Всё в порядке, Лав…гуд

Блейз Забини застыл в кресле у больничной кровати, но его мысли были далеко от толстого тома «Магическое уголовное право», лежавшего у него на коленях. Тени под глазами, несвежая рубашка, пальцы, нервно перебирающие страницы, которые он не видел, - вот, что он из себя теперь представлял. А он не мог оторвать взгляд от спящей фигуры, и с каждым тиканьем больничных часов его собственная будущее казалось всё призрачнее. Война закончилась. Пожиратели проиграли. И теперь ему предстояло ответить за все свои неправильные решения. Пока его не арестовали — лишь благодаря хаосу первых послевоенных дней и, как он подозревал, каким-то тайным маневрам его всегда предусмотрительной матери. Но он знал, что это была лишь отсрочка. Для Блейза всё началось с того дурацкого матча по квиддичу на пятом курсе, на который его насильно затащил Драко. На трибунах, среди моря алых и золотых значков, он впервые увидел её. Она сидела в самом центре шумной толпы гриффиндорцев, но казалась абсолютно отделённой от них, как будто находилась внутри собственного прозрачного пузыря. На её голове красовалась гигантская, уморительно нелепая шапка в виде головы льва, из которой торчал настоящий, живой хвост, время от времени подёргивавшийся от возбуждения. Панси, сидевшая с другой стороны от Блейза, язвительно фыркнула: — Надо же, Гриффиндор обрёл свой талисман. Драко скривился, будто унюхал что-то протухшее. — Лавгуд окончательно спятила. Надеюсь, бешенство не заразно. А Блейз… Блейз смотрел и не мог сдержать улыбки. Рядом с ним его девушка, Дафна Гринграсс, идеальная, холодная, с лицом куклы и осанкой королевы, с отвращением закатила глаза. — Блейз, перестань, — шикнула она. — Выглядишь так, будто тебе нравится это зрелище. Но он не мог отвести взгляд. Луна Лавгуд так разительно отличалась от всего, что он знал. Его мать была холодной, расчётливой женщиной, считавшей эмоции дурным тоном. Дафна и её подруги были её точными копиями — прекрасными, отполированными и абсолютно неживыми куклами, следующими строгому протоколу чистокровных волшебников. А эта девчонка… ей было плевать на протоколы. Плевать, что на неё смотрят и смеются. Она была абсолютно искренней в своём безумии, и от этого Блейзу, впервые в жизни, стало по-настоящему тепло и светло на душе. Сейчас Луна Лавгуд лежала под белыми больничными простынями, казавшаяся хрупкой, как исчезающее видение. Её светлые волосы растекались по подушке словно лунный свет, а лицо было удивительно спокойным. Каждый раз, глядя на неё, Блейз чувствовал сжимающую сердце боль и яростное, всепоглощающее желание защитить её. От всего мира, от прошлого, которое она не помнила, и, если понадобиться, от себя самой. Дверь скрипнула, и в палату вошёл Гарри Поттер. Блейз вздрогнул, машинально захлопнув книгу. Он всегда уходил, когда приходил Поттер. Не из-за вежливости, а потому, что не мог выносить вида того, как её лицо, даже в беспамятстве, поворачивалось на его голос. Второй раз он увидел её именно с Поттером на вечеринке у Слизнорта. Она была в странном платье, усыпанном какими-то блёстками, и с живыми светлячками в волосах. И она была… красивой. Не в том смысле, как Дафна, но ее красота была другой — хрупкой, неземной, какой-то по-настоящему волшебной. И тогда он впервые в жизни почувствовал, что завидует Поттеру. И завидует до сих пор. Гарри кивнул ему, его взгляд был усталым, но проницательным. Последние дни он смотрел на Блейза так, словно видел все его тщательно скрытые мысли и… понимал. И от этого понимания Блейзу становилось невыносимо. Их первый разговор состоялся случайно в библиотеке. Он наткнулся на неё, когда