Три года, три дня и три ночи

      Студенческий состав восьмой группы третьего курса факультета менеджмента согласился и даже удивительно весьма активно поддержал идею одного из «молодых» (фактически ему под тридцать лет, но в условиях, когда все студенты возрастом всего на восемь-девять лет младше, нет смысла считать его старым) преподавателей Сонхва Хёгая отправиться на пять дней в поход, что якобы поможет их коллективу стать более скреплённым, хотя фактически, как сказал сам господин Хёгай, это будет удачной возможностью отвлечь группу от неминуемо наступившего учебного процесса и показать, что осень тоже может быть прекрасной, а не только поводом для грусти и пересмотра саги фильмов «Сумерки».              Хосок был рад такой инициативе как никто другой. Он давно мечтал встретить осень не в Сеульских парках и наблюдая за редкими деревьями в оконном пейзаже, а лично лицезреть, как леса шепчутся, обсуждая грядущие холода и готовятся к сезону безмятежного сна.              — Хей, герой любовник! Счастлив, что будешь спать в одной палатке с Чимином? — подлетает к юноше одна надоедливая заноза в заднице по имени Чон Чонгук, а за ними подтягиваются остальные трое.              — Да завали ебало! — злится Хосок после пережитого стресса. — Может он на следующий же день к кому-другому от меня переселится…              — Чтобы от нашего великого Чон Хосока кто-то самовольно съехал? — никак не угомонится Чонгук. — Да только самый ценящий себя человек!              Младшему тут же прилетает сильный подзатыльник от «Верзилы», от которого Чонгук морщится и недовольно шипит на причинившего неудобства соседа по парте по имени Ким Намджун.              — Ещё бы ты ему рот чем-нибудь заткнул, я был бы на седьмом небе, — обессиленно простанывает старший Чон, прижимаясь к стене и тяжело выдыхая, как только убеждается в том, что Пак пропал из поля зрения.              Хосок ещё с первого курса любуется Чимином, считает его ангелом во плоти. Сперва интерес был лишь физический, ведь яро выделяющиеся светлые волосы, пухлые губы, отличная форма — всё это весьма привлекало Чона. Вплоть до того, что он отходил в туалет передёрнуть чуть ли не буквально во время пары, от чего у него на полгода затесалась привычка носить повязанную на бёдрах спортивную кофту, которую фактически он по назначению никогда не применял.              Затем интерес наконец пробил иное русло — заинтересованность в Чимине, как в личности. Хосок стал иначе смотреть на него с тех пор, как Пак стал выступать на парах с докладами, советовался с Чоном по его профилирующим темам ради доведения курсовой до идеала. Хосок тогда познакомился с Сокджином — парнем его хорошего друга Мина Юнги, с которым они вместе поступили сюда. Джин хорошо дружит с Чимин и вот тогда-то Чон получил возможность к нескончаемым историям про блондина.              По итогу остаётся лишь хорошенько подготовиться к путешествию и, самое главное, не забыть зубную щёку.              * * *              — Чимин-а, он же тебе нравится! — искренне не понимая действия друга возмущался Сокджин. — А ты с ним так холоден, будто айсберг, ей Богу!              — Знаю, знаю, Джин, — обречённо вздыхает юноша, взъерошивая свежевыкрашенные всё ещё светлые волосы. — Но я же тебе объяснял, я так привык... Зачастую, когда мне нравились какие-то парни, я душил в себе это, — Чимин бесцельно помешивает трубочкой лёд в стаканчике с кофе. — Сам понимаешь по каким причинам. А тут я поступил на менеджмент и, ого, тут половина мужской доли курса — геи! И мало того, что геи, так ещё один из них по всем параметрам идеален, будто с моего воображения писали.              Чимин не врал. С самого первого момента, как Пак его увидел, в сердце и в разуме точно что-то ёкнуло, из-за чего уже третий год студент не может спать настолько же спокойно, как и ранее, каждую ночь представляет, как здорово было бы засыпать под сопение прекрасного Чон Хоби, обнимать его, встречать с танцев и самому быть встреченным. Парень не вылезает из головы вот уже третий год, а Чимин всё никак и от чувств не избавится, и ходу им не даст.              — Так перестань мучить и себя, и его, — наставляет Ким. — Оба мечетесь, как черти, а мне страдай от твоего нытья, — цокает.              — У тебя-то с Юнги всё намного проще было. Переглянулись — и сразу на свидание, а там и счастливые отношения, — ворчит, нехотя мирится, что у него самого всё не как у людей.              — Мы просто коту яйца не мяли, — поддразнивает его старший. — Хорошо, что Юнги обеспечил не занятую койку, а у тебя не оказалось палатки. Зуб даю, ты бы отказался от моей затеи, будь у тебя походный инвентарь.              