be tender

Последний месяц Дазай чувствует себя невероятно спокойно. Они с Чуей видятся, чтобы работать над заданием в университет, и ходят по кафе. Начинает казаться, что добрая половина бюджета семьи Накахара уходит на их встречи. Чуя и Дазай обнаружили много общего: например, им одинаково нравятся видеоигры. Правда, Дазай в них почти не играет, потому что его старенький ноутбук тянет максимум древнюю версию Майнкрафта. Но он, так как все свободное время проводит, просматривая прохождения всего, что только можно, на ютубе, становится для Чуи отличным собеседником. Они обсуждают будущее, которое Чуе хочет для себя построить. Оно звучит многообещающе: Чуя планирует стать выдающимся дизайнером, вписать себя в историю моды. Еще Дазай успевает узнать, что у Чуи, оказывается, есть младший брат. Увидев фотографию, Дазай подмечает, что они с Чуей похожи только цветом глаз. Чуя говорит, что Кью пошел внешностью в японскую часть их семьи. Дазай думает о Чуе на парах: витает в облаках, пока ему объясняют историю кинематографа. Как будто не у него экзамены уже через пару месяцев. Его не останавливают скандалы с покупателями, когда он путает третий заказ за день и то добавляет неправильное молоко в кофе, то вообще делает другой заказ, оставляя посетителей недовольными. Его вообще ничего не волнует: он обретает бесконечное спокойствие. Весь мир – это поле из сахарной ваты и вафельных рожков, а его в этот сладкий рай закинул бог и спаситель. Наконец-то дни обретают краски и смысл, иногда даже хочется подпевать песне в наушниках и пританцовывать на улице под музыку из колонок. Чуя добрый, амбициозный и милый. Он заразительно смеется, и у него есть привычка кусать щеку изнутри, когда задумывается. Чуя всегда ходит по тротуару со стороны дороги и держит двери: неважно, мужчине или женщине. Чуя звонит Аманде пару раз в день, чтобы узнать, все ли у неё в порядке. Он скидывает ей деньги на капризы и не жалуется. Назначает свидания и уходит к ним готовиться после встреч с Дазаем. Дазай видит Аманду в гробу. У неё почти нет лица и вырваны ногти. Дазай насыпает землю на грудь, которую точно не раз трогал Чуя. Затем переходит на лицо, потому что не хочется смотреть в пустоту. Она обвиняет его, смотрит, даже не имея глаз. Дазай – убийца. Дазай всегда был убийцей. Никто не знает, сколько человек он еще сведет в могилу и останется незамеченным. Дазай вздыхает, глядя, как Аманда берет Чую под руку и улыбается ему идеально ровными и белыми зубами. Чуя чмокает её в щеку, а затем нежно оглядывает профиль. Смотрит на Дазая и виновато пожимает плечами. Дазай все понимает, он машет им рукой и уходит домой. Аманда насыпает землю на грудь Дазаю. Она не выжигала ему лицо — его там никогда не было. Аманда начинает с рук, чтобы Дазай не схватил её и не утащил за собой. Она дарит Дазаю белые браслеты из лент на обе руки. Она дарит такие же, но черные, Чуе. Скромно признается, что это был один из её небольших проектов в прошлом семестре. Браслеты красивые, но напоминают Дазаю бинты, которыми ему перевязывали руки в школе. Поэтому он начинает носить браслеты чаще. Дазай снова начинает курить. За компанию с Чуей, по одной сигарете на балконе после проделанной работы. Затем Чуя уходит, и Дазай курит еще две. Кидает на плитку балкона и топчет — сигареты сметает ветер. К приходу Чуи Дазай прибирает квартиру и моется. Если встреча не назначена — забивает. Дело не в Чуе, его просто учили, что гостей нужно встречать с душой. У Чуи хриплый смех, глубокий, живой голос. Ямочки на щеках, когда он улыбается. Однажды он сел перед окном, и из-за туч выглянуло солнце. Дазаю показалось, что перед ним ангел. Чуя светился – Дазай был готов поставить свою жизнь на это утверждение. На колонках играет одна и та же песня уже час. Дазай, без футболки, лежит на сером холодном полу и курит, глядя в потолок. Гитара из песни путается с мыслями, барабан стучит по ушам. Вокалист воет на языке, который Дазай уже перестал понимать. Сколько он времени