она пыталась достать с верхней полки книгу под названием «Таинственные миграции лунных лягушек». — Помочь? — он легко дотянулся и подал ей фолиант. Она повернулась, и её огромные глаза внимательно его изучили. — Спасибо, — сказала она. — Твоя аура сегодня очень спокойная. Ты, наверное, хорошо выспался. Вам не докучают нюмерцы в подземельях? — Ню… что? — растерянно спросил он. — Нюмерцы. Они питаются беспокойным сном, — серьёзно пояснила она. — Выглядят как комочки тумана с очень грустными глазами. Он стоял, как вкопанный, чувствуя себя полным идиотом и… Он был заинтересован. Ему хотелось расспросить ее подробнее, выяснить про нюмерцев вообще все. У него в животе порхали бабочки, а в голове звучал только её голос. Впервые в жизни с ним заговорили не о его состоянии, связях его матери или деньгах, а о загадочных нюмерцах. Но он не успел. Или просто не решился. А потом случился Мэнор, и его мир рухнул. Он видел страх в её глазах, и это разрывало его сердце на части. Он не мог защитить её открыто, его собственная жизнь висела на волоске, и тогда он нашёл отчаянный, но единственно возможный способ ей помочь. Он стал подливать ей в воду разбавленный яд пикирующего злыдня — зелье, которое в малых дозах стирало самые ужасные воспоминания, погружая в туманное забвение. Он видел, как затуманивался её взгляд, как уходила боль, и ненавидел себя за то, что не может вытащить ее из этого кошмара. Как только Гарри ушёл, Блейз вернулся на свой пост. Он дежурил у её кровати сутки напролёт, выходя лишь под предлогом срочных дел. И вот, спустя бесконечные дни, её пальцы дрогнули, потом задрожали веки. Длинные светлые ресницы затрепетали, и её глаза, большие и немного не от мира сего, открылись. — Лав...гуд, — быстро пришёл в себя Блейз, откладывая книгу. Голос его звучал чуть хрипло от волнения. — Я сейчас принесу воды. Он осторожно, с почти болезненной нежностью, помог ей приподняться и поднёс к её губам прохладную чашку. — Где Гарри? — распахнула она глаза чуть шире. — С ним всё хорошо, — быстро, почти торопливо проговорил Блейз, и радость его померкла. Конечно, её первая мысль — о Поттере. — Он скоро будет. — Я не помню… — сказала она, и её брови слегка сдвинулись, выражая не панику, а лёгкое недоумение, будто она пыталась вспомнить название редкого вида улиток. — Ничего не помню. Только фиолетовую вспышку и чувство, будто я сделана из тумана. — Ты заболела, Лавгуд, — выдавил Блейз, снова надевая маску спокойствия. — А теперь поправилась. И всё будет хорошо. — Хорошо, — повторила она, как ребёнок, повторяющий утешительные слова взрослого. Она посмотрела на него, и в её взгляде появилась тихая мольба. — Ты посидишь со мной ещё немного? Говорят осы-поминальщицы в последнее годы стали очень активны вокруг больниц. — Да, конечно, — с огромным облегчением выдохнул Блейз. Он был бесконечно рад, что она позволяет ему остаться. — Я буду здесь. Я никуда не уйду. — И все же... Я ничего не помню, — проговорила она, кусая губы. — Как?.. — Да, — тихо согласился он и терпеливо, как уже делал несколько раз, объяснил: — Ты в госпитале. Всё… всё закончилось. Она помолчала, переваривая это, а потом спросила с такой искренней простотой, что у него сжалось сердце: — Мы… друзья? Блейз хотел ответить, но слова застряли в горле комом. Он не мог сказать «да». Но сказать «нет» — значило разрушить этот хрупкий мир, который она выстраивала вокруг себя. — Прости, наверное, это звучит глупо… — добавила она, заметив его замешательство. — Да! — выпалил он, наконец, пересилив себя. Соврать оказалось проще, чем увидеть в её глазах разочарование. — Да. Мы были… мы друзья. Очень хорошие друзья.

