Чхорян: Цена кислорода

Воздух в старых узких улочках Чхоряна был густым и спёртым, пропитанным едким коктейлем из запахов тухлых морепродуктов с рыбного рынка, мазута и прогорклого масла с многочисленных забегаловок. Неоновая вывеска салуна «У старого пирса» мигала нервно, отбрасывая синеватые блики на мокрую от вечных брызг волн брусчатку. У стены, в глубокой тени, сгорбившись, стоял человек — его пальцы судорожно сжимали сигарету, а взгляд был пуст и устремлён в туманную мглу, где у причала темнел ржавый корпус грузового судна. Где-то в порту гудел ревун, и этот звук был похож на предсмертный стон. Он оглушающе раздался в голове Су Бона. Так звучала расплата за то, что он натворил. Вернее, гадкая насмешка тех, кто украл у него последний шанс выбраться из бедности, что пахла ничтожностью и смертью где-то в опиатном переулке. Он не знал наверняка, кто этот человек, но те самые люди с каменными лицами, что двумя ночами ранее уже наносили ему визит, теперь стояли за спиной незнакомца — безмолвные и податливые, как тени. И почему-то Су Бон сразу понял: это их начальник. Намгю. Люди в этих переулках не были похожи на него. Он был одет в идеально сидящий деловой костюм, и поверх на плечах небрежно висело длинное чёрное пальто, дорогое, чужое в этой гниющей реальности. Казалось, на его лице должна была застыть гримаса отвращения от нахождения здесь, в этом проклятом месте, где воздух вязкий и солёный, как кровь. Но нет — читалось лишь ледяное безразличие. И пугающая, гробовая меланхоличность во взгляде, устремлённом куда-то сквозь время, сквозь самого Су Бона. Будто он смотрел не на порт, а на внутреннее опустошение, которое давно стало ему домом. Те самые люди, что сейчас молчали за его спиной, тогда весело и старательно поработали кулаками и ногами — в качестве аванса за потерянный товар. Кто-то из них, философски настроенный, даже предложил Су Бону «попробовать на вкус местную землю, раз уж он так влип». Су Бон, давясь гравием и собственной кровью, тогда подумал, что на вкус эта грязь оказалась куда честнее, чем все их обещания. А потом был гараж. И бензиновые пары, смешанные с запахом страха. И чья-то медная проволока, нежно впивающаяся в кожу у самого ребра. Они шутили над его криками, сравнивая их с воем сирены в порту. Остроумцы, херовы. И теперь этот человек в пальто… Намгю. Он смотрел на Су Бона так, словно видел перед собой не человека, а очередную проблему из списка дел, которую предстояло решить. Без эмоций. Без усилий. Просто бизнес. Стараясь сохранить напускную браваду, Су Бон сделал шаг вперёд — его походка была шаткой, неровной, а пальцы мелко и предательски дрожали, выдав страх раньше, чем он успел что-либо сказать. Он подошёл на расстояние, с которого уже нельзя было отступать, и страх наконец проступил наружу — холодный, липкий, парализующий. Он стоял и ждал, что сейчас прозвучит выстрел или войдёт в тело нож. Спросите, почему он не бежал? Не срывался с места в панике, едва оправившись от побоев? Ответ лежал на поверхности, как отпечаток подошвы на грязном асфальте: ему некуда было бежать. Куда бы он ни пошёл — в трущобы, на вокзал, к чужому порогу — его везде нашли бы. Люди Намгю были повсюду, как тени, как отработанный газ в воздухе, как сама безысходность. Они бы отыскали его даже на дне бутылки с дешёвым соджу — и вытащили за волосы обратно в кошмар. И потому он стоял. Сжав зубы до хруста. Слушая, как его собственное сердце колотится в ушах в такт далёкому гудку портового судна — похожему на погребальный звон. Намгю не выдал и тени умиления этой, на его взгляд, жалкой картиной. Лишь слегка задрал подбородок, холодный взгляд скользнул по сгорбленной фигуре, и прозвучало короткое, отточенное как лезвие: — Ты нам должен. Будешь платить. Головой. Он выдержал паузу, намеренно растягивая тишину, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание Су Бона и далёкий шум порта. Внутри же он ощущал почти наркотический прилив удовлетворения, наблюдая, как его ручной пёс всё глубже тонет в этой зависимости — не химической, куда более мощной. Зависимости от того, кто держит поводок. Этот контроль — абсолютный, безраздельный — сводил с ума. Приятным, знакомым безумием. Намгю устало провёл рукой по лицу, будто обсуждал не утерянный товар, а досадную оплошность бухгалтера. Его голос прозвучал ровно, без угроз — что пугало куда сильнее крика. — Твоя голова доставила мне проблем. Поэтому в этот раз за ней буду присматривать я. Су Бон, словно проказливый школьник, избежавший порки, неуверенно поднял взгляд. Его голубые глаза, обычно мутные от химического тумана, на миг прояснились — в них вспыхнуло недоумение, а затем и робкая, почти детская надежда. Он закивал, слишком быстро, слишком благодарно, внутренне ликуя, что отделался лишь проглоченной грязью да колотой раной под ребром. Да, он ненавидел эту жизнь. Да, он ползал по трущобам, травил себя метом и опиатами, чтобы забыть. Но сейчас, осознав, что его существование висит на волоске — что в любой момент его могут убить самым извращённым образом — в нём проснулось примитивное, животное желание: выжить. Хотя бы ещё немного. Он ещё не понимал, какой ценой предстоит выживать. Не осознавал, что скрывалось за ровным, почти скучным тоном Намгю. Видя это наивное, облегчение на его лице, Намгю не сдержал лёгкой усмешки. Уголки его губ дрогнули, словно у кота, прижавшего лапой ещё живую мышь. — Теперь ты будешь варить нам товар, — произнёс он мягко, почти нежно, и от этого слова прозвучали ещё страшнее. — И пока мы не вернём всё, что потеряли… свободы у тебя не будет. Ни на секунду. Тишина после этих слов была гуще портового тумана. И в ней уже не было места облегчению — только щемящая, леденящая душу ясность. Один лишь жест. Едва заметное движение пальца Намгю — изящное, почти небрежное, будто он смахивал пылинку с лацкана своего пальто. Но для громил с пустыми глазами и руками, привыкшими ломать кости, этого было достаточно. Они замерли на мгновение, словно псы, уловившие знакомый запах крови, а потом — Тишина. Не та, что была до этого — напряжённая, звенящая. А густая, внезапная, абсолютная. Как будто кто-то выключил звук у всего мира. Су Бон даже не успел понять. Не успел среагировать. Лишь почувствовал внезапный порыв ветра и короткую, оглушительную вспышку боли где-то в виске. И всё. Его сознание не погасло — оно застыло. Замерло на острие этого мгновения, как кадр на плёнке, которую внезапно заклинило. Он не падал. Не чувствовал удара о землю. Он просто… перестал существовать в потоке времени. Последнее, что он видел — равнодушное лицо Намгю, уже отворачивающееся прочь, будто ничего и не произошло. А потом — только тишина. И тёмная, бездонная яма, медленно затягивающая его внутрь.