Под обожжённым сердцем

Ужасный день. Полный лицемерия, наглой лжи в лицо и противных приторных улыбок без капли раскаяния. Казалось бы, столь важный день превратился всего лишь в показательный маскарад для общества. «Скучно», — первая мысль Инессы за сегодня. Тихо ворочаясь и мыча, она лениво поднимается с кровати — и сразу находит взглядом зеркало напротив кровати. Словно жестокое напоминание о том, где она. Израненные ноги, перевязанные бинтами, которые давно нужно было сменить, но ни времени, ни возможности не находилось. С мучительным вздохом она поднимается на ноги, болезненно прижимая волдыри от ожогов, но старательно игнорируя любой дискомфорт. Сегодня нужно выглядеть презентабельно. В конце концов… это ведь последний день здесь, верно? От последней мысли уголки губ едва тронула улыбка. Немного продуктов и денег упакованы в дальнем углу шкафа, остальные вещи — всё ещё «на своих местах». Пока рано собирать всё в кучу. Нельзя рисковать. Из того же дальнего угла она достаёт презентабельные штаны, сшитые на заказ и дороже всей её комнаты. Они сидят на ней идеально. Как и вся парадная одежда. Её уговаривали надеть какое-нибудь «сладкое» платье — показать, что она стала девушкой, а не просто человеком. Но черта с два. Никто не увидит того, что скрывается под её одеждой. Ни одного шрама, ни одного пореза — никто не прочтёт в них её «слабость». Она могла поклясться в этом. Хрустящая рубашка и вышитый корсет ручной работы легли на неё слишком привычно. До тошнотворной привычности — и плечи передёрнуло от подавленного отвращения. Это всё было не её. Не для неё. Она не собиралась укладывать волосы — да и нечем. Светло-русые прямые пряди просто падают на плечи. Не то что у её матери: густые и пышные локоны, идеальная укладка, приятный цветочный аромат и… Дверь открывается тихо — без грохота и даже без скрипа, будто тот, кто вошёл, не хотел лишний раз напоминать всем, что эта комната вовсе существует. — Ты опаздываешь, — короткий, холодный голос матери не несёт ни толики материнской заботы или тепла. Приятный аромат мягко наполняет комнату, теплый, приятный и будто окутывающий, яркий противовес её ледяным словам. Скользнув по дочери скучающим взглядом и уже отворачиваясь, она бросает почти презрительно: — Не позорь нас хотя бы сегодня. Я не хочу снова слушать шепот, так что спрячь следы получше. Дверь остаётся открытой. С тихим выдохом Инесса разворачивается и выходит из комнаты. На прощание она бросила взгляд в зеркало: темно-серые глаза заволокло тихим, густым туманом, но в них по-прежнему тлеет та частичка жизни, которой она жаждала. Прощаясь с отражением, она захлопывает дверь громко — так, что стук режет по ушам. --- Назойливо мерцающие свечи. Шум. Голоса. Музыка. Всё слишком громко, слишком вычурно. Свет резал глаза, звуки давили на уши и даже горло, будто сам воздух гниёт, и дышать становится опасно. Фальшивые поздравления, холодные объятия, бесполезные подарки, что позже неизбежно окажутся на помойке. Всё же кому это нужно? Уж точно не ей. Как бы она ни терпела боль, ходить было почти невыносимо: бинты скользили, травмы зудели, волдыри наливались. Она заставляла себя улыбаться, приветствовать каждого, даже не запоминая лиц, но каждое дыхание давалось с трудом. Горло пересыхало, лицо пылало от желания пролить хоть одну слезу. Поэтому, сидя за столом, она не позволяла бокалу пустовать ни на миг. Глядя на пузырящуюся прозрачную жидкость, Инесса изо всех сил надеялась, что это хоть немного заставит её забыться. Или даст смелости уйти. Вино оставляло горький след на губах, и даже это было лучше, чем вкус притворной сладости вокруг. — Привет, леди, — тихий