****

Позже, поборов внутреннее сопротивление, Забини послал Поттеру короткую записку с совой. Тот появился менее чем через полчаса, его взгляд сразу же устремился на Луну. — Она пришла в себя, — суховато, без единой эмоции, сообщил Блейз, отворачиваясь к окну и делая вид, что его невероятно интересуют ночные огни фонарей за окном. — Подумал, ты захочешь её видеть. Гарри быстро кивнул. — Спасибо. Блейз отошёл к окну, опустил голову. Смотреть на то, как Луна тянется к Гарри, как её тонкие руки обнимают его за шею, было физически невыносимо. Прозрачные стены палаты не оставляли ни единого шанса на уединение. Он старался не смотреть, но взгляд предательски возвращался к ней снова и снова. Лавгуд притягивала его, как луна притягивает приливы. В другом крыле больницы, он знал, сейчас сидела Панси, тоже в совершенном одиночестве. Но Блейз не смог бы сейчас подойти к ней. Её молчаливое осуждение и его собственная вина проложили между ними пропасть. Он чувствовал себя предателем вдвойне. Он был опустошён, и он больше был ей не нужен. — Забини! Ты уходишь? — неожиданно окликнул его Поттер, выглянув из палаты. Блейз нехотя обернулся и пожал плечами, делая вид, что это его не волнует. — Ты ведь здесь. — Слушай, — вздохнул Гарри, снимая очки и протирая их край рубашки. Он выглядел уставшим до предела. — Почему ты здесь? — Я… — начал Блейз и замолк, пойманный врасплох прямотой вопроса. — Я же уже ухожу. — Ты же понял, о чем я, — пожал плечами Поттер, водружая очки на нос и внимательно глядя на Блейза. — Я спросил, почему ты делаешь все это? Блейз зажмурился. Чёртов Поттер со своей проницательностью. — Поттер, я же сказал, что это неважно, — раздражённо огрызнулся он. — Можешь считать, что у меня проснулась совесть. — Спасибо, — Поттер неожиданно замялся, и на его лице мелькнула тень. — Сегодня… сегодня похороны Фреда. Я знаю, что не должен просить о таком… — Да, — опустил глаза Блейз. — Я останусь. Если нужно. И… Мне жаль, Поттер. Слова застревали у него в глотке, звучали фальшиво и неуместно. Правда была в том, что Поттер мог просить о чем угодно, если это касалось Луны. — Я знаю, — признался Гарри тихо. — И спасибо.

****

Когда Гиппократ Сметвик, лечащий врач Луны, объявил, что мисс Лавгуд выписывают, чтобы освободить место для новых поступлений с побоища в Уилтшире, где в очередной раз столкнулись авроры и последние приспешники Того-кого-нельзя-называть, Поттера рядом не было — ни в палате, ни в коридоре. Блейз послал срочную сову, но ответа не последовало. — Всё в порядке, — тихо сказал Блейз, принимая решение. — Я провожу. Аппарируем вместе. Она лишь кивнула, с безоговорочным доверием ребёнка, и когда он обнял её, она прижалась к его груди так сильно, словно он был единственной скалой в бушующем море. Щелчок, привычный толчок под ложечкой, и они перенеслись на порог дома Лавгудов. Картина была удручающей. Блейз никогда не задумывался, как должен выглядеть дом Лавгудов, но по судорожному вздоху Луны он сразу понял, что разрушения были значительными. Башня выглядела покосившейся, окна были тёмными, на крыше зияли дыры, а поляна за домом была выжжена до пустыря. — Нет, — выдохнула она, ее шёпот медленно перешел в сдавленный стон. — Нет, нет, нет… Слёзы хлынули по её бледным щекам ручьями, её тело затряслось в беззвучной, но оттого ещё более страшной истерике. Она сжалась в комок, словно пытаясь стать невидимкой. — Лавгуд, прости, я… я ошибся, — растерянно пробормотал Блейз, чувствуя себя последним болваном. Он, всегда такой расчётливый, не подумал о самом главном. — Хорошо, хорошо, погоди, Лав, я сейчас… — Блейз действовал почти на автомате. Он разжал её пальцы, вложил в холодную ладонь порт-ключ, который изготовил на всякий случай. Рассчитывать, что Луна будет способна аппарировать в настоящем состоянии, не приходилось. Щелчок, еще один толчок под ложечкой — и он аппарировал в просторную, слегка сумрачную гостиную его лондонской квартиры. Имущество его семьи было конфисковано, особняк Забини опечатан. У Блейза, наученного материнским прагматизмом, всегда был свой, личный счёт на случай краха. Именно на эти деньги он снял просторную квартиру в шикарном маггловском районе, с панорамными окнами, из которых было видно колесо обозрения. Луна уже была там, всё ещё плача, содрогаясь от рыданий. Блейз, не думая больше ни о каких условностях, опустился перед ней на колени, чтобы быть ниже, чтобы не казаться угрожающим. Он осторожно взял её ледяные руки в свои. — Всё кончилось, — говорил он тихо, но твёрдо, глядя ей в глаза. — Ты в безопасности. Здесь никто не придёт. Здесь только я. Он не решался обнять её, но одна его рука продолжала сжимать её пальцы, а другая, после мгновения колебаний, поднялась и легла на её голову. Он стал гладить её светлые, пушистые волосы, медленно, успокаивающе, словно котёнка. — Всё хорошо, Лавгуд, — повторял он заклинание. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду. Её рыдания постепенно стихли, сменились прерывистыми всхлипами, а затем и они утихли. Она смотрела на него своими огромными, заполненными слезами глазами, и печаль рассеивалась в них с каждой секундой. Луна сделала шаг, покачнулась и остановилась, её большие, бледные глаза медленно скользили по высоким потолкам, заставленным книжными полками стенам, панорамным окнам, за которыми горел огнями ночной Лондон. — Ого, — прошептала она, шмыгнув носом. — Здесь так тихо. Мозгошмыги явно предпочитают места поуютнее. Блейз, ожидавший чего угодно, только не этого, растерянно моргнул. — Тебе не нравится здесь? — О, что ты. Просто мозгошмыги не любят, когда слишком много пустого пространства, им не за что зацепиться. — Я… я могу принести каких-нибудь вещей? — нерешительно предложил он. — Для них. Луна повернула к нему голову и улыбнулась той своей удивительной, просветлённой улыбкой, которая, казалось, меняла атмосферное давление в комнате. — Не стоит. Они все равно уже ушли. Один, правда, до сих пор висит на тебе. Луна осторожно стряхнула что-то невидимое с его плеча, и Блейз, всё ещё державший её за локоть, чтобы она не упала, медленно отпустил её. — Это… хорошо? — осторожно предположил он. — О, да, — Луна повернула к нему лицо, и на её губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. — Очень. Они оставляют много места для мыслей. Она позволила ему помочь снять лёгкое больничное пальто, её движения были медленными, будто она всё ещё плыла в каком-то своём сне. — А где это мы? — В Лондоне. В моей квартире, — пояснил он и спохватился: — Мы не взяли твои вещи, я сейчас за ними аппарирую. Он сделала шаг в сторону, но её рука машинально потянулась и вцепилась в его рукав с неожиданной, цепкой силой, почти инстинктивно, будто течение вот-вот унесёт её прочь. — Нет, — сказала она, и в её голосе впервые послышалась не привычная отстранённость, а лёгкая, едва уловимая паника. — Лавгуд, — его голос стал тише, мягче. — Я никуда не уйду. Если только ты сама меня не попросишь. И ты… ты можешь остаться здесь. На столько, на сколько захочешь. Она смотрела на него, и в её глазах было то самое безоговорочное доверие, от которого у него свело желудок и перехватило дыхание. Она медленно разжала пальцы, отпуская рукав. — Но у тебя совсем нет вещей, — добавил он осторожно. — Мне ничего не нужно, — ответила Луна с той же простой, неопровержимой искренностью. — Вещи имеют свойство накапливаться. Иногда полезно начинать с чистого листа. — Ну, — Блейз замялся, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед этой детской, но такой твёрдой логикой. — Тебе всё же нужна какая-то одежда. Что-то… домашнее. Чтобы переодеться. Луна наклонила голову набок, рассматривая его так, будто он только что предложил нарядиться в паутину. — А у тебя нет ничего, что ты мог бы мне одолжить? — спросила она с неподдельным удивлением. Женских вещей у Блейза, разумеется, не было. — Ты… ты можешь поспать в одной из моих футболок, — неуверенно предложил он, чувствуя, как горит лицо. Голос его звучал хрипло, и он пытался придать ему как можно более обыденную, бытовую интонацию, но проваливался в этом с треском. — Если, конечно, захочешь. Луна посмотрела на него несколько секунд, её взгляд был настолько проницательным, что ему стало не по себе. Казалось, она видит его смущение и неуверенность. — Хорошо, — согласилась она просто, без тени смущения или сопротивления. — Спасибо, Блейз. Она, наверное, будет пахнуть тобой. Это поможет твоим мозгошмыгам запомнить мой запах и не путаться. Она повернулась и пошла вглубь квартиры, как будто всегда знала дорогу, оставив его стоять одного посреди гостиной с бешено колотящимся сердцем и полным ощущением, что он только что заключил сделку с какой-то неземной, непредсказуемой и прекрасной силой.

