитых золотом и серебром, с белоснежными кружевными жабо и шелковыми чулками, двигались с достоинством и уверенностью, их движения были отточены придворным этикетом. Воздух был пропитан тяжелыми, дурманящими ароматами дорогих духов, смешанными с запахом свежих цветочных композиций, расставленных по всему залу, и легкого, бодрящего запаха шампанского, пузырьки которого весело лопались в хрустальных бокалах. Лоббисты, придворные дамы, старые генералы с орденами на груди, молодые, амбициозные офицеры – все смешались в едином потоке роскоши, веселья и светских бесед. Это был праздник, созданный для того, чтобы очаровывать, заставлять забыть обо всем на свете.       Среди этого блеска, словно жемчужина в короне, сияла королева Эрика. Ее, несомненно, считали самой красивой королевой. Ее белоснежные волосы, цвета первого снега, ниспадали до самой талии, уложенные в сложные, но естественные локоны, которые тускло мерцали в свете канделябров, создавая вокруг ее головы подобие нимба. Ее янтарные глаза, глубокие и выразительные, излучали невообразимое тепло и доброту, а легкая, искренняя улыбка не сходила с ее лица, очаровывая каждого, кто с ней говорил, заставляя собеседника чувствовать себя особенным. Она была облачена в платье из серебристого шелка, которое струилось по ее фигуре, словно жидкое серебро, украшенное тончайшим кружевом и вышивкой, напоминающей замерзшие узоры на стекле, что делало ее похожей на снежную королеву, но с живым, теплым сердцем. Ее все очень любили, не только за ее внешнюю красоту, но и за ее мягкость, искреннее сострадание и безграничную заботу о своих подданных. Она была лучезарна, словно воплощение Света в этом мрачном, готическом дворце, живое доказательство того, что даже в темных стенах может обитать чистота.       — Зал просто великолепен! Эти гирлянды из лунных орхидей — настоящее произведение искусства! — прыснула молодая девушка, зайдя в зал.       — Да, оформление бала поистине восхитительно, — согласился мужчина в элегантном камзоле, который провел девушку под руку в помещение.       — Музыка тоже превосходна. Маэстро Антонио, как всегда, на высоте, — добавила дама в роскошном платье, тихо подойдя к только зашедшей паре.       — Ох, дорогуша! — воскликнула та девушка. — Как же я Вас давно не видала!       — Разделяю с Вами ваш восторг, милая!       — Только король Грэйс, кажется, не разделяет его. Где он вообще? — спросил мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, оглядываясь по сторонам.       — Кажется, я видела его раньше в компании посла Мистерии. Вероятно, обсуждают важные государственные дела, — предположила женщина средних лет с горделивой осанкой, пригубив красного вина.       — Бедная королева Эрика! Стоит совсем одна. В такой важный для них обоих день, — молодая девушка с сочувствием посмотрела на королеву.       — Да, это действительно печально. Впрочем, быть королевой — нелегкая задача. Долг превыше всего, — заметил ее кавалер, вздохнув.       — Все равно как-то непочтительно с его стороны оставлять её одну на годовщину их свадьбы, — прошептала она.       — Возможно, у него действительно неотложные дела. Не будем делать поспешных выводов, — примирительно произнесла дама, — давайте же веселиться!       Эрика, уже давно забыв о причине своей грусти, проводила время в компании своих давних светских подруг. Она, продолжая смеяться, рассказывала какую-то забавную историю и вдруг почувствовала легкий, неприятный холодок, пробежавший по ее спине, словно невидимые пальцы коснулись ее позвоночника. Интуиция, присущая женщинам, особенно тем, кто живет при дворе, где каждое движение и взгляд имеют значение, мгновенно подсказала ей, что за ней наблюдают, и этот взгляд был недружелюбным. Она медленно подняла голову, ее белоснежные локоны чуть колыхнулись, и ее янтарные глаза, полные прежнего веселья, встретились с черными, пронзительными глазами Грэйса, который стоял высоко на ступеньках, где-то в тени. В этот момент звонкий, мелодичный смех оборвался и превратился в едва слышный выдох. Улыбка на ее лице медленно угасла. Легкое, непринужденное веселье мгновенно исчезло, испарилось, и она немного замкнулась в себе, ее осанка стала чуть более скованной, а движения — менее свободными, почти механическими.       — ...и вот, представляете, — королева старалась говорить живо и весело, — герцог, весь красный, пытается вытащить своего любимого мопса, Фифи, из огромного, трехъярусного торта, украшенного сахарными розами и марципановыми ангелочками! — она нервно хихикнула, теребя кружева на манжете. — Фифи, естественно, не желает покидать такой райский уголок, весь в креме и глазури, и начинает рыть там еще усерднее, разбрасывая вокруг куски бисквита и облизывая морду с таким видом, будто он попал на самый изысканный банкет в своей собачьей жизни! Герцог же, пытаясь ухватить его за холку, теряет равновесие — и... — Эрика сделала драматическую паузу, — падает прямо в торт! Лицом вниз! Представляете картину?       Леди Анна и леди Виктория залились смехом, держась друг за друга.       — О, божечки! — леди Анна просто захлебывалась от смеха. — Бедный герцог!       — А Фифи? — леди Виктория вытирала слезы смеха. — Он продолжал есть торт?       — Конечно! — подхватила леди Анна. — Такой шанс упускать!       В этот момент Эрика, поймав паузу в их восторженном обсуждении, незаметно отступила назад, растворяясь в толпе танцующих пар. Ее взгляд оставался отстраненным, а внутри все еще клубилось неприятное ощущение тревоги.       — А помнишь, как на прошлом балу... — начала леди Анна, поворачиваясь к Эрике.       — А куда это она пропала? — спросила леди Виктория, оглядываясь по сторонам.       Они еще несколько секунд смотрели друг на друга с недоумением, прежде чем вернуться к обсуждению забавного инцидента с герцогом и его мопсом.       Высоко над залом, теперь на одном из балконов, выходящих прямо в Бальный Зал, как невидимый надзиратель, стоял король Грэйс. Ему было пятьдесят пять лет. Его волосы были темными, цвета воронова крыла, но на висках уже пробивалась еле заметная седина, тонкие серебряные нити, придававшая ему еще большую солидность и внушительность. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но это были морщины не от старости, а от постоянного напряжения. Его глаза постоянно сканировали зал, оценивая, контролируя, анализируя. Он был властным человеком, привыкшим к абсолютному подчинению, и его присутствие, даже на расстоянии, ощущалось как невидимое, но ощутимое давление, словно воздух вокруг него становился плотнее. Грэйс, опираясь на резные, холодные перила из черного мрамора, рассматривал зал, в котором другие веселились. Но он наблюдал за ней, за ее эмоциями и действиями, после того, как она заметила его. Он смотрел на то, как королева пытается уйти из Бального Зала на улицу, и в его взгляде читалось нечто, что было лишено тепла, что-то слишком пристальное, слишком контролирующее.       Время шло, и часы на главной, самой высокой башне дворца медленно, но неумолимо приближались к полуночи. Их бой, низкий и гулкий, разнесся по всему королевству, возвещая о приближении нового дня. Бал, столь роскошный и пышный, подходил к своему завершению. Музыка королевского оркестра становилась тише, переходя на более спокойные, прощальные мелодии, а гости постепенно начинали прощаться. Дворецкие, одетые в строгие, безупречные ливреи, и гвардейцы, стоящие у дверей с вытянутыми по стойке смирно фигурами, с безупречной вежливостью и отточенными движениями провожали каждую пару к их роскошным экипажам, украшенным золотыми вензелями, и сверкающим, полированным машинам, каждая из которых была произведением инженерного искусства, символом статуса и несметного богатства. Двигатели тихо урчали, словно сытые хищники, готовые увезти своих хозяев в ночные просторы, в их уединенные поместья.       Эрика, следуя придворному этикету, стояла у выхода, ее улыбка была теперь дежурной, вежливой, но не такой искренней, как в начале вечера. Она обменивалась любезностями, легкими, едва ощутимыми поцелуями в щеку, прощальными рукопожатиями. Каждое слово давалось ей с трудом, она чувствовала усталость. Но каждая минута, проведенная ею на выходе, была для нее спасением, отсрочкой неизбежного. Королева вышла на улицу вслед за последней парой гостей, словно сама провожая их до машин, лишь бы не идти в покои к своему супругу. Она бросила быстрый взгляд на темное, уходящее ввысь здание дворца, и его черные стены казались еще более зловещими под лунным светом.

***

      Ночь опустилась на Васпирн, окутав королевство в бархатную, непроглядную тьму, лишь изредка пронизываемую светом далеких, мерцающих звезд, рассыпанных по небосклону, и редких, тусклых фонарей, расставленных вдоль дорог. За массивными готическими стенами Дворца Эрнмор, в тихом, уединенном уголке внутреннего сада, произошло нечто, что в обычное время привлекло бы внимание ученых и ботаников со всего королевства, но в суматохе королевского бала, в вихре роскоши и веселья, осталось совершенно незамеченным. Желтая глициния, обычно распускающаяся лишь к концу мая, уже окутала своими душистыми каскадами старую беседку. Длинные, свисающие кисти, усыпанные мелкими, ярко-желтыми цветами, казались почти неестественными в тусклом свете апрельской ночи. Густой, сладкий аромат, характерный для этого благородного растения, висел в воздухе, слишком тяжелый и насыщенный для этого времени года. Такое раннее цветение глицинии было необычным, ведь обычно она ждала установившегося тепла, когда даже ночи наполняются мягкостью настоящей весны.       Высоко над садом, на одном из открытых балконов дворца, который выходил прямо на улицу и открывал вид на ту самую аномальную глицинию, стоял маленький мальчик. Его хрупкая, почти эфемерная фигурка казалась совсем крошечной на фоне массивных, темных колонн и заостренных окон дворца. Его белые волосы были очень тонкими и легкими, и они то и дело облепливали его бледное лицо из-за легкого ночного ветра, что доносился с улицы, заставляя его ежиться от прохлады. Под его большими, широко распахнутыми, любопытными глазами виднелись еле перекрытые синяки – тонкие, темные полукруги, следы хронического недосыпания, частых ночных кошмаров. Его глаза были наполнены детской непосредственностью, но в их глубине уже читалась какая-то необъяснимая грусть, не характерная для его нежного возраста, словно он уже познал что-то, что взрослые предпочитают не замечать. Он стоял, облокотившись на холодные перила, и смотрел на глицинию. Для него, ребенка, это был не просто дерево. Он чувствовал его, он видел в нем что-то особенное, что-то, что светилось в ночной тьме ярче тысячи звезд, притягивая его взгляд, словно маяк. Он стоял, завороженный его преждевременной, мистической красотой, вдыхая его густой, дурманящий аромат, который казался почти неестественным. Тишину, нарушаемую лишь шелестом ветра, который гулял по пустынным коридорам, и далекими, едва различимыми звуками угасающего бала, что доносились из глубины дворца, нарушил мягкий, почти бесшумный шорох. К нему зашел дворецкий. Это был мужчина средних лет, с безупречной осанкой, одетой в безупречную, черную ливрею с золотыми пуговицами. Его лицо было бледным и строгим, без единой лишней эмоции, словно маска, а движения были столь же тихими и отточенными, как у тени, скользящей по полу. Он всегда появлялся словно из ниоткуда, беззвучно, что часто пугало мальчика, заставляя его вздрагивать.       — Вам бы уже пора отправиться в свои покои, мой юный господин, — произнес дворецкий, его голос был тих и ровен, лишен всякой интонации, словно говорил не человек, а бездушный механизм, запрограммированный на однотонность. Он стоял чуть поодаль, сохраняя уважительную дистанцию. — Ваш отец будет ругать Вас за поздние прогулки по дворцу. Вам необходимо отдохнуть перед завтрашним днем.       Мальчик медленно повернул голову, его белоснежные волосы снова облепили его лицо из-за ветра, тонкие пряди прилипли к щекам и лбу, слегка холодя кожу. Он поежился, ощутив холодный порыв, и медленно убрал волосы пальцами, которые были холодными на ощупь. Его глаза, наполненные еще не угасшим любопытством, уставились на собеседника, который уже исчез так же бесшумно, как и появился. Не было слышно шагов, ни скрипа двери — просто в одно мгновение он стоял там, а в следующее — его уже не было, словно его и не существовало, лишь легкое эхо его слов осталось в воздухе. Малыш тяжело вздохнул и вновь уставился на древо. Он шмыгнул носом, от холода или от нахлынувшей грусти, и вдруг на него резко легло что-то теплое и тяжелое, укутав его полностью. Это было мягкое, шерстяное пальто.       — Гостей уже проводили, — раздался глубокий, будто эхо доходило до мальчика. Это был уже не дворецкий.       