смешок прозвучал у самого уха, а мягкие руки на плечах почти сумели расслабить её. Пальцы сжимали слишком нежно, непривычно, а тёплая кожа грела сильнее любого огня. Не сдержав улыбку, она обернулась к мужчине. Это был брат её отца. Похлопав племянницу по плечу, он сел рядом. Те же серые глаза, те же тёмные волосы, что и у брата, но лицо его не было искажено презрением и злостью. Для Инессы он был словно подушка безопасности, место для сна, покой — всё сразу. И только теперь она впервые уловила запах еды вокруг: кислый, сладкий, солёный, горький. Аппетитный. Индейка на столе блестела золотистой корочкой, сливочная картошка с соседнего блюда цепляла взгляд, почти заставляя протянуть руку, а огромные фуршеты сыров сверкали от капель жира и масла. В воздухе тянуло специями, дымком, жаром печи — и всё это мешалось с парфюмом гостей. — Рассказывай, именинница, как твои успехи? — И какой ответ ты ждёшь, Каел? То, что отец достал мне радугу с неба, а мать по вечерам делится со мной сплетнями на кухне? — фыркнула Инесса, закатывая глаза, но в её голосе не было злости — скорее лёгкое поддразнивание, тихая шутка, затерянная в шуме банкета, среди чужих лиц. — Но зато у меня есть успехи. Мой тренер больше не может до меня дотянуться, так что теперь я получаю меньше синяков, — она улыбнулась и демонстративно согнула руку, будто показывая бицепс. — Тоже неплохие успехи, особенно для тебя. Так что теперь не тренер тебя бьёт, а ты его? Скоро станешь профессионалом? — Каел играл бровями. Внезапно осматриваясь по сторонам, будто пытаясь убедиться что на них никто не смотрит, после чего наклонился ближе и понизил голос: — Слушай, принцесса, у тебя есть карманы? У меня есть подарок для тебя, только родители не должны знать. Растерянно осмотрев себя, Инесса поняла: в её штанах карманы не были предусмотрены, а сумочки у неё тем более не было. Слишком рискованно — снова нарываться на гнев отца даже из-за такой мелочи. Она перевела взгляд на дядю и улыбнулась рассеянно. — Может быть, под корсет? Поместится? — перебирая руками плотную ткань, она чуть сдвинула её, оставив узкое пространство. — Ну, ты можешь попробовать… — с этими словами Каел осторожно вложил ей в руки маленький плеер и улыбнулся ярко, почти заговорщицки. — Я знаю, что тебе запрещено увлекаться подобным «бредом», и что тебе не раз доставалось за это. Но всё-таки я осмелился загрузить туда пару твоих любимых песен, — дрожащими от радости пальцами она спрятала подарок под одежду и не смогла удержать улыбку. Маленькая вещица, почти бесполезная, радовала её куда сильнее, чем богатство семьи. Ведь бессмысленные вещи иногда приносят больше счастья, верно? Хотя откуда ей знать. — Ну и добавил кое-что от себя, — он подмигнул, и ткань корсета упруго выгнулась, скрывая подарок в надёжном месте. Но чей-то чужой голос тут же оборвал момент. — Каел, хватит быть занудным. Ты пугаешь девочку. Она ведь уже не ребёнок, ей не интересны твои дешёвые фокусы, — мужчина самодовольно усмехался, покачивая бокалом. Одетый с иголочки, костюм без единого изъяна, как и весь его внешний вид. От него тянуло дорогими духами — приторными, сладковатыми, как у матери. Но Инесса даже не помнила, кто он. Друг матери? Партнёр отца? Если честно, ей было всё равно. — Не галди, Ноа, я уже ухожу, — закатив глаза так, чтобы чужак не заметил, Каел наклонился и мягко коснулся губами лба племянницы по-отцовски нежно и заботливо. — Береги себя, принцесса, — с этими тихими словами единственный лучик тепла растворился в толпе, а на его место встал «Ноа». Мужчина гордо протянул небольшую коробочку. Поднявшись и едва не удержав равновесие