Туманы осени

      Мастер резко распахнул глаза и не смог понять, что его разбудило. В подвальчике привычно пахло горьковатыми травами и книгами: этот аромат как будто усилился к утру. Печка догорела и остыла, и из окна тянуло ледяным холодом. Мастер поднялся на ноги и подошел к окошку: он не мог видеть все в деталях, но стелющийся туман не заметить было нельзя. Воздух был насыщен влагой, и Мастер знал, что весь день будет моросить мелкий, пронизывающий дождь.       Половицы тихо скрипели под его шагами. Мастер бросил взгляд на диван, где спал профессор, решивший вчера остаться — никакого транспорта уже не ходило, а телефон у Мастера не работал несколько дней. Профессор не проснулся, даже не пошевелился, укутанный в клетчатый плед. Из-под пледа торчали только босые ступни, и Мастер усилием воли подавил желание натянуть плед на них: что-то подсказывало ему, что любое беспокойство разбудит профессора. Тот и сам пару раз сознавался, что спит очень чутко. Мастер был уверен, что причину надо искать в событиях двадцатилетней давности, но в детали не вдавался.       Хотелось курить, и он, накинув поверх рубашки халат, прошел по скрипучим ступенькам и вышел на крыльцо. Сырой воздух приветствовал его ледяными объятиями, и Мастер поспешно чиркнул спичкой. Пламя чуть обожгло кончики пальцев, и он, чертыхнувшись, чуть не уронил ее. Эта мимолетная боль вдруг напомнила о сегодняшнем странном сне.       …Мастеру снились гвозди. Удар за ударом, невидимая рука загоняла их в скрипящее гнилое дерево, пока из дерева фонтаном не брызнула кровь. Мастер было отшатнулся, но в следующий же момент понял, что то были его собственные руки, а не дерево. Кровь сочилась теперь по его запястьям, обрамляя их браслетами, и этим горящим отметинам не было покоя. Кровь застилала глаза, но в распахнутые ладони кто-то упрямо вкладывал карандаш.       “Пиши”, — командовал незнакомый голос, но Мастер не понимал, что он должен писать: отречение? признание?       А потом ему почудилось, что пошел дождь, но только капли падали лишь на его руки. Он никак не мог раскрыть глаза, но только странно соленые капли продолжали окроплять его несчастные, истерзанные запястья и губы — и Мастер не мог больше дышать.       …Сейчас он стоял на крыльце, вдыхая горький дым от той дряни, которую ему удавалось в последнее время достать, в голове был какой-то туман, и ему чудилось, что он не до конца проснулся.       Порядком озябший, он вернулся в подвальчик: спать не хотелось, но и собрать мысли воедино не получалось. Он сел рядом с профессором, на стул, и принялся рассматривать его беспокойное лицо.       Дело было в том, что Мастеру никак не удавалось понять, сколько тому было лет: иногда профессор представлялся ему совсем юным, едва ли тридцатилетним, а иногда будто бы разменивал пятый десяток. И Мастер не знал, что было ответственно за эту иллюзию.       Сейчас профессор выглядел лет на сорок, но темные тени под его глазами, заметные даже во сне, порядком старили его. “Все работает над своими текстами”, — подумалось Мастеру. Воланд последние пару дней действительно часто жаловался на усталость; в основном, чтобы отговорить Мастера от совместных походов куда-либо.       Во сне губы профессора были плотно сжаты, как в судороге, а левая рука стиснула ткань пледа. Под взглядом Мастера его вдруг начала сотрясать дрожь, и он принялся нервно поворачивать голову из стороны в сторону.       Мастер осторожно коснулся его плеча, пытаясь успокоить, но от этого действия Воланд только еще больше заметался, почти падая с узкого дивана.       Мастеру ничего не оставалось, кроме как сесть на краю дивана и мягко удерживать за плечи. Это, как будто, возымело нужный эффект: профессор еще пару раз дернулся и резко распахнул глаза.       — Вы… — пробормотал он, проводя ладонью по лбу. Мастер поспешно убрал руки. — Котор’ый час?       — Еще даже шести нет.       Воланд смерил его долгим тяжелым взглядом и сел, натягивая плед как можно выше.       — Кажд’ый р’аз… — раздраженно пробормотал он, обращаясь не столько к Мастеру, сколько к потолку, — неуж’ели я н’е мог’у пр’осто отдохнуть?       Мастер попытался было встать, но властная рука потянула его обратно.       — Останьт’есь. Я вс’е р’авно н’е засну.       Мастер бросил мимолетный взгляд на его, все так же торчащие из-под пледа, ступни, и на миг ему почудился окровавленный след от гвоздя. Писатель моргнул, и след исчез, как будто его и не было.       — Принести вам что-нибудь? Воды, вина?       — Тогда уж ср’азу водки… — Воланд потер глаза. — Поч’ему в’ы не спит’е?       — Приснилось… всякое.       — Хотит’е р’ассказать? — взгляд его разноцветных глаз стал почти ласковым, но Мастер только покачал головой. Он, конечно же, ценил способность Воланда предугадать любые его желания (а поговорить об этом Мастеру сейчас хотелось больше всего), но какое-то внутреннее упрямство заставило его отказаться. Пожалуй, даже сильнее, чем поговорить об этом сне, Мастеру хотелось спросить, что приснилось самому Воланду, но он знал, что о подобном не спрашивают.       Профессор зачем-то взял его за руку, поболтал его кистью в воздухе, будто взвешивая. Мастер не сопротивлялся.       — Легче перышка, профессор?       — Р’ука — н’ет, с’ер’дц’е — пока да, — неожиданно серьезно ответил он. — Was kommt weiter, ist mir noch nicht klar.       Он отпустил его руку.       — У вас просто ледяные руки, профессор. Вы замерзли? Здесь нежарко, я знаю, но я могу растопить печку.       Мастер не был на самом деле уверен, достаточно ли у него дров, но всегда можно было пустить в ход старые наработки пьес.       — Н’е помож’ет, — Воланд подтянул колено здоровой ноги к груди. — Мн’е вс’егда хол’одно.       — Какая незадача, — заметил Мастер и пододвинулся чуть ближе, — быть может, я мог бы вас обнять? Я слышал жалобы, что я сам — как печка.       От собственной дерзости перехватило дыхание, но Воланд отчего-то рассмеялся и уложил голову ему на плечо так легко, как будто бы всегда ждал только этих слов.       Дышать все еще не получалось. Профессор весь прильнул к нему, как кот в ожидании ласки, и Мастер действительно не удержался и погладил его по плечу непослушной от волнения рукой.       — Sehr angenehm, — произнес тот совсем тихо. От звуков этого голоса по всему телу пошли мурашки. Мастеру хотелось получить больше. Хотелось поцеловать в бледную щеку, хотелось расцеловать ледяное тело и прижаться губами к самому сокровенному, подарить профессору вечность, и…       От этих мыслей щеки Мастера запылали.       — Зна’ет’е, что мн’е с’ейчас пр’едстав’илось? — начал было по-русски Воланд, но тут же, почти раздраженно, перешел на немецкий: — Sie und ich, in einer Cabaret in Berlin. Sie tragen eine von diesen kurzen Kleiden, mit Federn, und wir tanzen… glauben sie, dass ich sehr gut tanzen kann?       — Und sind sie zum diesen Gedanken gekommen? — Мастер аж рассмеялся от неожиданности.       — Aber sie protestieren nicht, — Воланд рассмеялся в ответ. — Kleid, und alles…       — Wäre toll zu probieren, — Мастер продолжал гладить его по плечам, и от этого у него самого бежали мурашки. — Alles toll mit Ihnen…             Воланд едва ли не мурлыкал от ощутимого удовольствия.       — Jetzt ist dieser Zeit vorbei. Da brauchen sie nur “normale, ordentliche Menschen, ohne physikalische und physchische Mängel”, — он помрачнел и посмотрел Мастеру прямо в глаза. Тот убрал было руку, но Воланд сам обнял его: отчего-то немного неловко, как будто это было не в его природе.       Мастер принялся гладить его по спине, ничего не говоря. Он понимал, что должен чувствовать этот человек. Понимал, потому что сам отчасти был таким же внутри, но еще и потому, что знал, как Воланду тяжело дается порой признать, что трость нужна ему не только для красоты. Он не вписывался в систему — ни по одному из критериев, но Германия — это ведь его дом, как и Россия — для него, Мастера, самого.       