Мальчик резко поднял голову, его глаза расширились от удивления, а затем и от радости. Рядом с ним стоял другой мальчик, чуть постарше. Его лицо было невероятно бледным, почти бесцветным, что в контрасте с его бледно-фиолетовыми, глубоко посаженными глазами и темными, как смоль, волосами создавало впечатление, что он похож на трупа. Под глазами у него были отчетливые, глубокие синяки, еще более выраженные, чем у малыша, а губы были синими. А на шее виднелся след от веревки…       — Тебе пора идти в покои, — продолжил старший мальчик. Он аккуратно застегнул пуговицу на пальто малыша, чтобы тот не мерз, его пальцы были прохладными. — Она скоро придет читать сказку. Если ты не ляжешь, Она будет волноваться.       Маленький мальчик почувствовал волну тепла. Мысль о Ней, о Ее мягком голосе, читающем сказку, которая всегда успокаивала его, мгновенно прогнала остатки грусти и холода. Его сердце наполнилось нетерпеливым ожиданием, почти детским восторгом.       Но вдруг, словно гром среди ясного неба, пронзительный, истошный женский крик разорвал ночную тишину. Он был пронзительным, полным боли, ужаса и отчаяния. Крик пронесся по тихим коридорам дворца, отразился от готических сводов, которые, казалось, поглотили его эхо, и замер в воздухе, оставив за собой звенящую, мертвую тишину, которая была еще страшнее, чем сам крик. Мальчики впали в ступор, а глаза округлились от внезапного, ледяного ужаса. Пальто, которое старший мальчик только что застегнул, словно под воздействием невидимой силы, сползло с плеч малыша, упав на пол с легким шорохом, и его моментально охватил холод.       — Ты слышал это? — прошептал старший мальчик.       Маленький мальчик, несмотря на пронзительный ужас, что сковал его, словно ледяные путы, почувствовал внезапный, инстинктивный прилив отчаяния. Этот крик был слишком знакомым. «Может это Она?» — пронеслось в его голове, и эта мысль, словно огненный бич, прогнала остатки оцепенения. Страх за Неё, за ее безопасность, был сильнее любого другого страха, сильнее даже липкого ужаса, который сковал его тело. Он должен был убедиться, что все в порядке.       Не раздумывая ни секунды, маленький мальчик сорвался с места. Его маленькие ножки понесли его по темным, извилистым коридорам дворца. Он бежал сломя голову. Его шаги гулко отдавались в тишине, разрывая ее, создавая эхо, которое преследовало его. Он несся вперед, не разбирая дороги, повинуясь лишь одному инстинкту – добраться до источника крика.       Он сбивал с ног слуг, которые, уставшие после долгого дня, медленно брели по коридорам, отправляясь спать. Некоторые из них сонно вскрикивали, другие, в полутьме, едва успевали отскочить в сторону, их лица выражали сначала недоумение, а потом – испуг, когда они понимали, что пронесся маленький мальчик, и что он явно куда-то очень спешит, его маленький силуэт таял вдали. Мальчик не обращал на них внимания, его цель была единственной и всепоглощающей, он не чувствовал усталости, только отчаянную потребность двигаться вперед.       Малыш завернул за последний поворот, его ноги чуть поскользнулись на полированном полу, и перед ним предстал короткий, но широкий проход, ведущий к двум массивным, богато украшенным дверям. Они вели в покои королевской пары. И они были распахнуты настежь, открывая взору темное, безмолвное пространство за ними, словно приглашая войти в бездну. В этот момент его окутал жуткий, липкий страх, словно густая, холодная паутина, которая мгновенно опутала его тело, каждую конечность, из которой он уже не выберется. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим, отчаянным стуком в ушах. Воздух вокруг него, казалось, стал гуще, тяжелее, пропитанным запахом озона и чем-то металлическим, почти кровавым, что проникало в его легкие. Ощущение было таким, словно он попал в ловушку, и стены сжимаются вокруг него, угрожая раздавить. В его горле пересохло, а дыхание сбилось, превратившись в короткие, прерывистые всхлипы.       Перед глазами проносились самые ужасные картины. Он думал о плохом, о самом худшем, что могло случиться, его детский разум, неспособный вместить такой ужас, пытался найти выход.       Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь успокоиться, собрать мысли воедино, отбросить навязчивые образы. Его маленькие кулачки сжались, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли, лишь холод. Он поднял дрожащую руку и медленно, неуверенно, с огромным усилием, потянулся к распахнутым дверям. Он сделал маленький, почти незаметный шаг, затем еще один, так и подошел к самому порогу, чувствуя, как холодный воздух изнутри покоев обволакивает его, неся с собой едва уловимый, но отчетливый, ужасный запах. Запах, который он никогда не забудет, запах, который навсегда отпечатается в его сознании.       Медленно, переборов себя, словно преодолевая невидимый, но осязаемый барьер, он наклонился и заглянул вовнутрь. То, что он увидел, навсегда запечаталось в его памяти, разрушив мир его детства на тысячи осколков, словно хрупкое стекло. Покои королевской пары были погружены в полумрак, созданный зловещей тенью. Свечи из коридора лишь частично освещали их, оставляя большую часть комнаты в глубокой, угрожающей тени. По центру, на полу, лежала фигура. Фигура, которую он знал так хорошо, которую любил всем сердцем. Королева Эрика. Ее белоснежные волосы, цвета первого снега были раскинуты по полированному мраморному полу, их чистота была испачкана чем-то темным и липким. Ее серебристое платье, в котором она блистала на балу, теперь было изодрано.       Но самое страшное… ее голова. Она лежала отдельно от тела, в нескольких футах от него, словно чудовищный, неподвижный артефакт. Ее янтарные глаза, широко распахнутые в безмолвном ужасе, уставились в высокий, расписанный фресками потолок, не видя ничего, их блеск был погасшим. А вокруг ее обезглавленного тела растекалась темная лужа крови.       — Мама! — Этот крик был не просто словом; это был пронзительный вопль боли, отчаяния, ужаса и безграничного горя. Он пронесся по всему зданию дворца и отразился от готических сводов, преодолев толстые стены…       Под окнами дворца, где только что разыгралась трагедия, аномально расцветшая желтая глициния начала стремительно увядать. Длинные, тяжелые кисти, еще несколько минут назад пышно струившиеся вниз золотистым водопадом, потемнели, словно опаленные невидимым пламенем. Ярко-желтые лепестки, миг назад сиявшие в ночном воздухе, свернулись и побурели по краям, словно тронутые морозом. Густой, сладкий аромат, наполнявший сад всего несколько мгновений назад, исчез, сменившись едва уловимым, горьким запахом разложения. Цветение глицинии, казавшееся чудом, теперь превратилось в зловещее предзнаменование, молчаливое свидетельство ужаса, происшедшего внутри дворцовых стен. Словно сама природа отреагировала на смерть королевы, оплакивая её увядающими цветами.