от боли, девушка благодарно улыбнулась, взглянув на дорогие духи. Она даже не представляла, что это за бренд; лишь по виду догадывалась — цветочные, сладкие. Прямо как у матери… — Большое спасибо за столь чудесный подарок, я правда очень благодарна вам, но это мероприятие устраивают мои родители. Все подарки должны быть на особом столе. Прошу, отнесите его туда, иначе я не смогу принять, — её улыбка была натянутой, вежливой настолько, чтобы не оставить поводов к придирке. — Да ну, крошка, я уверен, твои родители не будут против, если я подарю это тебе, — его взгляд на секунду скользнул по её телу, почти облизывая. Хруст рубашки при лёгком движении напомнил ей отца: тот же поворот локтя, та же надутость груди. Он будто пародировал его, подражал, восхищался? Именно это сходство вызвало отвращение, пронзившее её, заставив вздрогнуть изнутри. Захотелось отступить, но она держала себя в руках, стараясь не показать. От мужчины тянуло винным перегаром, смешанным с духами, и эта липкая смесь почти душила. — Уверен, мужчинам придётся по вкусу такой запах на тебе… — Прошу, следуйте указаниям моих родителей. Это их мероприятие, и мы обязаны соблюдать правила, — она настойчиво вручила коробку обратно и проводила его взглядом. Как только мужчина скрывался где-то между остальных гостей, её взгляд почти неконтролируемо скользил вдоль краев толпы, неосознанно пытаясь выкупить Каела, хотя бы взглядом получить ещё немного поддержки. Но едва успев перевести дыхание, к ней подошла статная пожилая женщина, тут же перекрывая весь обзор, полностью требуя внимания. Её лицо было слишком знакомо Инессе, женщина которая дала жизнь её матери. — Милая, как же ты выросла. Стала совсем взрослой, тебя теперь не узнать. Такая красивая молодая леди, наследница, — женщина улыбалась, но что-то в её улыбке настораживало. Инесса старалась отвечать тем же тоном, но лицо бледнело, глаза метались, ища спасение. Сжав её руки, женщина шептала сладко, мягко, но слова вонзались как колья: — Ты стала так похожа на свою маму. Вылитая копия. Я так тобой горжусь… Слова всё звучали, но Инесса уже не слышала. Холод вслед за жаром скользил под кожей, вытеснив кровь из лица. Пальцы сами по себе сильнее сжали руки женщины — тёплые, но дрожащие от возраста, словно эти пальцы единственный якорь. Но это не помогало. Сознание скользнуло в прошлое, уводя её в воспоминания. Злой шёпот у уха. Противный булькающий звук. Острые ногти впиваются в шею. Запах чужой — не цветочный, а горький, назойливый. Он въедался в горло острыми шипами, пока она пыталась ловить губами дыхание. Короткие ногти оставляли полумесяцы на нелепо нежных руках, сжимавших её горло. Где-то рядом рвались визги — резкие, противные. Тело слабело. Лицо влажное, но она едва это ощущала. Кажется, она не могла дышать. Ничего не видно — только темнота. Громкий стук. Что-то тяжёлое падает. Удар по голове. Тело слабеет. Почти не двигается. Холод пробирается под одежду, скользит по коже — нежнее, чем её руки. Она мертва? Стук каблуков удалялся всё дальше. Если она мертва, то в аду. В аду, если слышит её каблуки. Дрожащие пальцы бесполезно царапали гладкий пол, пытаясь сдвинуться. Лампа не мигает. Светит сквозь пелену. Даже в темноте режет глаза. Хотелось отвернуться. Но сил не было. Снова стук. Уже не каблуки — мягкое касание туфель. Запах дорогого лака снова ударил в нос, заставляя скривиться от химического привкуса на языке. Каблук мужской туфли перевернул её тело, наступив на бок. Грудь свело от резкого вдоха, пустые глаза широко раскрылись. Она цеплялась за длинную штанину, пыталась умолять, выдавить хоть звук. Радужка плыла, таяла, когда