здесь уже провел? Неважно. Не считал. Час, сорок три минуты и пятьдесят шесть секунд. Пятьдесят семь и так далее. Будь здесь Чуя – определенно не знал бы точного времени. Дазай не замечает звонка в дверь, не замечает шагов. Поднимает голову секунд через двадцать, когда выключается музыка. — Ты кусок дерьма, да у тебя краш в этого ублюдка, — Николай недовольно скрещивает руки на груди. Дазай сонно трет глаза, пытаясь разобрать, кто к нему пришел. — В какого? — мычит Дазай. — В Чую Накахару. — Бред, — цокает Дазай. — Ты неделю не отвечаешь на наши сообщения, — Николай не подходит, стоит на месте. — Я был занят. — Тебя с подработки забирал Чуя. И домой подвозил Чуя. И вы с ним даже успели на неделе погулять по парку около кампуса. — Ну, вот – был занят, — пожимает плечами Дазай. — Сори. Действительно, Дазай не видел своих друзей уже достаточно давно для их обычного расписания встреч. Раньше они могли гулять чаще, чем видели кровать, а теперь все как-то само сошло на нет. Дазай поднимает пачку сигарет и вытаскивает одну. — В последний раз, когда мы виделись, у тебя рот не закрывался о нем, — Николай нервно стучит ногой по полу. — Прости, что мне весело, — цокает Дазай, поджигая сигарету, — что у меня в жизни теперь не только вы. — Весело? — Николай поднимает с пола пустую коробку из-под пиццы и, подойдя к Дазаю, шлепает его по руке, выбивая сигарету в эту коробку. Он присаживается на корточки перед Дазаем и щурится, пытаясь заглянуть в его мутные глаза. — Почему же ты тогда не улыбаешься? Не смеешься? — поднимает бровь Николай. — Нет причины. — Тебе же весело, — Николай протягивает руку и утирает каплю крови с потрескавшейся губы Дазая. — Хватит ревновать, — Дазай отталкивает руку Николая, враждебно хмурясь. — Мне жаль, что я вас игнорил, но это не вина Чуи. Просто я зарылся в учебе, а после заработался. Я же был на твоем дне рождения, например. — Это было почти месяц назад. И на парах за этот месяц ты был в сумме неделю. Тебя отчислят, если ты не будешь ходить. Дазай кусает губу и тут же слизывает кровь. — Полагаю, просто снова началось… — Полагаю, кто-то снова не пьет таблетки. Баночки с таблетками действительно опустели ровно месяц назад, но Дазай чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы не пить их, так что на какое-то время он решил сам себе отменить лечение. Это казалось логичным: сэкономленные деньги можно отложить, но на что конкретно, Дазай пока что не знает. Да и ничего он, в итоге, не скопил. — Он убьет тебя, — Николай заправляет Дазаю волосы за ухо, оглядывая шрамы на чужой груди. — Я в порядке. — Ты снова начал курить. Много. Знаешь, когда последний раз я видел тебя в таком состоянии? — Нет, не знаю, — Дазай отводит взгляд в пол, — не говори. — Скажи сам. — Я не знаю. — Он отворачивает голову от Николая, чтобы не смотреть в свирепые глаза. Николай любит Дазая. Это не романтика, не сексуальное влечение. Николай просто здесь, и он понимает все, что чувствует Дазай, но проживает, переваривает это иначе. Николай и Дазай похожи, просто кому-то из них повезло раньше другого. Николай зол, и, если Дазай не научился контролировать грусть, Николай питается собственной злостью. Он не кричит, не показывает её, но Дазай знает, что она живет у него где-то на уровне сердца. Она вместо воздуха в легких, ощущается как вода, постоянно душит, накрывает волной, но никогда не штормит. Потому что Николай питает ею все свои эмоции. Все они происходят из темной, вычищенной раны у него в груди. Это не ненависть, это бесстыдная злость, заместившая бесконечную печаль. И Николай хочет, чтобы Дазаю стало лучше, но знает только то, что помогло ему самому. Он берет Дазая за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза. — Он доведет тебя. Чуя закончит то, что начал Ода. — Шипит Николай. Дазай приоткрывает рот, чтобы что-то ответить, но быть человеком у него сегодня настроения нет. Он хватает Николая за волосы и валит на пол. Хочет ударить по щеке, но Николай перехватывает руку и