***

      8 лет спустя.       Воздух в маленькой, но уютной квартире был еще прохладным, настоянным на запахах утренней свежести, чуть подгоревших тостов и крепкого кофе, что доносился из кухни. Утреннее солнце Арадона, пробиваясь сквозь легкие занавески на окне, оставляло на вытертом, но чистом деревянном полу причудливые узоры. В полумраке комнаты, под мягким одеялом, лежал парень, который блаженно потягивался, его тело еще не до конца сбросило оковы сна, погруженное в приятное, почти невесомое состояние дремоты. Ему снилось что-то легкое и беззаботное, какой-то бессвязный, но приятный образ.       Внезапно, мягкий, но настойчивый голос нарушил его утренний покой.       — Микаэль, дорогой? Ты снова проспал, солнышко. Завтрак уже остыл.       Это была его мама. Ее голос, нежный, но с едва уловимой ноткой привычной усталости и легкого веселья, донесся откуда-то из-за двери. Микаэль застонал, протянул руку и нащупал лежащий рядом на тумбочке смартфон. Его пальцы, чуть сонные и неуклюжие, нащупали кнопку разблокировки, и экран вспыхнул, ослепляя глаза ярким светом. Время на дисплее заставило его сердце пропустить удар. 8:30. Уроки начнутся в 8:45. Глаза Микаэля, разноцветные, словно кусочки янтаря и горящего угля — левый, глубокий, красновато-карий, а правый, светлый, янтарный, — мгновенно распахнулись. В них отразился неконтролируемый всплеск тревоги. Он резко, почти подпрыгнул, сбрасывая с себя одеяло. Холодный утренний воздух тут же обнял его, заставляя поёжиться. Его крашеные каштановые волосы, сквозь которые уже начинали пробиваться его истинные, ослепительно-белые пряди, растрепались во все стороны, превратившись в воронье гнездо.       — Опять проспал, — сказал Микаэль с тревогой. Он резко потер лицо ладонями, пытаясь отогнать остатки сна.       Его мама, подойдя к окну, открыла шторы, запустив больше света в комнату. Высокая, стройная женщина с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, и теплыми, искрящимися карими глазами. На ее лице играла легкая, понимающая улыбка, в которой читалась смесь умиления и легкой, привычной досады. Она была одета в домашний халат, но даже в нем чувствовалась ее внутренняя грация.       — Я знаю, дорогой, — произнесла она. Ее взгляд скользнул по его растрепанной голове, — я даже вижу. Но не волнуйся так сильно. Это можно исправить. Просто тебе нужна новая хорошая отмазка. Чтобы учителя опять не начали свои долгие нотации о пунктуальности.       Микаэль посмотрел на нее с выражением мольбы.       — Отмазка? Какая? Они уже знают все мои старые. Я чувствую, что директор уже готов меня лично встречать у ворот каждый день.       Мама улыбнулась шире, ее глаза заискрились озорством. Она подошла ближе к кровати и нагнулась.       — Хм… — она задумчиво приложила палец к подбородку, словно размышляя над сложной философской проблемой, — как насчет того, что наш сосед, старик Мэттью, потерял свою любимую кошку? И ты отправился на ее поиски. А кошка, как назло, решила забраться на дерево, и ты потратил два часа, чтобы ее спустить и привести обратно. Спаситель, практически.       Микаэль слушал, и поначалу его брови были нахмурены, но затем на его лице медленно начала появляться улыбка. Идея была достаточно абсурдной, чтобы быть правдоподобной для некоторых учителей, но достаточно героической, чтобы вызвать снисхождение.       — Кошка? Мама, у старика Мэттью нет кошки,— он прыснул со смеху, — его домашние животные — это банки темного не фильтрованного.       — А им об этом знать необязательно, солнышко, — мама подмигнула ему, улыбнувшись, ее взгляд был полон тайного сговора. — Главное — уверенность в голосе. А теперь — бегом. Завтрак остывает, а я жду тебя на кухне.       С этими словами она развернулась и, легко покачивая бедрами, вышла из комнаты, оставляя Микаэля наедине с его пробудившимся сознанием и необходимостью срочно собираться.       Микаэль, ощущая прилив энергии от внезапного подъема и забавной истории, начал метаться по комнате. Он быстро натянул свои черные брюки, затем схватил с кресла чистую, выглаженную белую рубашку. Он нашел свежие носки. Одевшись, он метнулся в ванную комнату.       В ванной было еще прохладнее. Микаэль быстро включил кран, и холодная вода хлынула в раковину. Он плеснул ее себе на лицо, ощущая, как ледяные брызги мгновенно прогоняют остатки сонливости, заставляя кожу покалывать. Парень посмотрел в зеркало. Его растрепанные волосы, его разноцветные глаза, его чуть опухшее от сна лицо. В его взгляде отразилась легкая досада и предвкушение предстоящих неприятностей. Опять к директору. Эта мысль, словно тяжелый камень, упала на него. Директор Холл был человеком старой закалки, строгим, но справедливым. И его терпение, казалось, иссякало с каждым опозданием Микаэля. Или уже иссякло. Микаэль представил его суровое лицо, сложенные на груди руки и долгие, тягучие нотации о дисциплине и ответственности. Он усмехнулся. Кошка. Это должно сработать. В его душе зародилось легкое озорство, смешанное с надеждой.       Умывшись и расчесав волосы (насколько это было возможно), он быстрым шагом направился на кухню.       Кухня была самым светлым и уютным местом в их небольшой квартире. Утреннее солнце заливало ее через широкое окно, окрашивая стены в мягкие золотистые тона. На небольшом деревянном столе уже стоял завтрак: тарелка с золотистыми тостами, варенье в маленькой глиняной баночке, свежесваренный кофе в большой кружке и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Его мама стояла у стены, напротив стола, где висело большое, старомодное зеркало в деревянной раме. Она держала телефон плечом, прижав его к уху, свободной рукой аккуратно подводила губы ярко-красной помадой, глядя на свое отражение.       — Да, дорогая, конечно, — говорила мама, — подвезу тебя, никаких проблем. Главное, чтобы ты успела до начала совещания. А потом я поеду по своим делам в кафе. Обязательно. Мы не виделись целую вечность!       