Воланд по-прежнему молчал, все такой же холодный и изломанный, и Мастеру все так же хотелось его поцеловать. Но вместо этого он продолжал гладить его по голове, по спине, и все так же молчать, пока ему вдруг не почудилось, что Воланд стал немного теплее.       — Зна’ет’е, ч’его мн’е бы с’ейчас хот’елось? — Воланд поднял на него взгляд, и Мастер к своему облегчению не увидел в нем больше той боли и неподдельной тоски. — Коф’е. С гр’енками. Буд’ет’е?       Мастер, предпочитавший подходить к плитке для готовки только по большим праздникам, согласно кивнул. Хлеб, яйца и баночка вишневого варенья у него были. За кофе в принципе отвечал Воланд — он был у него с собой из Бремена, с капитаном на ярлыке, а турка, по его словам, была подарком из Стамбула.       … На Воланде была только белая длинная рубашка, и пока он надевал брюки, Мастер невольно залюбовался его худыми, безволосыми ногами. Нетипичные для мужчины, но такие изящные… Он снова моргнул: сегодня все казалось наваждением.       — Что, удивл’ены, н’е увид’ев сатир’а? — Воланд перехватил его взгляд. — Н’е знал’, что в’ы тако’й ц’енит’ель.       Сердце у Мастера билось высоко в горле. Он натянул повыше плед, стратегически сминая его в области паха, будто боясь, что Воланд разгадает, насколько жестко у Мастера стоит. Но тот даже и не глядел на него, возясь со сковородкой и яйцами.       — Завтр’ак в пост’ель, мой дор’огой, кому попало не подают, — насмешливо заверил он Мастера и чуть кокетливо повел бедрами.       Мастер закусил губу почти до крови. Рука его скользнула под одеяло, и он позволил себе несколько движений, лишь бы стало не так мучительно. По комнате плыл одурманивающий аромат кофе.       — Впр’оч’ем, об’ычно у л’юд’ей сначала пр’оисходит’ л’юбовная близость, а потом’ в пост’ель подается завтр’ак. Учит’ывая, что у м’еня вс’е уж’е почт’и г’от’ово, у нас есть совс’ем н’емного вр’ем’ени.       Мастер, видимо, на мгновение закрыл глаза в своем томлении, потому что не могло быть такого, чтобы Воланд перенесся из одного угла комнаты в другой и внезапно очутился на кровати рядом с ним.       — Wo sind Ihre Hände, mein Lieber? — с губ Мастера в ответ сорвался только гортанный стон. — Ich werde sie fesseln, wenn sie nochmals auf meinem Weg sind. Dieser Platz gehört nur meinen Lippen.       Мастер охнул, когда профессор откинул плед и взял в рот с влажным причмокиванием. Это было так чертовски неправильно, извращенно неправильно — Мастер должен был быть тем, кто доставляет ему удовольствие, не наоборот. Теперь же ему хотелось резко двигаться, трахая профессора в рот, потому что тот умудрялся даже в таком положении выглядеть хозяином ситуации, и Мастера это невероятно бесило.       Язык профессора будто бы обладал какой-то змеиной гибкостью, а глотка была бесконечной. Мастер не мог ни сравнивать, ни думать: перед глазами плясали какие-то звезды, и он излился с таким вульгарным и высоким стоном, что если бы в этот миг кто-либо услышал их, то они предположили бы, что Мастер организовал у себя в доме бордель.       Как в полубреду он увидел, как Воланд облизывает губы.       — Мой завтр’ак б’ыл подан, — хмыкнул тот, вставая на ноги.       — А вам… — начал было Мастер, отчасти недовольный, что он не сделал ничего в ответ, но Воланд отчего-то расхохотался.       — Позж’е, — наконец отсмеявшись, сказал тот, но Мастер так и не понял, что его рассмешило. — Ешьт’е, пока н’е ост’ыло.       После завтрака — Воланд с аппетитом присоединился к нему, хоть поначалу и отмахивался от предложений Мастера, — было решено отправиться в лес. Ранняя осень способствовала поискам грибов, и хотя шансов найти порядочное количество у них почти не было, на улов в виде парочки белых они могли рассчитывать. Сдавать государству найденное, конечно же, они не собирались: жареные грибы с картошкой звучали как идеальный план на вечер.       До окраины Москвы доехали, как обычно, на личном авто Воланда. Мастер не был против электрички — в сторону Мытищ они стабильно ходили последние пять лет, и это было бы отличное погружение в реалии страны, но Воланд запротестовал и потребовал комфорта во время путешествия.       