****

Она стояла на табуретке и внимательно изучала содержимое верхнего шкафчика, склонив голову набок. — А где же у тебя живут сливочные саламандры? — спросила она, услышав его шаги. — Или ты держишь только огненных? Огненные, конечно, лучше поджаривают тосты, но от них такая сажа на потолке. — Я… я предпочитаю тостер, — честно признался Блейз, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Без… саламандр. — О, — она посмотрела на него с интересом. — Это очень смело — доверять механизмам. Они же не предупреждают, если тост готовится с примесью меланхолии. Блейз, привыкший к тому, что кухня должна вызывать восхищение своим дорогим и технологичным видом, а не философские дискуссии, замер на мгновение. Затем неожиданно для самого себя его губы дрогнули, и на скулах появились ямочки от самой что ни на есть настоящей, неподдельной улыбки. — Давай рискнем. Что ты хочешь на обед? Луна задумалась, её взгляд устремился куда-то в пространство над его левым плечом, будто сверяясь с невидимым меню. — Может быть, лучше позавтракаем? — предложила она с той же невозмутимой серьёзностью. — В пять вечера? — невольно выдавил Блейз, и его брови поползли вверх. Луна посмотрела на него прямо, и в её глазах было лишь чистое, детское недоумение. Вдруг все условности, все расписания упорядоченной жизни показались Блейзу такими нелепыми. — А почему бы и нет? — спросила она, как если бы он поинтересовался, почему небо голубое. — Время ведь тоже иногда путается и приходит не вовремя. Надо быть к этому снисходительным. И снова Блейз почувствовал, как по его лицу расплывается дурацкая, широкая улыбка. Он капитулировал — Тогда… Омлет? Кашу? — Кашу, пожалуйста, — с важностью отозвалась Луна. — Но шепни ей что-нибудь ободряющее, пока она варится. Иначе она загрустит и будет невкусной. Блейз смотрел на неё, всерьёз рассуждающую об эмоциональном состоянии овсяных хлопьев, и чувствовал, как какой-то давно замёрзший и забытый уголок его души оттаивает с почти болезненной скоростью. Он кивнул с полной серьёзностью, как рыцарь, принимающий обет. — Обязательно, — пообещал он так же тихо. — Только самое ободряющее. Пока он готовил, Луна устроилась на высоком табурете у кухонного острова и болтала ногами, рассказывая о том, что узоры на его столешнице очень напоминают карту миграций летучих ключей в мае. Блейз слушал, поддакивал, и этот странный, сюрреалистичный завтрак стал самым нормальным и правильным моментом в его жизни за последние годы. После завтрака Луна отодвинула штору у огромного панорамного окна в гостиной Блейза, прижав ладони к стеклу. Закатное солнце играло в её светлых волосах, превращая их в сияющий ореол. — Смотри, — прошептала она, не оборачиваясь. — Он сегодня особенно золотой. Наверное, накопил много света за день и теперь не знает, куда его деть. Блейз, разбиравший почту за барной стойкой, поднял взгляд. — Кто золотой? — Солнечный шмель, — пояснила Луна, как будто это было самое очевидное в мире. Она кивнула в сторону Лондонского глаза, медленно вращавшегося вдали. — Обычно он серебряный, но сегодня явно перетрудился. Ему, наверное, одиноко на такой высоте. Мы должны его проведать. Блейз отложил конверт и несколько секунд молча смотрел на неё. Всего пару часов назад она рыдала у него в руках от ужаса, а теперь говорила о колесе обозрения как о живом существе. В её мире не было места обыденности, и он обнаружил, что отчаянно хочет в этот мир попасть. — Хорошо, — сказал он просто, отбрасывая все мысли о благоразумии. — Проведаем. Через полчаса они уже стояли у подножия гигантской конструкции. Вечерняя очередь была недлинной. Луна смотрела вверх, её рот был приоткрыт от восхищения, а глаза сияли, отражая тысячи огней. — Он ещё больше, чем кажется издалека, — констатировала она. — Интересно, он знает, что он шмель? Или думает, что он просто очень большое колесо? Он думает, что ты самая прекрасная девушка, которую