Микаэль сел за стол, взял тост и начал неторопливо есть, слушая обрывки разговора. Он чувствовал легкую досаду, но и привычную к этому ситуацию. Мама всегда была очень занята, ее расписание было плотным. Она является владелицей кафе, которое досталось ей от ее уже покойной тетушки.       — Хорошо, тогда минут через тридцать буду у тебя, — произнесла мама, закончив красить губы и отстранившись от зеркала, чтобы оценить результат. Она кивнула своему отражению, довольная. Затем она коротко, но тепло попрощалась с подругой. — Все, дорогая, до встречи. Целую!       Она нажала кнопку отбоя на телефоне и положила его на стол. Затем, повернувшись к Микаэлю, она наконец заметила его осуждающий взгляд.       — О, Микаэль! Ты уже здесь! Почему так тихо? — Она улыбнулась, но в ее улыбке уже читалась легкая неловкость.       Микаэль медленно прожевал тост.       — Мама, ты же обещала меня сегодня подвезти, — произнес он, его голос был лишен всякого упрека, лишь констатация факта, — я же специально вчера спрашивал. И ты сказала «да».       Лицо мамы мгновенно приняло виноватое выражение. Она подошла к столу, оперлась на него руками и с выражением искреннего раскаяния посмотрела на него своими большими, карими глазами.       — Ох, Микаэль, дорогой мой, — она вздохнула, — я совсем забыла. Правда. Это моя вина. Мы вчера так поздно договорились с Эммой, а она живет совсем в другой стороне… И я никак не могу ее подвести, это очень важная встреча для нее. Прости меня, пожалуйста. Я ужасная мама.       Она протянула к нему руки, и Микаэль почувствовал, как его досада мгновенно улетучивается, уступая место теплу и пониманию. Он знал, что она не лжет, что она действительно забыла, и что ей было по-настоящему жаль.       — Но! — воскликнула она и быстро присела на корточки рядом с его стулом. — Я знаю, как это исправить. Давай я тебя завтра подвезу? И это будет мое самое железное обещание! Если я не сдержу его, если вдруг опять забуду, то я возьму что-нибудь самое вкусное из кафе тебе. Что ты хочешь? Твой любимый шоколадный фондан? Или тот яблочный пирог с корицей?       Она протянула к нему руку, раскрытую ладонью вверх, для заключения договора. Ее взгляд был полон искренности, а улыбка – тепла и обещания. Микаэль, глядя на ее лицо и руку, почувствовал, как его сердце наполняется нежностью. Это был ее способ показать, как она его любит, как дорожит. Предложение было заманчивым, а шоколадный фондан, который она иногда привозила, был божественным.       Он усмехнулся, его янтарный глаз заблестел.       — Шоколадный фондан, — сказал он, его голос был полон предвкушения. Он протянул свою ладонь и крепко пожал ее руку. — Договорились. И никаких отговорок!       Мама рассмеялась.       — Никаких отговорок! Честное слово.       Микаэль доел свой завтрак, наслаждаясь каждым кусочком. Чувство вины ушло, оставив за собой лишь тепло и предвкушение любимого десерта. Он быстро встал из-за стола, отнес грязную тарелку в раковину. Затем направился в свою комнату, чтобы взять портфель. Он набросил на плечи свой рюкзак, проверил, чтобы все учебники были на месте, и убедился, что ключи лежат в кармане. Затем он подошел к входной двери, надел олимпийку и наклонился, чтобы обуться.       Мама уже стояла там, ожидая его, ее глаза были полны нежности. Она поправила воротник его олимпийки.       — У тебя все есть? Ничего не забыл?       Микаэль кивнул.       — Все в порядке, мам.       Она обняла его, ее объятия были крепкими и теплыми, полными материнской любви. Он уткнулся носом в ее плечо, вдыхая знакомый запах ее духов.       — Хорошего дня, солнышко, — прошептала она, ее голос был мягок, но затем, отстранившись и посмотрев ему прямо в глаза, она добавила, ее взгляд вновь стал озорным, — и не забудь про кошку! На всякий случай.       — Не забуду, мам. Пока!       Он открыл дверь и вышел из квартиры, оставляя позади тепло дома и заботливый взгляд матери. Дверь мягко закрылась за ним.       Тихий, но неумолимый ход времени отсчитывал секунды, приближая Микаэля к неизбежному. Утренний воздух постепенно сгущался, предвещая перемены.       Его путь к автобусной остановке был привычным. Небо, еще недавно акварельно-голубое, постепенно затягивалось серыми, низкими тучами. Они ползли по горизонту Арадона, медленно, но верно поглощая солнечный свет, превращая яркий апрельский день в преддверие мрачной, дождливой погоды. Воздух стал тяжелее, в нем чувствовалась сырость, а легкий ветерок, ранее ласкавший лицо, теперь превратился в холодные, пронизывающие порывы. Микаэль уже предвкушал, как его вновь поведут к директору.       На автобусной остановке уже стояло несколько человек, их лица были хмурыми, а движения скованными от холода. Автобус подъехал с легким шипением двери. Микаэль вошел внутрь, нашел свободное место у окна, стараясь максимально отдалиться от других, и прислонился лбом к холодному стеклу. Пейзаж за окном менялся, приобретая все более унылый вид. Парки еще недавно сверкавшие под солнцем, теперь казались блеклыми и мрачными под нависшими тучами. Дома, обычно яркие и гостеприимные, приобрели серый, безрадостный оттенок. Капли дождя начали барабанить по стеклу, сначала редкие, а затем все более частые, оставляя на стекле мутные, стекающие полосы. Каждый удар капли был похож на стук молотка, отсчитывающий время до его встречи с очередным выговором.       Наконец, автобус затормозил, издавая протяжный визг тормозов, на нужной остановке. Микаэль поднялся, его движения были вялыми, и вышел в холодный, моросящий дождь. Он натянул капюшон своей олимпийки, пытаясь защититься от влаги и холодного ветра, который пронизывал его до костей.       