Чимин лишь снова отворачивается, не желая получать иглы в глаза от той правды, что Сокджин рассказывал.              А сам продолжает мечтать… Подтянутое тело, отличное владение движениями, небывалая гибкость, которую Чимин ранее видел лишь у девушек и в зеркале, а затем выяснился озорной характер, но не без эмпатичной и понимающей души, ведь, судя по рассказам Мина Юнги, парня Сокджина, Хосок не раз спасал его в моменты упадка вдохновения, когда Джина не было рядом. Пак не понимал где он так согрешил, что на протяжении трёх лет мимолётом слышит смех Чона, зная, что он предоставлен не ему, видит улыбку на парах, любуется ею, осознавая, что она подарена не ему. Можно было бы, конечно, подойти, пригласить на свидание, но кто такой Пак Чимин, чтобы принимать свои чувства?              * * *              Поход состоялся спустя обусловленную неделю. Оба влюблённых юноши ждали этого судного дня и тем более ночи, когда им будет необходимо ложиться чуть ли не в одну постель.              Господин Хёгай или, как он сам попросил его называть, мастер Хёгай полностью продумал их путешествие — сперва они отправятся вдоль эко-тропы, затем свернут глубже в лес и Сонхва познакомит их с его любимыми местами в горах неподалёку от Сеула. В общем и целом — многообещающий опыт. А для Хосока и Чимина ещё и, своего рода, роковой.              Чонгук, как самый беззаботный из всех, спихнул свой багаж на Намджуна с Тэхёном, а им оставалось лишь пожать плечами и смириться — для этой парочки, что, по их словам, уже шестой год в отношениях, действительно только ребёнка не хватает, чью роль с лихвой занял Чон. Поэтому он полностью отдался в созерцание пейзажей и надоедание своим друзьям — всем шестерым, хотя на Кимах-отцах сделал скидку. Сперва Гук решил поприставать к Джину и Чимину, что всегда шли немного в стороне, но быстро столкнувшись с непониманием, хотел было переключиться на Юнги, но получив от старшего шесть подзатыльников, два падения в листья и почти треснутую лучевую кость, переключился на Хосока.              Старший сперва всеми силами старался не реагировать на мальчика-батарейку, но, когда тот стал есть и Хосоковы батарейки, Чон перестал себя сдерживать. Не будь студент настолько взвинчен обстоятельствами в виде объекта неровного дыхания, он бы изначально подключился бы к детскому бешенству, но боязнь показаться перед Паком легкомысленным и глуповатым, сперва танцор, конечно, сохранял спокойствие, даже пытался через других на него подействовать:              — Верзила, угомони своего сына, — ныл, обращаясь к хихикающему папаше, пожимающему плечами.              Поддержки со стороны друзей он, конечно же, не получил. Зато со временем и сам втянулся, постригая свои планы с сохранением загадочности и серьёзности перед Чимином. Улыбка всё же выбралась на лицо, а вместе с ней появились смех и пара царапин.              Первый же вечер, на удивление, не стал проблемой. Четырнадцать молодых людей и девушек преимущественно с третьего курса, а также парочка с четвёртого и один с магистратуры очень быстро нашли общий язык ещё в процессе самой активной части похода. За пол часа до привала они все взялись собирать веточки, палочки, рассказывать, кто какую взял еду, кто сколько алкоголя и обсуждать чьё меню первым пойдёт под раздачу.              Каждый из группы семерых человек не оставался в стороне. Тэхён взял с собой много овощей на свой страх и риск, Сокджин от лица Юнги зарёкся скоротать их ночные посиделки посредством гитарного сопровождения, Хосок же… Не мог похвастаться ничем исключительным, но зато принёс много палок. Тоже ведь похвально? Чимин оповестил о трёх литрах соджу, Чонгук о четырёх литрах макколи.              — Только смотрите не перебарщивайте в первый же день, а то завтра тяжко будет! — поумерил их пыл мастер Хёгай. — Ещё успеете выпить всё, что хотели. У меня для вас подготовлен небольшой подарок.              Три небольших костра зажжены, солнце медленно, но верно, скатывается в сторону остроконечных макушек хвойных красавиц и пышных ржавеющих крон. Было принято решение остаться неподалёку от природного пруда, откуда они могли бы позже пополнить запасы воды и воспроизвести ритуалы минимальной гигиены. Магистр среди них позаботился об инвентаре, о чём заранее писал в группу — три котелка, три чайника, несколько шампуров для особо привередливых.              Юнги ранее занялся заточкой палочек, на которых они все в дальнейшем смогли бы пожарить собранные девушками грибы и мясо, так же Мин смог отыскать необходимые шесть «рогаток». Всё по самым лучшим традициям.              