ему доводилось катать, — подумал Блейз и улыбнулся. Он купил два билета у скучающего маггла-кассира, которому Луна мило улыбнулась и сказала: «У вас очень дружелюбные уши, они явно хорошо слушают». Маггл лишь смущённо хмыкнул. Когда подошла их очередь, Блейз на мгновение заколебался, глядя на небольшую кабинку, покачивающуюся на ветру. Затем он решительно шагнул вперёд и протянул Луне руку. — Осторожно, — сказал он, его голос прозвучал хрипло. Она посмотрела на его протянутую руку, потом на его лицо, и её улыбка стала ещё шире. Она положила свою лёгкую, почти невесомую ладонь ему в руку и позволила помочь себе войти. Её пальцы были холодными, и он на мгновение сжал их чуть сильнее, словно пытаясь согреть. Дверь закрылась, и мир остался снаружи. Кабинка плавно тронулась вверх, а Луна сразу же прилипла к стеклу. Он смотрел на неё: на то, как её глаза, широко распахнутые, поглощали огни города, как они сияли ярче любой иллюминации. Её щёки порозовели от холода и волнения, а губы были приоткрыты в беззвучном восхищении. Ветер за окном выл, кабинка покачивалась, а он стоял и понимал, что никогда в жизни не был так счастлив и так спокоен. И этот миг принадлежал ему, пусть даже ненадолго. — Ты права, — медленно произнес он, глядя на неё. — Он действительно золотой. Она обернулась к нему, и её взгляд был таким прямым и пронзительным, что у него перехватило дыхание. — Я же говорила. А ты не верил, — в её голосе не было упрёка, лишь лёгкая торжественность. — Теперь всегда буду верить, — пообещал он с полной серьёзностью. Кабинка достигла верхней точки. Весь Лондон лежал у их ног — тёмный, сверкающий, бесконечный. Луна замерла, и её лицо стало вдруг задумчивым и немного печальным. — Отсюда всё кажется таким маленьким, — прошептала она. — И все проблемы тоже. Даже самые громкие и страшные. Они просто тонут в этом свете, как будто их и нет. Блейз молчал. Он смотрел на город, который всегда казался ему ареной для амбиций и игр, и вдруг увидел его её глазами — огромный, живой, полный тайн и невидимой магии. — Знаешь, что мне кажется? — сказала Луна, поворачиваясь к нему. Её глаза снова засияли. — Что это колесо — на самом деле большой механизм для перемешивания снов. Он поднимает их все к небу, перемешивает, а потом опускает обратно, и люди просыпаются уже с новыми. Поэтому после поездки на нём всегда чувствуешь себя немного иначе. — А ты чувствуешь себя иначе? — тихо спросил Блейз. Она только лукаво улыбнулась ему, и в этой улыбке была вся вселенная. Ветер за окном выл свою монотонную песню, кабинка медленно покачивалась, а он стоял и понимал, что никогда в жизни не был так счастлив и так спокоен. — Может, мы ещё раз прокатимся? — спросила Луна, когда они стали опускаться, заставляя сердце Блейза пропустить удар. — Зимой? Чтобы посмотреть, как шмель покрывается инеем. — Конечно, — не раздумывая, согласился Блейз. — Обязательно прокатимся. И когда они вышли на твёрдую землю, он снова, уже по привычке, протянул ей руку. И она снова доверчиво вложила в неё свою.

****

Он боялся до неё дотронуться. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней с каким-то иным, нежели целительный, умыслом, даже не приходила ему в голову. Она была для него хрустальным сосудом, святыней. Поэтому он вздрогнул, когда она сама нарушила эту незримую границу, пока он читал на диване, и кончиками пальцев прикоснулась к его виску. — У тебя здесь очень громкие мысли, — заметила она. — Они стучат, как дождь по крыше. Тебе не больно? Его дыхание перехватило. Каждый нерв в его теле кричал, чтобы он прижал её к себе, чтобы почувствовал тёплое биение её жизни под своими пальцами. Но он лишь замер. — Нет, — просипел он. — Всё в порядке, Лав…гуд. — Хорошо, — она улыбнулась и отошла, будто просто поправила занавеску. А он ещё долго сидел, пытаясь унять бешеный ритм своего сердца, выстукивающий для него одного: Луна-Луна-Луна.