Когда он приблизился к школьным воротам, его глаза широко распахнулись от удивления. Вместо привычного утреннего спокойствия и сдержанности он увидел огромную толпу людей. Сотни школьников, учителей в строгих костюмах, а также множество зевак и просто любопытных граждан, столпившихся у ворот и наблюдающих за всем происходящим с нескрываемым любопытством, которое граничило с шоком. Их лица были искажены ужасом, недоумением, а некоторые — просто оцепенением. На лицах учителей читалась неприкрытая паника, но они пытались сохранять подобие порядка.       Микаэль, оглядев людей, невольно ускорил шаг. Он прошел за ворота школы, которые были распахнуты настежь, и начал пробираться сквозь толпу, его движения были автоматическими. Гомон голосов, приглушенный стон и всхлипывания доносились откуда-то из первых рядов.       Пробившись сквозь плотную стену тел, Микаэль замер. У самого крыльца школы, на мокром от дождя асфальте, стояла машина скорой помощи. Ее белоснежный кузов был мрачным пятном в этом сером, дождливом утре. За распахнутыми задними дверями, на носилках, лежал человек. Это был мальчик. Его лицо было бледным, почти бесцветным, а глаза закрыты. Его светлые волосы слиплись от влаги и чего-то темного. На его груди, на белой рубашке, расцветало огромное, темное пятно, которое Микаэль мгновенно опознал — кровь. Это был Джейкоб, мальчик из параллельного класса. Он был известен своей тихой, скромной натурой, всегда сидел за последней партой и редко привлекал к себе внимание. Теперь он лежал там, совершенно неподвижный, его жизнь оборвалась.       Рядом с трупом, на коленях, рыдали его родители. Женщина, лет сорока, с лицом, искаженным невыносимой болью, прижимала к себе безжизненное тело сына, ее всхлипывания были такими громкими, такими пронзительными, что разрывали сердце. Ее муж, мужчина постарше, с седыми висками, стоял рядом, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Его лицо было пепельным, а глаза, полные слез, были устремлены в пустоту, словно он потерял способность видеть мир. Двое врачей скорой помощи, в белых халатах и с серьезными, скорбными лицами, пытались успокоить их, их движения были мягкими, но настойчивыми. Один из врачей, высокий мужчина с усталыми глазами, что-то шептал матери Джейкоба, пытаясь оторвать ее от тела сына, а другой, молодая женщина, аккуратно укрывала Джейкоба простыней, словно пытаясь защитить его от холода и взглядов.       Рядом с ними, чуть поодаль, стояли несколько полицейских. Их униформа, темно-синяя и строгая, казалась еще мрачнее в свете хмурого дня. Они общались с учителями, которые тоже выглядели растерянными и напуганными. Директор Холл, обычно такой собранный и строгий, стоял бледный, его губы были плотно сжаты, а глаза метались по толпе, полные ужаса. Учитель математики плакала, прикрывая лицо руками. Полицейский, высокий, широкоплечий мужчина с блокнотом в руке, что-то докладывал своим коллегам. Микаэль напряг слух.       — …Выстрел был произведен с крыши рядом находящегося жилого дома, — произнес полицейский,— прямо в кабинет математики. Пуля пробила окно… Смерть наступила мгновенно. Неизвестный стрелок… Мотив пока неясен. Ведем расследование.       Микаэль почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Выстрел? В кабинет математики?       В этот момент директор Холл, собрав всю свою волю в кулак, вышел к пюпитру, установленному на крыльце школы. Он старался говорить громко, чтобы его услышала вся толпа.       — Уважаемые ученики, учителя, родители! — начал директор, его взгляд скользнул по заплаканным лицам родителей Джейкоба. — Сегодня произошло немыслимое. Наш ученик, Джейкоб, погиб в результате трагического инцидента. Наши глубочайшие соболезнования его родителям, его семье. В связи с этим, и в связи с тем, что ведется полномасштабное расследование… Школа закрывается на ремонт на две недели. На этот период будут проводиться следственные действия, будут проверяться все системы безопасности. А так как после этих двух недель у нас начинаются плановые каникулы… — его голос слегка дрогнул, — с мая по август, то я объявляю о досрочном начале летних каникул. Толпа замерла, казалось, даже дождь на мгновение прекратился. Новость о каникулах, в другое время вызвавшая бы бурю восторга, сейчас была встречена лишь гробовым молчанием. — Дорогие выпускники, — взгляд директора устремился на старшеклассников, среди которых стоял и Микаэль, — мы понимаем, что это тяжелое время. Ваши выпускные экзамены уже сданы, и это хорошее известие. Но предстоящие выпускные вечера, которые должны были состояться 20 апреля, мы не переносим. Это трагедия для всех нас. И я прошу каждого из вас обязательно связаться со своими родителями. Попросите их забрать вас домой. Не оставайтесь одни. Будьте осторожны. Мы справимся. А сейчас все расходитесь. Пожалуйста, будьте спокойны и двигайтесь организованно.       Толпа, до этого застывшая в шоке, начала медленно и аккуратно расходиться. Гомон голосов возобновился, но теперь это был не радостный шум, а приглушенный, тревожный шепот. Скорая помощь, тихонько урча мотором, отъехала от школы, увозя с собой безжизненное тело Джейкоба и его убитых горем родителей. За ними потянулись и другие машины, увозящие школьников домой.       Микаэль стоял, словно пригвожденный к месту. Его мозг отказывался принять происходящее. Он не мог понять, как такое могло произойти. Но тут он едва слышал слова, которые произносил Блэйк Кинг, задира из его класса, самый красивый мальчик в школе, с черными, словно смоль, волосами и зелеными, хитрыми глазами. Он стоял в небольшой группе своих друзей.       — …Я все снял, парни! — говорил Блэйк, его голос был ликующим. — Прямо в кабинете. Все, как оно было! Как учительница орала, как мы под партами прятались, звук выстрела! Я уже выложил! Просто бомба! Это видео наберет миллионы просмотров!       