носок туфли упёрся в щёку. — Да зачем я вообще плачу за твои тренировки, если ты даже такое не можешь вынести? Как у меня могло родиться нечто столь… бесполезное? Твоя мать права. Всего лишь бракованная шавка. Туфля врезалась в живот. С силой. Хруст рёбер заполнил уши, будто высекаясь в сознании и намертво запечатываясь там. Звон в ушах, острая боль пронзила тело, выдавливая воздух из лёгких. Вместе с недавно съеденной едой изо рта вырвалась слизь и кровь. Она едва сумела повернуть голову, чтобы не захлебнуться. Пот и рвота стекали по шее, волосы липли к коже и полу. Она просто смотрела в сторону, шея не держала голову, и оставалось лишь чувствовать, как непереваренная еда скользит по щеке и капает на пол. Сознание мутнело. Сдавало. Давало бесполезную минуту покоя. Обещало короткое забвение между мучительными кошмарами. Женская фигура врезалась в спину, обняла не для тепла — для хватки. Руки матери держали так, будто сдавливали рёбра, не давая вдохнуть. Инесса опустила глаза на плечо и на миг решила, что затерялась в старых воспоминаниях. Сердце бухнуло вниз, ударилось о кости и забилось чаще, выдавая дрожь в пальцах. Острый подбородок матери вонзился в её плечо. Улыбка, обращённая к другой женщине, выглядела мягкой только для тех, кто не знал цену этой мягкости. Ледяные глаза смотрели так, что хотелось отодвинуться, но движения не позволяли — словно она пригвоздила её к полу. — В самом деле, мама. Инесса будет полезна для семьи. — Голос звучал, как закрытый гроб: тихо, но окончательно. Словно решение приняли задолго до её рождения, и все только кивают. Женщина хихикнула, махнула рукой, будто речь шла не о человеке, а о мебели. — Милая, ты слишком снисходительна к своей дочери. Всего лишь год училась — чему она могла научиться? Колбы мыть, да глазки строить. Слова резали, но не ранили. Она и сама знала: учёба была не мечтой, а жертвой. Плата за свободу, которой пока нет. Плата временем, потраченным впустую. Терпение вбивалось в неё годами — как ржавый гвоздь, который не вытащишь, только глубже забиваешь. Но теперь этот гвоздь наконец стал полезен. --- На подиуме её голос звучал чужим. Слова — отрепетированные, безжизненные, как механика куклы. Воздух в зале дрожал, будто под потолком сидела гигантская муха и гудела в унисон шёпоту. Тот множился, цеплялся за уши, точил тишину, как тысяча тонких лезвий по стеклу. Люди переминались, дёргали манжеты, сбивались в кучки. Несколько уже косились к дверям, и в каждом движении чувствовалось напряжение, готовое сорваться. Женские лица светились искусственными улыбками, но пальцы так сжимали бокалы, что белели костяшки. Слух ходил по залу, как ядовитая змея, прячась между столами, пока над головами нависала тяжёлая туча. Что-то тяжёлое и опасное надвигалось, оседая в сердцах людей копотью. Свечи горели ровно, и запах дорогого воска был густым, сладким, удушающим, словно сироп в лёгких. В нём смешивались духи, табак, перегретый алкоголь и едва уловимый дух пота под шёлком платьев. Сияние люстр било в глаза, лица блестели, превращались в фарфоровые маски. Каждое восклицание отдавалось издёвкой, каждая улыбка — разрезом по коже. Зал был красивым, вылизанным, и именно эта роскошь душила сильнее всего. Гроб с позолотой, под которым прятали трупы. Инесса держала голос ровным, каждую паузу точной. Слова отрепетированы, интонация подобрана, а улыбка приторна. Её слова звучали по залу. Каждое «спасибо» скрипело внутри, но вместо боли приносило облегчение, сладкое, как яд. Чем ближе был конец вечера, тем сильнее хотелось выдохнуть. Гул сорвался быстрее, чем она ожидала. Люди зашевелились. Шаги, хлопки дверей, звон