На смену запаха спрея от насекомых, которым пара аллергиков на укусы насекомых обильно обрызгали всю группу пришёл запах еды, а костры разгорались ярче под заботливым лунным светом. Температура даже вечером не сильно упала, чему все безусловно были рады. По итогу люди сели по форме трёхлистного цветка, где по середине оставался островок, на котором каждый из них сможет блеснуть, если сам того захочет.              Сперва пошли самые смелые юноши — двое с четвёртого курса, что выучили целую юмористическую сценку, от которой всем оставалось лишь животы от смеха не надорвать, ведь хороший текст в купе с прекрасным исполнением и блестящей харизмой сделали своё дело. После них выступили пара девушек с длинными поэтичными монологами философов. В самом конце Сокджин заставил Юнги выйти с выступлением и тот спел слишком романтичную песню, преданно смотря в глаза своему парню. Тэхён, кажется, вместе с девушками прослезился.              Вся тревога, съедающая Хосока на протяжении дня, окончательно притупилась, когда начался процесс разбивания лагеря. Он нашёл для палатки идеальное ровную поверхность, ведь торопился раньше всех занять лучшее место для них с Чимином, хотя скорее даже именно для Пака, воспользовался всеми своими знаниями, полученными из обучающих видео и комментариев отца, который эту самую палатку и отдал и, закинув вещи, влился в процесс подготовки ужина. Таким образом и голова очистилась, и глаза наконец стали замечать красоту не только Чимина, что вечно на периферии сознания маячил, но и леса, который они проходили.              Уже в процессе общения, выступлений, Хосок вновь погрузился в Пака, стоило ему только услышать звонкий смех. Настолько красивый, что он готов был слушать его вечно, самому не смеяться, даже не улыбаться — всю свою радость подарить Чимину, лишь бы он продолжал быть счастливым и весь мир озарять своим сиянием. Очаровательные «лапки», хватающиеся за шарф, дабы спрятать в нём развеселённую мордочку, и сидящего рядом Джина, когда от смеха парень заваливался в сторону — это выглядело настолько замечательно, что Чону плакать хотелось.              Совсем скоро все разбрелись по своим немногочисленным (поскольку многие спали втроём, а то и вчетвером) палаткам, прежде почистив зубы и обильно затушив костры, под разговоры о предстоящих впечатлениях и мимолётных догадках о подготовленным Хёгаем подарке.              «Не проеби свой шанс,» — как-то слишком уж мрачно, вероятно, поддержал Хосока Чонгук, пока они вместе заканчивали гигиенический ритуал, что, от чего-то, чересчур загрузило старшего, из-за чего в палатку он вернулся взвинченным и отрешённым.              Как бы не хотелось, а ночных разговоров под шлейфом ослабленной префронтальной корой не состоялось. Конечно, оба парня были обладателями прекрасной физической формы, из-за чего путешествие далось им не так тяжело с точки зрения нагрузки на тело, но вот нагрузка на психику оказалась колоссальной и для Хосока, и для Чимина. Оба уснули, будучи скованными заботами.              * * *              — Боже, Хосок, ты весь в синяках! — испуганно смотря на побитые руки и грудь своего соседа по палатке охает Чимин, стараясь наощупь отыскать свою поясную сумку.              Вторые сутки в походе были не менее интересными, может даже немного более весёлыми, чем первые. Все чуть друг к другу притёрлись, уже появились локальные шутки из-за неудачно свёрнутых палаток и заспанных лиц, а также планы занятий в процессе передвижения.              Не обошлось и без шуток у семёрки. Засосы под широким воротом футболки Сокджина не остались без внимания, хотя все шутки были быстро пресечены тем, кто эти следы оставил, а Чимина прозвали утёнком за «гнездо» на голове. Хосок хотел было вступиться, но заметив, что и сам Чимин не избегает забавных подколов, не стал заморачиваться. Всё же они все друзья и на такие глупости обижаться не стоит.              — А… — Чон поднимает голову, смотря на Пака сонным взглядом. Второй день оказался для него сильно изматывающим. — Да… Это не так уж…              — Погоди, у меня есть крем специальный, — с какой-то деловитой радостью бурчит Пак.              «Не так уж страшно…»              А Хосоку, скрестив ноги и отпустив напряжённые плечи, остаётся лишь сидеть и влюблёнными глазами наблюдать за сложившимся «клювиком», который он стал замечать уже давно. Чимин всегда становится утёнком, когда что-то увлечённо пишет или делает — так же и сейчас. Так что и шутки с утра, не взирая на фантомную личную обиду, были очень милыми.              