Его друзья, такие же задиры, как он сам, хихикали, их лица были полны одобрения и восхищения. Они не чувствовали ни сострадания, ни ужаса, только азарт от возможности стать частью чего-то вирусного, стать "звездами". Микаэль почувствовал, как его охватывает волна отвращения. Как можно быть таким бесчувственным? Как можно превратить трагедию в развлечение? Блэйк и его друзья, громко переговариваясь, направились к воротам, их смех звучал кощунственно в этой атмосфере скорби. Микаэль, чуть-чуть подождав, чтобы избежать встречи с ними, тоже двинулся за всеми. Он шел по мокрым улицам королевства, дождь продолжал моросить, пропитывая его одежду. Его разум был затуманен, но одна мысль доминировала: видео Блэйка. Он должен был его найти. Он должен был увидеть то, что видел Блэйк, понять, что произошло на самом деле.       Он достал смартфон, его пальцы дрожали, когда он открывал приложение для просмотра новостей и социальных сетей. Быстро прокручивая ленту, он наткнулся на заголовок: «Ужасное убийство школьника в Арадоне! Эксклюзивные кадры с места происшествия!». Рядом с заголовком было крошечное превью видео. Это было оно. Видео Блэйка.       Микаэль нажал на него. Экран смартфона засветился, и перед ним открылся мир, наполненный хаосом и ужасом. Видео было снято с низкого ракурса, видимо, Блэйк держал телефон под партой. Слышна была стрельба – громкий, оглушающий хлопок, а затем звон разбитого стекла. Учительница кричала, ее голос был полон паники, приказывая всем прятаться под партами. Затем слышны были крики других учеников, звук перемещающихся парт, скрежет, как будто кто-то пытался забаррикадировать дверь. Атмосфера была невероятно напряженной, полной страха. В конце видео, учитель, с лицом искаженным ужасом, внезапно видит телефон в руках у Блэйка, выхватывает его, и видео прерывается, оставляя за собой лишь черный экран и жуткое эхо звуков.       Микаэль судорожно смахнул видео, его руки дрожали. Он продолжил прокручивать новости, пытаясь найти больше информации. Заголовки были один страшнее другого: «Террористический акт в Арадоне?», «Нападение на школу: кто стоит за этим?», «Неизвестный стрелок: угроза для всего королевства?", «Возвращение мафии?». Он читал, а его разум пытался сопоставить факты, понять, что происходит. Кто это сделал? Почему? Зачем?       В этот момент его телефон зазвонил. На экране светилось имя: «Мама».       — Микаэль! Боже мой, сынок! Ты в порядке? — голос мамы был полон паники. Он слышал, как она тяжело дышит, словно бежала. — Я только что узнала! Что там произошло? Я видела новости! Это правда? Ты не пострадал?       — Мама, я в порядке. Я уже иду со школы. Все хорошо. Я не пострадал.       — Слава богу! — выдохнула она. — Я так испугалась! Я не знала, куда бежать, что делать! Я уже собиралась бросить все и ехать за тобой! Но мне сказали, что все под контролем, что школа закрыта…       Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.       — Мне нужно, чтобы ты пришел. Прямо сейчас, если можешь. Я должна убедиться, что с тобой точно все в порядке.

***

      Дождь, казалось, усиливался с каждой минутой, превращая улицы в мутные реки, по которым скользили редкие, тусклые огни фар. Микаэль, промокший до нитки, с рюкзаком, который стал тяжелее от впитанной влаги, шел по мокрому асфальту, стараясь двигаться как можно быстрее. Его мысли метались между шоком от событий в школе, заботой о маме и странным, смутным предчувствием, которое он не мог объяснить.       Наконец, он увидел её — вывеску кафе, знакомое, теплое место, которое всегда ассоциировалось у него с маминым присутствием, с запахом свежего кофе и сладкой выпечки. Сегодня же оно казалось ему маяком надежды в этом сером, дождливом мире. Кафе было не очень большим, но очень уютным, с большими окнами, сквозь которые виднелись теплые, желтоватые огоньки внутри. Внутри, за столиками, сидели немногочисленные посетители, завернутые в теплые шарфы и пальто, их лица были освещены мягким светом ламп. Атмосфера в кафе была тихой и спокойной, контрастируя с царившим снаружи хаосом.       Микаэль толкнул дверь, и его тут же окутал густой, обволакивающий аромат свежесваренного кофе, корицы и ванили. Запах был настолько сильным и знакомым, что на мгновение он забыл обо всем, что произошло. Тепло, исходящее от многочисленных ламп, казалось, обняло его, снимая часть напряжения. Персонал кафе — несколько официанток в форменных фартуках и поваров, мелькающих на кухне — двигались слаженно и спокойно, словно не замечая ни дождя, ни тревожных новостей.       Но как только он переступил порог, его взгляд упал на его маму. Она стояла за прилавком, только что закончив обслуживать одного из посетителей. Увидев его, она мгновенно преобразилась. Ее лицо, обычно такое спокойное, озарилось радостью, смешанной с нескрываемым облегчением. Она тут же бросилась к нему.       — Микаэль! Светик мой! — ее голос дрожал от переполнявших ее эмоций. Она подбежала к нему, не обращая внимания на удивленные взгляды посетителей. Она крепко обняла его, прижимая к себе так сильно, словно боялась, что он растворится в воздухе. Ее объятия были полны такой материнской любви, такой заботы, что все его страхи и тревоги начали медленно отступать. Она целовала его в макушку, в лоб, в щеки, ее прикосновения были нежными, но полными отчаянной нежности.       — Ты как, мой хороший? Ты не пострадал? Что там случилось? Расскажи мне все, пожалуйста! Я так волновалась! — ее глаза, блестящие от слез, внимательно осматривали его, пытаясь найти хоть малейший признак ранения, хоть малейший след пережитого ужаса.       — Мама, я в порядке, правда, — прошептал он, его голос был приглушен ее объятиями, — все хорошо. Просто это было ужасно. Она отстранилась, но не выпустила его рук, внимательно разглядывая его лицо.       — Ты выглядишь бледным, Микаэль. Тебе нужно успокоиться. Пойдем, пойдем со мной в комнату для персонала. Там мы сможем спокойно поговорить, и ты расскажешь мне все, что случилось.       