бокалов — всё смешалось в стаю, разлетающуюся под потолком. Она дотянула до финала и выскользнула прочь. Алкоголь гулко бил в виски, смазывал остроту чужих голосов, позволял без зазрения совести вернуться в своё «безопасное» место. Дверь её комнаты открылась рывком, как немой удар. Не стук и не просьба — вторжение, вырывающее воздух из груди. Мать вошла не как человек, а как тень, что всегда стоит за плечом. В руках была вытянутая коробка, насильно вдавленная в ладони Инессы. — Твой тренер жаловался, что ты слишком много себе позволяешь. Теперь будешь пользоваться этим. Ни паузы, ни взгляда. Сухой голос, поворот и след холода, будто в комнату внесли каменную плиту морга. Инесса осталась с коробкой. Подарок? Смешно. Для неё никогда не было подарков. Только приказы, кандалы, замаскированные под внимание и заботу. Крышку она даже не тронула, закинула коробку на верх шкафа, туда, где вещи превращались в мёртвый хлам. Одежда слетела с неё быстрыми движениями, шелестела, падала в угол. Плеер на тумбочке — единственное настоящее тепло. Вот к чему можно тянуться. Вот что она возьмёт с собой. Мысль о Каеле пришла сама. Она знала, что найдёт способ снова встретиться. Рано или поздно. У сумки лежала сложенная удобная и готовая одежда. Вид её приносил спокойствие. Время пришло. Руки работали быстро. Наушники щёлкнули, и в уши ударил шум. Панковщина заливала кровь, глушила мысли, превращала хаос в ритм. Хотелось сделать громче, до боли в висках, закричать вместе с вокалом, но ещё рано. Это был первый подарок, который она могла оставить при себе — не с отвращением, а как подтверждение. Ножи легли в сумку вместе с баллончиком и шокером. Холод металла, давящий на кожу, приносил больше покоя и безопасности, чем любое человеческое тепло. Еда, вода, одежда — и достаточно. Она рухнула на кровать, слушая, как музыка душит мысли. Всё ненужное отступало. Этого хватало, чтобы быть счастливой. В предвкушении. И вдруг — тишина. Последний бит обрубился, и в ушах вспыхнул голос. Знакомый, роднее, чем она могла себе позволить принять, настолько, что тепло побежало по рукам. Она распахнула глаза. «Я добавил кое-что от себя», — всплыли слова Каела. Смешок сорвался с губ, щеки окрасились тусклым жаром, но сердце сжалось сильнее. Голос звучал для неё одной. С большей добротой, чем она слышала. Без свидетелей, без чужих ушей, без спешки. Чистый, не заглушённый ни гулом зала, ни шипением чужих голосов. «Привет, принцесса. Знаешь, я не ожидал от себя такой сентиментальности, но не мог оставить твой день без внимания. Я знаю, что мог бы постараться лучше, но так сложилось... Теперь ты прошла первую ступень во взрослую жизнь, открыла двери туда, где сможешь быть ближе к солнцу. Я знаю, что ты переживёшь всё, что подкинет жизнь. Главное — оставайся человеком, будь собой. Всегда. Я горжусь тобой. Береги себя. И с днём рождения. Давай встретимся снова? Ровно через месяц после первого дня. В нашем с тобой месте. Помни, я всегда здесь для тебя». — Что?.. — слово вырвалось, как спазм. «Первый день»? Он знал, что она сбежит? С самого начала? Откуда? Эти его загадки всегда рвали нервы. Фыркнув, Инесса закинула руки за голову и закрыла глаза. Это было лучшее поздравление. Лучшее, что она могла получить. --- Резкий грохот двери об стену заставил её подпрыгнуть на кровати, судорожно пряча плеер в карман. Родители никогда ещё не открывали её дверь так. Тем более отец — он почти никогда к ней не приходил. А сейчас стоял в дверях, не смотря на неё, о чём-то быстро говорил по телефону, напряжённо хмурясь. — Да-да. Места на троих. Нет, не завтра, сейчас. Не можете забрать? Да хоть… — он раздражённо