****

То, что Луна спала в его огромной футболке сборной Слизерина по квиддичу, казалось чем-то из другой, невозможной, слишком прекрасной жизни. Казалось, он спит и вот-вот проснётся в холодной, пустой реальности. Свет играл в её светлых, невесомых волосах, делая их похожими на спутанный лунный свет. Она сидела, поджав ноги на его кровати, хрупкая и не от мира сего, и сердце его сжималось от щемящей нежности и острого, болезненного осознания: всё это — мимолётная случайность, незаслуженный подарок судьбы, который вот-вот отнимут. Она была возлюбленной Поттера. Она просто заблудилась по дороге, а он, Блейз Забини, был лишь временным пристанищем. — Ты можешь остаться? — её голос вывел его из оцепенения. Блейз неуверенно застыл, его пальцы сжали дверной косяк. Он боялся сделать шаг вперёд, боялся смотреть на неё слишком долго, чтобы не спугнуть этот хрупкий мираж, не причинить ей малейшей боли одним неловким движением или взглядом. — Кровать большая. Или её можно расширить, если ты боишься, что мы потревожим выдрохвостов, — добавила она практично, оглядывая комнату так, будто видела не только мебель, но и её невидимых обитателей. Он колебался. Впервые свет от колеса обозрения за окном, бивший прямо в глаза, показался ему таким навязчивым и нереальным. — Лавгуд, — тихо отозвался он, всё же пересилив себя и сделав шаг вперёд. Сердце бешено колотилось. Он должен был сказать правду, пока этот прекрасный сон не закончился. — Я должен кое-что сказать. — Да? — она повернула к нему своё лицо, и в её глазах не было ни страха, ни удивления, лишь спокойное внимание. — Тебе… тебе это не понравится, — просипел он, чувствуя, как предательски дрожит его голос. Она медленно села на кровати, подтянув к себе колени, и стала похожа на сказочное существо, случайно оказавшееся в его спальне. — Я соврал тебе, — выдохнул он, не в силах больше это носить в себе. Луна терпеливо ждала, её светлые волосы спадали на подушку, как струи водопада. — Луна, — просипел Блейз, чувствуя, как дрожат колени. — Мы никогда не были друзьями. Мы даже толком знакомы не были до того, как… до того как ты попала в больницу. Ты ничего не помнишь обо мне, потому что… потому что твои худшие воспоминания были связаны с тем местом, где и я был. Где я… — он не смог договорить. — Но, Блейз, я тебя помню, — просто сказала Луна. — Что? — оторопело выдавил он. Она обняла колени руками, делаясь совсем крошечной в его гигантской футболке. — Я знаю, хоть этого и не помню, что в Мэноре случилось что-то очень плохое, — она потерла лоб, будто пытаясь вызволить воспоминание из ловушки. — И самые плохие воспоминания были стёрты зельем. Но в тех воспоминаниях, — она посмотрела на него прямо, — не было тебя. Ты не был частью этого. Ты был… потом. — Не был? — растерянно повторил он. — Я помню, как ты приходил ко мне в палату, и мы говорили о том, что облака за окном очень похожи на стаю розовых фламинго, летящих на юг. Я помню, как ты читал мне скучную книгу, и твой голос был таким тёплым и ровным, что он вытеснял все остальные звуки. Я помню, как в подвале ты обнимал меня, когда мне было страшно, и твои объятия были… теплыми. — Лав… — Блейз замолчал, потому что она осторожно придвинулась к нему ближе. — Иногда мне бывает так страшно, так плохо, — выдохнула она. — Я не понимаю, почему. Но когда ты рядом, мне становится легче. Он не сдержался. Медленно, давая ей время отстраниться, он привлёк её к себе, бережно обнял. Она прижалась к его груди, и он почувствовал, как бьётся её маленькое, хрупкое сердце. — Ну как? — спросил он, невесомо касаясь губами её волос. — Лучше, — тихо отозвалась она. — Не уходи, ладно? — Я никуда не уйду, — пообещал Блейз, и это было самое правдивое, что он говорил в жизни. — Пока ты не попросишь. — Зачем мне просить о таком? — зевая, сонно пробормотала