Она повела его за собой, через небольшую дверь, скрытую за кулисами у прилавка, в узкий коридор, ведущий в подсобное помещение. Комната для персонала была небольшой, но здесь царил порядок. Небольшой диванчик, стол, шкаф с посудой и чайник, всегда готовый к работе. Здесь было тихо и спокойно, вдали от посторонних глаз и ушей.       Они сели на диванчик, и Микаэль, почувствовав себя в безопасности, начал рассказывать. Он о дожде, который начался по дороге в школу, о том, как он увидел толпу у ворот, о машине скорой помощи, о Джейкобе, о его убитых горем родителях, о полицейских, о словах директора, о закрытии школы на ремонт и каникулах. Он говорил обо всем, что видел, стараясь передать всю атмосферу ужаса и шока, которую он испытал. Его голос был тихим, но уверенным, в нем слышалась вся глубина пережитого.       Мама слушала его, не перебивая, ее лицо становилось все более мрачным с каждым его словом.       — Боже мой, Микаэль, — прошептала она наконец, — это такой ужас. А сегодня ведь еще день траура. Двенадцатое апреля. День, когда умерла королева Эрика. И сегодня объявлен день всеобщего траура по всему миру, в принципе каждый год такое. Трагический случай. Неизвестный убийца, который покончил с ней в королевских покоях. И сегодня мир вспоминает ее, приходя к ней на могилу. И вот, вновь убийство двенадцатого апреля.       Она задумчиво посмотрела в окно, на мрачное, дождливое небо.       — И ты говоришь, что убили Джейкоба? Неизвестный убийца? Прямо в школе?       — Да, мам. Так сказали полицейские. Выстрел из окна с крыши другого здания.       Мама на мгновение замерла, ее глаза расширились от внезапного понимания. Она смотрела на Микаэля, затем перевела взгляд на окно, словно пытаясь уловить там какой-то знак.       — Погоди, — проговорила она, ее голос был полон зарождающейся тревоги, — ты говоришь, что убили Джейкоба? Неизвестный убийца выстрелил из окна. А королеву Эрику тоже убил неизвестный.       Микаэль кивнул. Он помнил, как мама рассказывала ему о королеве Эрике, о ее красоте, доброте, о том, как она любила желтые нарциссы и о том, что она была любимицей народа.       — А вдруг, — мама замолчала, ее взгляд стал сосредоточенным, в нем читалась тревога и попытка связать два таких страшных события, — а вдруг это тот самый убийца? Вдруг он вновь объявился?       Микаэль задумался. Эта мысль казалась дикой, но в то же время в ней было что-то пугающе правдоподобное. Два таких похожих, таких ужасных убийства, разделенные восемью годами, но с одинаковой жестокостью и таинственностью. Убийство из ниоткуда. Внезапное исчезновение жизни.       — Но почему? — спросил Микаэль, его голос был едва слышен. — Зачем ему это?       Мама покачала головой.       — Я не знаю, Микаэль. Но это вызывает тревогу. Очень сильную тревогу.       Она глубоко вздохнула, постучала ногтями по столу, словно пытаясь стряхнуть с себя нахлынувшие мысли, сосредоточиться на настоящем. Ее взгляд сместился с окна на груду бумаг, лежащих на столе в комнате для персонала.       — Ладно, — сказала она, ее голос вновь обрел деловую нотку, — думать об этом сейчас бессмысленно. Мы с тобой не следователи, мы не расследуем это дело. Нам нужно разобраться с другим. Я должна перебрать кое-какие бумаги. Мне очень нужна твоя помощь. Ты поможешь мне, солнышко?       Она переключила тему, стараясь отогнать мрачные мысли, и посмотрела на него с надеждой. Микаэль кивнул.       — Конечно, я помогу.

***

      Дождь, который, казалось, прекратился было на короткое время, снова усилился, стуча по крыше кафе настойчивыми, монотонными ударами. Темные тучи, словно покрывало, окутали небо, не оставляя ни малейшего просвета. Возвращение домой ощущалось как долгое, утомительное путешествие сквозь эту серую пелену. Мама, за рулем их небольшой, но надежной машины, казалась погруженной в свои собственные размышления.       Микаэль сидел рядом, прижавшись к окну, наблюдая за проносящимися мимо пейзажами. Смерть Джейкоба, слова мамы о возможном возвращении того самого убийцы, видео Блэйка — все это сливалось в единый, пугающий клубок. Его мысли то и дело возвращались к Джейкобу, к его бледным, закрытым глазам, к рыдающим родителям.       Наконец, машина остановилась у их небольшого дома. Мама выключила двигатель, и тишина, нарушаемая лишь шумом дождя, казалось, окутала их.       — Мы дома, Микаэль, — произнесла она и повернулась к нему, — ты, наверное, очень устал.       Микаэль кивнул, его тело казалось наполненным свинцом.       — Очень.       — Ну что ж, тогда иди, мой дорогой, — женщина мягко улыбнулась, — отдохни. Прими душ, согреешься. Я пока приготовлю тебе что-нибудь легкое на ужин.       Микаэль вышел из машины, мама последовала за ним. Они быстро прошли к двери, и женщина, открыв ее, пропустила его вперед.       Микаэль, не говоря ни слова, прошел в свою комнату. Он снял промокшую одежду, скинул ее на пол, не заботясь о порядке. Ему хотелось только одного — смыть с себя всю грязь, весь холод, все ужасы сегодняшнего дня. Он направился в ванную.       Дверь в ванную была приоткрыта. Он шагнул внутрь, включил горячую воду, ощущая, как горячие струи смывают усталость и напряжение с его плеч, с его спины. Он стоял под душем, закрыв глаза, позволяя воде унести с собой все тревожные мысли. Его тело расслабилось, а разум, казалось, начал медленно возвращаться к реальности.       Он открыл глаза. Вода стекала по его лицу, по его телу, и он почувствовал легкое покалывание в левом глазу. Странное ощущение, необычное. Он быстро вышел из душевой кабинки и подошел к раковине. Он провел рукой по лицу, стряхивая капли воды. И тогда он увидел это. В зеркале, висящем над раковиной, его отражение показало ему нечто невероятное. Его левый глаз, тот, что был красновато-коричневым, по факту, светился. Ярко-красным светом, пульсирующим, живым.       Микаэль замер, вода продолжала литься. Он прикоснулся пальцами к веку. Он моргнул. Свет не исчез. Он продолжал гореть, ровным, интенсивным, красным светом.       — Что это?