выдохнул, потёр переносицу, прикрыл микрофон и бросил коротко: — Собирайся. Уезжаем надолго. И не забудь подарок твоей матери. Дверь снова захлопнулась с тем же глухим ударом. Растерянно втолкнув плеер глубже в карман, она вскочила и потянулась к коробке. Что там такого, что нужно взять именно сейчас? Разочарование ударило сильнее поезда. Бита. Самая обычная деревянная спортивная бита, чуть длиннее и тоньше привычной, с ручкой, туго перевязанной нескользящей лентой. Пару раз подкинув её и перекрутив в ладони, Инесса недовольно поджала губы. Раньше у неё с битой выходило плохо — махать и всё. Но эта сидела в руке увереннее, надёжнее. Неприятно было признать, но держать её оказалось приятно. Сумка уже стояла собранная. Она уставилась на неё, прикидывая: можно взять и исчезнуть по дороге туда, куда он их повезёт. Неплохо. Так и будет. Выбежав из комнаты, перебирая пальцами гладкое дерево с лентой, Инесса встала у выхода как солдат. Сердце колотилось; не от страха — от привычки. По очередному приказу она уже сидела в машине, забитой сумками. Ехали, прижимаясь к обочине, будто боялись самого воздуха. За окнами тянулись толпы, очереди у магазинов и заправок; люди суетились, двигались рывками, никто не останавливался. Несвойственно для неё, взгляд зацепился за одного человека впереди. Он не выделялся, но тянул на себя. Уставший, вымотанный, будто давно не спал. Даже его улыбка была выжатой, ненастоящей. Когда они проезжали мимо, голова человека медленно повернулась им вслед, словно он что-то понял или вспомнил слишком поздно. Они выехали за город. Лес стеной, зелень, ветер в стекло — и под этим спокойствием чувствовалась вязкая неизвестность. В машине стояла тишина. Отец давно не садился за руль и теперь, на нервах, вдавливал педаль газа сильнее, чем следовало. В небе появился тонкий свист. Сначала едва слышный, он будто тянулся издалека, прокладывая себе дорогу сквозь воздух. Секунды растянулись — длинные, вязкие. Казалось, звук разрывает само время, превращая его в тонкую нить. Даже не имея опыта, можно было понять: ничем хорошим это не закончится. — Отец, сверху! — слова сорвались с губ, но будто зависли в воздухе, не успев дойти. Поздно. Всё, что оставалось — закрыть голову руками и сжаться в комок. В этот миг мир замер. Свист обжигал уши, запах гари накатывал раньше, чем удар. Всё вокруг потемнело, и каждый вдох был как последний. Взрыв впереди разорвал дорогу, и в то же мгновение машина дёрнулась, вылетела из настоящего. Лобовое стекло треснуло быстро — трещина за трещиной, осколок за осколком. Они летели внутрь, горячие, яростные, но всё это казалось не быстрым, а мучительно медленным. Каждое стеклышко оставляло свою красную метку на коже, прорезая до мяса, позволяя крови хлынуть, и время будто фиксировало в воздухе. Дальше дороги не было: зияла чёрная яма, которая распахнулась навстречу. Бампер ударился о край, и удар разошёлся по телу, как волна по воде. Машину подбросило, и она переворачивалась с тяжёлым скрежетом, словно не падала, а плыла в густом, вязком воздухе. Каждое столкновение с землёй звучало, как отдельный гром. И только после этих долгих, вымученных мгновений металл замер на боку, позволив тишине вернуться. Инесса попыталась открыть глаза, но веки налились свинцом. Красная пелена растекалась по взгляду, гасила очертания. Боль отзывалась во всём теле, но и она была не резкой, а тянущейся. Инесса закрыла глаза, позволяя тьме принять её. На миг она показалась мягче, чем всё остальное вокруг. Последнее ощущение — тонкая, обжигающая струйка крови, скользнувшая по виску, слишком холодная и слишком реальная для этого застывшего мира.