Стянутое паутиной звёзд небо сегодня было особенно тёмным, а ночь прохладнее вчерашней. Уставшие с непривычки девушки и несколько парней выступили за то, чтобы поскорее отправиться спать, а в уменьшенном варианте компании сидеть было менее интересно, нежели вчера. Юнги с Джином скрылись в палатке, кажется, даже не уделив времени еде — они сильно рассорились в процессе похода и, видно, пошли решать вставшие боком вопросы, Чонгук стал носом шмыгать, а Верзила слишком за него разволновался, из-за чего не дал слишком долго оставаться на открытом воздухе. Скандальный «ребёнок» утащил с собой обоих Кимов, а Чимин с Хосоком приняли обоюдное решение отправиться восвояси.              — Тебе с Гуком нужно быть аккуратнее, а то вам так и поубивать друг друга недалеко, — приговаривает Чимин, откручивая оранжевую крышечку и подползая вплотную к Хосоку. Зачем он это сказал при осознании, что такого не случится? Пак и сам не знает, но так говорила его мама, когда, будучи ребёнком, Чимин приходил домой таким же побитым.              — Я на танцах и пострашнее травмы получал, так что такие ссадины… Я как-то даже и не замечаю.              Чон внимательно следил за тем, как крем распределяется по небольшим Чиминовым пальчикам, а затем их чудесный владелец чуть щурится в некачественном освещении телефонного фонарика, начиная аккуратно наносить лечебную мазь на плечи, рёбра.              — Танцы — это одно дело. Там и проблемы страшнее, — в пол голоса объяснял Чимин, не отрываясь от завораживающего обоих процесса лечения. — А такие мелочи могут сказываться на общем твоём состоянии. Ты можешь не насладиться сполна путешествием хотя бы потому, что всё тело будет ныть от того, что не успевает восстановиться, потому что тратит много энергии на восстановление твоих кожи и сосудов.              — Ты медицинский оканчивал? — легонько подкалывает, беззлобно усмехаясь.              — Просто много узнавал на этот счёт, — не в силах сдерживать поднимающиеся уголки губ точно мурлычет Пак. — Я в детстве… Много дрался и вечно недомогал. Как оказалось — из-за того, что постоянно в синяках ходил.              Хосок удивлённо наблюдает за мечущейся от тюбика и обратно блондинистой копной волос.              — А по тебе и не скажешь…              — Ещё по мне не скажешь, что я двенадцать лет занимался фехтованием и шесть лет стрельбой, — Чимин отрывается от чужого тела, заглядывая ровно в уже, кажется, не такие уж сонные глаза напротив. — Так ведь?              — Д-да… — прочистка горла. — Да, ты прав, это так.              Студенты на мгновение замерли, не в силах оторваться от глаз друг друга. Оба искали там что-то своё, что-то, возможно, конкретное, но пункт назначения был один — чувства. Оба сомневались. Даже столь плохое освещение не мешало видеть обоим самые яркие пейзажи в их жизнях — Хосок видел перед собой мерцание хвойной смолы под рассветными лучами солнца, а Чимин утопал в нежном кофейно-шоколадном океане.              — Спокойной ночи, Чимин-щи, — почти выдавливает из себя Хосок, мимолётом боясь, что это созерцание зеркал душ может привести к чему-то совершенно непредвиденному.              — Да, ты прав, спокойной ночи, — прокашливается Пак, быстро уползая на свою половину палатки. Хосок так и улёгся полуголым, не смотря на лёгкий холод. Ему не было холодно. Тепло разливалось от сердца в каждую клеточку тела, согревая одним только впечатлением от происшествия.              «Вот бы он ещё поцелуями это всё шлифанул…»              «Вот бы зацеловать ему эти ранки…»              Оба юноши даже подозревать не смели, что могут разделять одни и те же мысли, несмотря на то, что все их друзья в один голос твердили, что они оба друг другу нравятся. Спасибо им всем за то, что не вмешивались во взаимоотношения Чимина и Хосока, давая юношам самим разобраться в своих чувствах, лично их обсудить тогда, когда те созреют, а не из-под палки, под гнётом необходимости перед другими. Пусть все они были своего рода оболтусами, а уважение к чувствам близких имели.              * * *              Окончание третьего дня, третья ночь наедине. Сегодня мастер Хёгай сделал объявление, что ближайшие две ночи и два дня они проведут на одном месте, поэтому они могут пить, сколько влезет, а с середины пятого дня отправятся домой. Хосок сегодня устал не так сильно, но от постоянного потока напряжённых мыслей, кричащих о необходимости как можно скорее признаться Чимину в чувствах, студент ощущал себя крайне паршиво.              