заставляет Дазая удариться об пол. Дазай бьет его ногой по паху, Николай резко выдыхает и в ответ заряжает пощечину. Кинувшись, Дазаю наконец удается втащить кулаком по щеке. Именно в этот момент Николай ловит и вторую руку. Он хватает Дазая ногами за бедра и переворачивает, чтобы усесться. — Скажи, я прав? Я прав, да. И ты знаешь, что я прав. Ты с ума сходишь, когда влюбляешься. Дазай извивается, пытаясь вырваться, но Николай не позволяет, сильнее сжимая его под собой. — Квиз. Я отпущу тебя, если будешь быстро и без размышлений отвечать. — Мычит Николай. Дазай, немного подумав, кивает. — Любимый вкус пиццы? — Морепродукты с грибами. — Любимая погода? — Ночной дождь. — Имя? — Осаму. — Возраст? — Девятнадцать. — Лучший друг? — Николай. — Губы Чуи? — Поцеловать. — Ну и кринж, — Николай морщится в отвращении, — убил. Скукожило. Еще раз: кринж. Николай цокает и наконец отпускает руки Дазая. Дав несколько легких пощечин по щеке, он треплет его по голове и скрещивает руки на груди. Дазай чувствует, будто его сейчас вырвет. Он тупо пялится на Николая, распознавая чувство, разрывающее его каждую встречу с Чуей. Оно щиплет, будто кто-то постоянно царапает кожу и поливает антисептиком. Дазай закрывает рот рукой, чтобы не взвыть, и ударяется головой об пол. Он жмурится, и по вискам из глаз текут слезы. — Неплохо держишь удар, — Николай потирает щеку, — одна польза: он тебя хотя бы на постоянное питание посадил. Смотри, поднабрал. Дазай мотает головой, чувствуя, как его разрывает на куски. Словно кожу без всякого обезболивающего отрывают от тела и перекручивают в блендере. Он закрывает лицо рукой и громко всхлипывает. Давясь слюной, Дазай лежит на спине, кашляет, но не встает. Николай неудовлетворенно покачивает головой и зарывается рукой в свои волосы, почесывая. Он ложится рядом с Дазаем и подтаскивает к себе, чтобы обнять. Дазай поворачивается, утыкается Николаю в грудь, продолжая рыдать. — У нас ничего не получится, — мямлит он сквозь слезы. — Я знаю, — вздыхает Николай. — Я ему не нравлюсь. — Мотает головой Дазай. — У него есть девушка. — Я хочу, чтобы она умерла… Николай кладет Дазаю руку на голову и шумно вздыхает, поглаживая его по затылку. Дазай крепко хватается за Николая, обнимая его. — Я не люблю Чую, — говорит Дазай на выдохе, — не люблю. Не люблю, я просто… — Просто нашел, кем заменить Оду. Дазай вжимается в грудь Николая и протяжно то ли кричит, то ли рычит, с новой силой пускаясь рыдать. Он словно оплакивает умершего родственника, когда даже над их могилами Дазай не проронил ни слезинки. — Чуя уйдет уже через месяц, когда закончится семестр. Все будет хорошо. Дазай царапает Николаю спину, вновь мотая головой. — Я не хочу, чтобы он уходил. Я люблю его. — Не любишь. — Уверенно мычит Николай. — Не люблю! — Нервно лепечет Дазай. В этот миг Дазай ненавидит Чую, потому что помнит Оду. Дазай любит Оду. Дазай презирает Оду. Дазай уважает Оду. Дазай ни во что его не ставит. Ода, Одасаку, Ода Сакуноске. Он спас Дазая, забрал его из логова кровожадного волка, подарил замок, достал звезды с неба и заставил забыть холодную башню. Ода зашил рану, только чтобы знать, где снова распороть. Он достал сердце и вырезал по контуру сердцевину, оставив искромсанное подобие формообразующей рамочки. Ода Сакуноске его спас, а затем предал. У Дазая нет выбора, кроме как жить в руинах, на которых его оставили. Сколько бы людей ни приходило, пытаясь их отстроить, сколько бы ни сидело с Дазаем и ни говорило о любви, пытаясь зажечь костер, чтобы согреться в вечной ночи его души, ему никогда уже не будет по-человечески тепло. Потому что Ода Сакуноске был солнцем. И сгорел. Ушел, оставив зародившиеся в Дазае цветы погибать. Чуя не лучше Оды. Он не видит руин, не пытается их отстроить. Он разрушит все, что возвелось, и не оставит от выжженной поляны ни следа. Потому что он не думает, что однажды здесь что-то было. В таком случае, может, это благодать? Может, стоит дать ему шанс убить Дазая. На этот раз навсегда.