Луна. И тогда он, наконец, задал тот вопрос, что жёг его изнутри, тот самый, что лишал его сна. — Лавгуд… а Поттер? — его голос сорвался на шепот. — Ты… ты его любишь? Она на мгновение притихла, а потом тихо рассмеялась, её смех был похож на лёгкий перезвон колокольчиков. — Гарри? — переспросила она, как будто он спросил что-то очень забавное и нелепое. — Гарри — это Гарри. Он как очень громкий, но очень тёплый солнечный зайчик. Им можно любоваться, но его нельзя удержать в руках. И нельзя любить так, как любят тишину после долгого шума или как любят твёрдую землю под ногами после долгого плавания. — Лав… — Блейз замолчал, потому что она осторожно, почти неслышно, придвинулась к нему ближе, а запах полевых цветов и чего-то неуловимо лунного окутал его. — Я… я в тебя… — он нервно сглотнул комок в горле, надеясь, что она поймёт, что он пытается сказать эти сложные, непривычные для него слова. — Ещё со школы. Но я тогда был придурком. — А сейчас? — в её голосе послышались тёплые, солнечные нотки улыбки, и он увидел, как уголки её губ дрогнули. — Сейчас, — прошептал он, и его голос приобрёл ту твёрдость и уверенность, которые появляются, когда наконец находишь единственно верный ответ на все вопросы, — я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Чтобы ни один мозгошмыг, ни одна поминальная оса не посмели к тебе подступиться. Она замолчала, её дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула. А Блейз сидел, не двигаясь, обняв её, и слушал, как в его тихой, упорядоченной квартире бьётся самое большое и непредсказуемое чудо его жизни.

****

На следующее утро дверь его квартиры с грохотом распахнулась. На пороге стоял Гарри Поттер, его лицо было искажено гневом и страхом. — Где она, Забини? — прошипел он, прежде чем Блейз успел что-либо сказать. Гарри двинулся вперёд, с силой вцепился за отвороты рубашки и прижал к стене. — Где Луна? — яростно прошипел Гарри, и его глаза полыхали за стёклами очков. — Почему ты забрал ее из больницы? Вместо растерянности пришла леденящая ярость. Он не стал вырываться, лишь смерил Поттера презрительным взглядом. — Успокойся, Поттер, и убери руки, — холодно процедил он. — Прежде чем ломиться в чужой дом с обвинениями, стоило бы оставить адрес. Я не ясновидец. Я не знал, куда её везти. Или ты ждал, что я оставлю её одну на развалинах, которые её домом-то назвать нельзя? Гарри на мгновение опешил, его хватка ослабла. В этот момент из спальни появилась Луна. Она все еще была в чудовищно большой футболке сборной Слизерина, доходившей ей до колен, её волосы были растрёпаны, а на лице сияла беззаботная улыбка. — Гарри! — воскликнула она удивленно. — Как хорошо, что ты пришёл! Вчера Блейз показывал мне пойманного солнечного шмеля, он такой большой и сверкает, как миллион галлеонов! Она подбежала и без тени смущения повисла на шее ошарашенного Поттера. И на долю секунды сердце Блейза сжалось от старого, знакомого укола — острого и ядовитого. Но потом он увидел, что её объятия были лёгкими, по-дружески беспечными. Увидел, как её глаза сияли радостью встречи, но не тем глубоким, бездонным светом, который он ловил на себе последние сутки. Волна ревности отступила, унося с собой последние сомнения. — Всё хорошо, Гарри, — прошептала она ему на ухо, а затем добавила громко и весело: — Пойдём, я покажу тебе, как тут шумят мыслежуки в сахарнице. Блейз говорит, они любят сладкое. Гарри застыл, его гнев испарился, сменившись полнейшей растерянностью. Он смотрел то на сияющую Луну, то на Блейза, который с невозмутимым видом поправлял воротник рубашки. Блейз поймал его взгляд и едва заметно пожал плечами, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно счастливым. Блейз всё ещё не верил, что заслужил этот шанс. Но он уже знал, что теперь не упустит его ни за что на свете.