В лесу было спокойно и тихо. Ни признака лосей, что бродили здесь в изобилии, ни одного случайного грибника с острым ножичком наготове. Только они двое, шелест первой опавшей листвы под ногами и непривычная тишина. Мастер невольно любовался Воландом — его черный костюм причудливо гармонировал с почерневшими от влаги стволами. Клочья тумана волочились за Воландом и, когда тот останавливался, принимали в свои объятия заместо языков адского пламени.       — Я давно хот’ел вас спр’ос’ить, — Воланд говорил совсем тихо, как будто их могли подслушать, — умеет’е ли в’ы стр’ел’ять?       Мастер недоуменно посмотрел на него. Вопрос казался неуместным в спокойствии этого леса.       — Немного. Но я не охотник и не солдат. Я был врачом во время войны…       — Хотит’е пр’ов’ер’ить ваш’и нав’ыки? — как-то даже вальяжно спросил Воланд. — У м’ен’я и р’евольвер’ пр’и себ’е. Это мож’ет б’ыть нам’ пол’езно.       Мастер растерянно посмотрел на оружие, протянутое ему тонкой рукой в черной перчатке. Воланд буравил его ледяным взглядом; его черный глаз жег огнем.       — Как вы хотите их проверить? — он был не в силах коснуться оружия. — Вы же не предлагаете мне импровизированную дуэль в рассветном сумраке? Это уже немодно.       Воланд коротко хохотнул, но в этом смешке Мастер не услышал привычного веселья.       — Nehmen Sie die Waffe, die ich Ihnen in die Hand lege, — это звучало отрывистым приказом. — Ich muss wissen, was sie können und was sie nicht können.       Мастер отступил на пару шагов, поднимая руки.       — Вы и впрямь немецкий шпион, как мне следовало подозревать? Боюсь, у вас не получится меня завербовать, Теодор. От меня вам не будет никакой пользы.       Воланд будто бы одним прыжком хищного зверя сократил расстояние между ними.       — Sie nehmen den Revolver und tun genau das, was ich Ihnen jetzt befehle.       — Nein.       — Widerstrebt Ihnen schon der lächerliche Gedanke an ein wenig Gewalt? — он рассмеялся тем же странным, чужим смехом и вдруг заговорил более не резко, но с оттенком скуки. — Na, sei es, wie Sie wollen.       Он убрал револьвер за пояс, но Мастер так и не смог понять, куда тот делся. Его колотила дрожь, и он понял, что стоит на коленях на влажном мху.       — Мастер’... — начал было Воланд, но тот отшатнулся.       — Зачем? — убито спросил он, закрывая лицо руками, — зачем вы притворялись мне другом? Зачем вы утром… Мне было проще поверить в то, что вы — Сатана, чем в то, что вы хотели зачем-то завербовать меня. Думаете, что мой роман, моя гражданская позиция — это то, что вам нужно? И ведь вы знали, что я мог легче всего согласиться, когда для меня теперь потерять вас… потерять вас…       Он почувствовал, что рыдания душат его, но он не хотел проронить перед этим человеком ни единой слезы. Мастер замолчал, пытаясь медленно моргать и не давая жгучим слезам пролиться из глупых глаз.       — Маст’ер’, — тяжелая рука Воланда легла ему на плечо, — я вс’его л’ишь хот’ел пр’одлить вашу жизнь. Но ваш’е с’ер’дц’е вс’е ещ’е л’егч’е п’ер’ышка.       Мастер повел плечом, пытаясь сбросить его руку.       — Уйдите.       — Was für ein Narr Sie doch sind, mein Lieber! — Воланд, кажется, впервые рассердился на него, но руки не убрал.       — Оставьте меня, вы, бессердечный человек! — Мастер вскочил на ноги, задыхаясь от гнева. — Хватит вам и того, что вы знаете, что разбили мое чертово легкое сердце!       Воланд стоял неподвижно, опершись обеими руками на трость. Лицо его, обычно очень живое, не выражало ни единого чувства, но Мастера поразило не это.       Два витиеватых рога венчали его голову.       — Человек? — услужливо переспросил он, разом сбросив акцент.       Мастер несколько раз моргнул, пытаясь поверить своим глазам.       — Я предложил вам выбор, глупец. Предложил долгую, счастливую жизнь, но вы выбираете оставаться здесь, с вашими идеалами. Но, Мастер, прошу вас, подумайте! За идеалы придется страдать. Вам будет больно! Вы все еще можете пойти со мной…       — Искушение в осеннем лесу? — Мастер провел рукой по глазам, но рога не исчезали. Он сделал несколько шагов назад.       — Мастер, — повторил Воланд, делая столько же шагов вперед, — останьтесь со мной.       — Мне что же, перекреститься, чтобы вы оставили меня в покое? Профессор… шпион… дьявол.       Воланд чуть нахмурился, как делал всегда, когда размышлял, и в Мастер не мог не испытывать в эту минуту той же глупой нежности, что мучила его весь этот злосчастный день.       — Вы знаете, что это поможет. Но вместо этого ведете со мной разговор и медлите. Что же, ваша вера недостаточно сильна или же вы боитесь причинить мне боль?       — Я не хочу никому причинить боль, — сухо ответил Мастер. — Но вам, очевидно, по нраву мучить меня…       — Такова моя природа — вы же сами сказали, у меня нет сердца! — раздраженно отозвался тот. Мгновение оба молчали, тяжело дыша и глядя друг на друга.       — Любовь, мой дорогой автор, — заговорил Воланд почти скучающе, — главное человеческое чувство. Это величайший дар и благословение. Люди способны пробивать стены, строить корабли и покорять другие страны — во имя любви! Я слаб перед ней. Видеть, как люди любят друг друга, но знать, что мне не испытать того же… вы ведь понимаете, почему я не мог вам открыться. Мне так хотелось, чтобы вы любили меня — хоть пару мгновений вашей смертной жизни. И вы, глупый человек с глупыми принципами, вы же дали мне испить из этого сосуда. Я видел, как вы смотрите на меня. Собирал по капле вашу нежность и ласку. И, конечно, вы правы. Я рассудил, что надев личину шпиона, я смогу вас увезти отсюда, оставить себе, спрятать от всего мира, продлить вашу жизнь... Потому что я жаден, потому что я горделив, потому что я нетерпелив, потому что я — все те грехи, которых вам велят опасаться… но Мастер, неужели в вас нет ни капли сострадания ко мне?       Мастер молчал; к концу этого монолога Воланд будто бы не смотрел на него, но Мастер чувствовал, как обжигает его кожу огненный взгляд. Они снова замолчали: Мастер смотрел, как под ногами у него по листку ползет гусеница. Тихо капал дождь, и сквозь него Мастер слышал шелест ветвей и негромкие переливы одинокой птицы.       — Вам не нужно сострадание, — наконец тихо сказал Мастер в ответ, — но если вы оставите попытки изменить мою судьбу, вы получите все то, что и так ваше. Вы получите мой роман и всю ту нежность, которая есть в моем сердце к Теодору Воланду.       — Я мог бы показать вам все царства земные… но если вам так угодно — будь по-вашему.       — Боюсь, тогда мое сердце станет тяжелым, но пустым, и роман никогда не будет закончен. Ну что вы стоите… Идите же ко мне.       И, не дожидаясь его ответа, Мастер сам сделал последний шаг и прижал его к себе, крепко обнимая узкие плечи и гладя по ледяной шее.       — Мастер’, — Воланд тихо всхлипнул ему в шею, обвивая руками в ответ, — мой Мастер’...       — И кто из нас глупец, — пробормотал тот в ответ. — А теперь о главном… могу ли я потрогать рога?       — Что?       — Рога. Не каждый может похвастаться, что у его любовника растут рога. Я хочу потрогать.       — Н’е зд’есь ж’е, — хмыкнул Воланд с прежним акцентом, — а в’ы уж’е и р’ад’ы из м’ен’я в’ер’евки в’ить?       — О, вы же знали, с кем связались, — в тон ему ответил Мастер, — пойдемте, давайте найдем таки наш сегодняшний ужин… и без фокусов. Никаких “все грибы ждут нас на соседней поляне”.       Воланд чуть раздраженно хмыкнул.       — Только есл’и в’ы мен’я поц’елует’е, — капризно произнес он.       — Столько, сколько вам будет угодно, — наигранно послушно ответил Мастер и действительно поцеловал мессира в щеку. — Идем.       …Над лесом стелился туман, и они оба вдыхали полной грудью холодный, землистый воздух. Воланд взял Мастера под руку, и они продолжили путь среди мшистых дубов и тонких берез.       Мастер не знал, что это его последняя осень.