Рядом с местом их привала расположилась спокойная речка, благоволящая в ней искупаться, смыть с себя грязь последних трёх дней. Хёгай заранее рассказал, как пройти к небольшому пляжу, где удобный заход в воду и сама она чистая — без рогоза, камышей и тины. Добрая половина всего отряда сразу ломанулась к воде, включая уже не брезгующих девушек, а магистр, преподаватель, Хосок и слегка простуженная девушка с четвёртого курса остались заниматься лагерем.              — Хосок, всё нормально? Все твои друзья, вроде, на речке, ты сам-то почему не пошёл? — Хёгай оказался рядом очень внезапно, пока Чон чистил палочки для жарки мяса и овощей.              — Ой! — Чон испугался внезапности, из-за чего тут же откинул в сторону всё, что было в руках. Сонхва усмехнулся. — Да… Там… В общем…              Хёгай сел на бревно рядом, всем своим видом показывая, что будь то даже тяжёлый диалог, он готов выслушать своего студента. Чон сперва на это и сам улыбнулся, но плечи тут же опустились, будто свешивая нагромоздившуюся сверху гору.              — Вы ведь не против темы ЛГБТ? — настороженно уточняет Хосок, дабы заранее пресечь этот диалог, если его возьмутся переубеждать в необходимости признания Паку.              — Хосок, неужели ты думаешь, что если бы я был против геев и лесбиянок, то я стал бы у вас преподавать? Взять хотя бы только Дахён, — мужчина кивнул в сторону подошедшей к ним девушки, что особым образом выкладывала веточки и небольшие поленья на место будущего костра. — Они с Момо чуть ли не сосутся на моих парах, — Сонхва улыбается, смотря на студентку, а она чуть смущается, но не уходит, продолжая заниматься костром. — Ты хочешь признаться Чимину?              Чон с полуулыбкой слушал мастера, но от последнего вопроса впал в некоторый ступор. Неужели это заметно настолько, что учитель, который все эти дни шёл впереди и их даже не видел, заметил это?              — Д-да… Как вы это поняли?              — По вам видно, — вновь усмехается мастер. — Вообще, если хочешь ему красиво признаться, то я готов тебя познакомить с подарком чуть раньше остальных, — Хёгай заговорщически наклоняется к Чону, пока тот нервно кивает. — Пошли.              Мужчины поднимаются, оставляя лагерь на двоих присутствующих и троих вернувшихся с просьбой не спалить всё к чертям.              — Этот подарок долгие годы переходил по наследству, и он видел уже далеко не одно признание в любви, — чтобы не идти в убивающей мораль Хосока тишине начал Хёгай. — Ещё мой прапрадед посадил то дерево вместе со своей супругой. По легенде, которую мой же дед и придумал, это дерево выросло под куполом покровительства Будды, поскольку какие бы происшествия не случались, когда дед с волнением в сердце приходил проверять дерево — оно всегда стояло крепко, — заворожённо рассказывал мастер. — «Его листья одеялом укрыли весь лес, а его корни опутали всю почву, на его корнях держатся все деревни Сеула, а само оно является воплощением всех богов любви когда-либо существовавших.» Эту легенду мы передаём из поколения в поколение. Мой дед когда-то передал это моей матери, а мать мне, я передам её своим детям. Конечно, всё это старческие сказки, — мужчина хихикает. — Но судя по словам мамы, кто бы кому не признавался в любви под кроной дерева, все до сих пор живут в любви и согласии, а тех, что уже умерли, ставят в примеры, когда тема разговора — вечная любовь.              Хосок с удовольствием слушал рассказ, периодически смотря под ноги и думая, что это наверняка потрясающее чувство — встречаться со своими предками благодаря воспоминаниям, что хранит дерево, чувствовать единение с ними в том числе благодаря природе. Но вот они стали замедлять шаг, а после и вовсе остановились.              — Так что… Сказки сказками, а своей будущей жене я тоже признаюсь именно здесь.              Мужчины вышли на огромную поляну, в центре которой возвышался величественный пышный огненный клён, окружённый золотистым покровом, распластавшимся благодаря окружающим его деревьям, словно те заботливо берегли своего отца, чтобы тот не замерзал и лишь бы продолжал держать на себе небосвод.              Хосок глаз не мог отвести от древа. Земля уходила из-под ног, унося студента мыслями за грань реальности. Самобытность природы в этом месте, где вся поляна была чиста не только от деревьев, но и от кустов, словно выражая огромное уважение к старому мудрому клён поражала воображение. Чону неизвестно сколько времени он простоял с приоткрытым ртом, задрав голову.              — У вас будет небольшое задание, — негромко начал Хёгай. — И я лично принёс для него японский фонарик. Я могу принести его сюда для лучшей романтики, если хочешь.              — Мастер Хёгай, я… Я боюсь, что я испугаюсь не Чимина, а этого дерева, если ближе к нему подойду…              Преподаватель громко рассмеялся, хлопая студента по плечу и, согласившись на фонарике, они отправились обратно к лагерю. Дорога до туда занимала около десяти минут, так что к их приходу вернуться успели не все. Хосок лихорадочным взглядом осмотрел площадь и, завидев Сокджина с Юнги между палатками, сидящих на отдалении, ломанулся к ним. Хосок не хотел сейчас обсуждать произошедшее с их мастером, не хотел рассказывать о дереве, сам себе пообещал хранить тайну до тех пор, пока Сонхва сам её не раскроет, но крепко обнять друга и просто провести с ним время очень хотелось. Разделить радость с Чимином тоже хотелось, но пока они… Не в тех взаимоотношениях. Пока что!              — О, Хоба! — успевает опомниться Мин, как его гитару тут же откладывают и обнимают. Юнги сразу ответил взаимным объятием, через плечо вопрошающе смотря на Сокджина. Тот лишь пожал плечами. — Что-то случилось? Ты сейчас топиться пойдёшь?              Хосок с наигранной обидой отрывается, чуть толкая в плечо, но улыбаться не перестаёт.              — Я признаюсь Чимину. Я ему точно признаюсь.              Когда вновь студенческую компанию встретила луна, они уже все подвыпившие сидели вокруг прежних трёх костров. Все делились своими историями, травили анекдоты, в чём активно принимал участие Джин, продолжали рассказывать стихи и под всеобщий смех устраивали дебаты на самые абсурдные темы с подачки мастера Хёгая.              Большая часть компании сидела вплоть до двух часов ночи, пока не начали отходить парочки, а затем потихоньку стали отваливаться по одному.              Хосок весь вечер настраивал себя для того, чтобы подняться и пойти в сторону клёна, что должен запечатлеть очередное признание, но общий гам не дал бы так просто уйти, а уж тем более их преподавателю, что выступал судьёй на горячных дебатах. По итогу, когда большая часть народа разошлась включая, кстати, Чимина, Сонхва попросил Чона отойти с ним. Сперва они молча смотрели друг на друга — Хосок немного стыдливо, а Хёгай спокойно, хотя одним только задатком диалога слегка, но давил на студента.              — Я если пойду, я Вам скажу, мастер, — наконец подал голос Чон.              Преподаватель сперва тяжело на него смотрел, словно усомнившись в Хосоке, но в итоге, похлопав по плечу, сказал:              — Мы ещё около часа будем в карты играть. Позже я буду спать.              Хосок кивнул, проводил мужчину взглядом и наконец вернулся обратно. К тому моменту уже остались лишь пятеро друзей, и то Тэхён засыпал на своём муженьке под мурлыканье Юнги и гитарных струн под его пальцами.              — Я пойду на боковую, — предупредил друзей Хосок и под всеобщее одобрение удалился в палатку. Там переглянулся с Чимином и, захватив зубную щётку, хотел отправиться в сторону речки, но услышал негромкий диалог своих друзей, из-за которого пришлось задержаться, спрятавшись за деревом.              — А наши голубки всё никак не найдут общий язык, — вздыхает Намджун, с некоторой тоской смотря на огонь, пока на плече засыпал пьяный «супруг».              — Да уж, и это уже третий год продолжается… — разочарованно тянет Сокджин, поглаживая отдыхающего на собственных коленях Юнги. — Я, конечно, не знаю ситуации со стороны Хосока, но мне кажется, что он давно уже должен был признаться. По крайней мере у Чим-и есть причины этого не делать.              — Как и у Хосока, Джин, — почти перебивает своего парня Мин, откладывая гитару и потягиваясь точно котом. — Он рассказывал, как почти все парни его отшивали, а если и нет, то пользовались и кидали. От части он наверняка такого же мнения и о Чимине.              — Чимин выглядит как человек, что стал бы так делать? — со словно личной обидой возмущается Ким.              — Я просто предположил.              — Думаю, что, — вновь вступает в диалог Намджун. — У Хоби более веские причины, чем просто впечатления прошлых лет. Он сильный и смелый человек, к тому же когда речь заходит о Чиме, он по-особому аккуратен в выражениях, — со стороны гитариста доносится тихое «Это правда.» — Он перед поездкой пол дня подготовки выедал нам с Тэ мозги с вопросом, будет ли эта поездка идеальным моментом для выражения своих чувств. Мы убедили его, что да, так что совсем скоро нам предстоит наконец порадоваться за наших друзей-великомученников, — под конец Ким улыбается, чуть крепче приобнимая бурчащего во сне парня.              — Не признается он.              Кажется, даже видящий десятый сон Тэхён вдруг проснулся, чтобы с вопросом и осуждением уставиться на внезапно подавшего голос Чонгука.              — С чего бы? — даже слишком громко для ночного времени спрашивает Юнги, восприняв это почти на себя оскорблением, поднимается с колен Сокджина.              — Потому что он трус. Если бы хотел — давным-давно признался бы, — с какой-то необъяснимой дымкой злобы в глазах отвечает ему Чон, а у Юнги кулаки чешутся. — Или по каким причинам он вот вроде всё говорит нам, вот, как же ему нравится Чимин, как он неровно к нему дышит, какой он красивый, а сам молчит в тряпочку третий год!              — Да ты хоть что-нибудь знаешь о том, что у него на душе творится? — рычит Юнги, до белых костяшек сжимая пальцы. Алкоголь в крови сыграл свою роль и если бы не успокаивающая его ладонь Джина, Гук бы уже собственной кровью харкался, Мин уверен. — Ты хоть знаешь, как отвратительно с ним поступали парни, в которых, как он рассказывал, он влюблялся так же сильно, признавался через месяц, а уже через два происходила какая-нибудь хуйня? И при чём там такая хуйня, которая для твоего тупого детского мозга покажется настолько шокирующей, что ты ещё год спать спокойно не сможешь, тебе это в кошмарах сниться будет!              — Два года он сам страдает! По-моему, за два года то уж можно было…              — Можно было что? — Юнги не сбавляет обороты, вклинивается в паузу. — Понять, станет ли так поступать Чимин? Ведь он и с ним относительно познакомился, и с его друзьями, и его собственные друзья с ними познакомились, — уже почти с бешеной улыбкой продолжал Мин. — Всё это уже было им пройдено! Ты несёшь такую сказочную хуйню без зазрения совести, мне страшно представить насколько у тебя прогнившие мысли!              — Юнги, это уже перебор, — с волнением подключается Сокджин.              — Перебор, это когда этот конченный ублюдок называет моего верного друга трусом, не представляя, что у него за душой, — под горячую руку попадает и Джин. — Он никем из нас никогда не интересовался, у него развитие на уровне ёбаной икры карася, — музыкант поднимается со ствола, на котором остался сидеть один Сокджин. — Только и может, что петь песенки и учителям отсасывать за роспись в корочке. Либо деньгами своего папаши раскидываться.              Мин ушёл, оставляя троих друзей и одного ублюдка, чтобы не наговорить ещё чего похуже и уж тем более не оставить последнего с синяками и переломами.              Хосок и Чимин слышали каждое слово.              Хосок мог бы сейчас встать, выйти из-за дерева и с тёплым чувством гордости за друга догнать его, поблагодарить за сказанное. Он мог бы подойти к оставшимся у костра, вступиться за Мина, успокоить, мол, что тот сказал всё не со зла, а от обиды, а после Намджун прочитал бы лекцию о том, что такие друзья — это хорошо, но ссориться с другими своими товарищами на этой почве не стоит. Но Хосок не сделает ни первого, ни второго. Чон поднимется и тихо, не задевая опавших листьев, пойдёт к речке.              Чимину нет смысла вступать в диалог, так как темой был даже не он. Но зато Пак смог извлечь для себя из разговора важные вещи. Осадок от произошедшего остался — было обидно за всех по-своему, даже за Намджуна, так как Сокджин с Юнги неоднократно рассказывали, как по-отцовски Джун любит Чонгука и насколько душой близок Верзила Мину.              На первый взгляд, после того, как Хосок вернулся после гигиенических процедур и, не увидев никого около давно затушенного костра, улёгся в палатке, третья ночь осталась для него безрезультатна, но фактически он сделал для себя один довольно важный вывод — если он не признается Чимину завтра, он не признается ему никогда. Завтра. Так или иначе завтра. И если завтра этого не произойдёт, то Чон так и похоронит в себе эти чувства раз и навсегда.              * * *              Проснулся Хосок чуть ли не с рассветом. Не смотря на довольно короткий сон, Чон чувствовал себя как нельзя лучше. Это тот самый день! Он признается Чимину в своих чувствах! Нельзя было оплошать.              Первым делом студент тихонечко оделся и, захватив зубную щётку, выбрался из палатки настолько тихо, насколько это представлялось возможным, сразу шагая к речке. Воодушевлённый настрой оказался слишком хрупок… Потому что у воды сидел Чонгук. Как давно он тут сидит? Подойдя ближе выяснилось, что он уснул, положив голову на колени. Во сне Гук выглядел совсем малышом, Хосок теперь и сам в этом убедился. Аккуратно пошевелив плечо друга, тот резко проснулся и ещё сонным плавающим взглядом зацепился за старшего. Теперь Хосоку представилась возможность видеть заплаканные красные глаза юноши.              — Хоби, я, — сиплый голос не ждал ни минуты после пробуждения. Чонгук чуть прокашлялся. — Я хотел попросить у тебя прощения, я всё время плохо думал про тебя и про твои с Чимином взаимоотношения, постоянно думал, что ты просто дурак, который…              — Чонгук-щи, — остановил его Хосок, откладывая кружку с щёткой в сторону. — Я понимаю к чему ты, я слышал ваш вчерашний диалог у костра.              — Ты слышал? — вот-вот и Чонгук снова расплачется.              — Да, я всё слышал. Но я не держу на тебя зла, правда, — старший Чон стал медленно поглаживать друга по явно затёкшей спине. — Я понимаю, что может создаться впечатление, будто это я дебил, поэтому я понимаю каждое сказанное тобою слово.              — Правда? — точно, расплакался.              — Правда, Гук-а, — улыбается Хосок и крепко обнимает тут же тянущегося к нему товарища. — Просто тебе нужно чуть серьёзнее относиться к жизни. Думаю, Юнги хотел сказать именно это. Конечно, здорово, что ты чувствуешь себя настолько комфортно с нами, что в миг становишься ребёнком, но, честно говоря, это действительно порой перерастает в бестактность, — объяснял старший студент.              — Спасибо большое, Хоби-хён.              — Я тебя люблю, и Юнги тебя любит. Не расстраивайся так из-за этого, — Хосок похлопывал младшего по спине, плечами чувствуя, как тот продолжает плакать.              Ночной конфликт был внезапно и приятно улажен. Чонгук умылся, Хосок почистил зубы и действительно с новыми силами они вместе вернулись в лагерь. Было по-прежнему слишком рано, чтобы кто-то проснулся, поэтому, ещё раз поблагодарив Хосока за поддержку и напутствие, полез в палатку к своим «родителям», а Чон улёгся за бревно рядом с костром, продумывая свой план действий и слова, которые скажет Чимину, вместе с этим дожидаясь пробуждение Хёгая, ведь он всё ещё ключевая фигура.              Долго ждать не пришлось. Преподаватель выбрался из своего укромного местечка буквально спустя двадцать минут широко зевая и потягиваясь. Хосок тут же подпрыгнул и подошёл к удивлённому ранним подъёмом юноши Сонхва.              — Мастер Хёгай, я признаюсь ему сегодня, сейчас, — сгорая от нетерпения Чон чуть подпрыгивал на месте. — Точнее, когда он проснётся.              — Ну ты даёшь… — улыбается преподаватель, уводя взгляд вниз. — Как действуем?              — Когда он проснётся, то сразу пойдёт умываться. Я тогда пойду к дереву, а Вы дождётесь его возвращения и поведёте его к клёну. Пойдёт?              — Да, отлично, — сонно кивает мужчина. — А теперь дай мне спокойно сделать то, что хочешь так же спокойно дать сделать своему будущему мужу.              Хосок никогда так широко не улыбался, как он слов мастера.              * * *              Красота возвышающегося над парнями дерева поражала воображение — огненно-рыжие оттенки, не нарушаемые зелёным листом по всей пышной кроне, массивный ствол, держащий на себе десятки, если не сотни ветвей, что в свою очередь благодарили растение восхищением лицезреющих древо людей. Чимин не был исключением — такого произведения искусства, созданного под руководством матушки природы Пак не видел очень давно, если вообще хоть когда-то видел. Странно было лишь то, как непривычно нервозен был Хосок. Конечно, ранее он так же часто бывал замеченным во взвинченном состоянии, как говорит Сокджин: «с шилом в жопе», но сейчас он был не столько активен, столько тревожен.              Чону не было дело до красоты дерева, когда перед ним стоял человек, собравший в себе всё обширное понятие красоты, все «вау!» когда-либо и во что-либо сказанные. Хосок глаз не мог оторвать от сияющего восхищением юноши, у которого только в медовых глазах загорелись самые яркие звёзды, из которых Хосок готов часами составлять самые прекрасные созвездия и каждое из них называть в честь одного единственного юноши на планете.              — Чимин, у меня к тебе серьёзный разговор, — начал Хосок, может даже немного хмуро смотря на одногруппника, будто маленький влюблённый мальчишка, которому высокие чувства чужды, но и от своего трепета он избавиться не может.              — Я слушаю тебя, — с лёгким кивком и едва ли заметной заинтересованностью Пак поворачивается в сторону юноши.              «Чон Хосок, ты год к этому готовился, это твой шанс! В тебя верят вообще все, говори!»              — Я... — голос сильно дрогнул из-за слишком ощутимого кома в горле, который Хосок тут же постарался сглотнуть, пока чувствовал, как щёки и губы наливаются кровью.              «Хосок, он стоит прямо перед тобой, просто возьми и скажи!»              Сердце колотится, словно адреналином заведённое, дышать приходится всё глубже.              «Неужели ты такая размазня, что действительно не признаешься Чимину, как говорил Чонгук?»              В носу кололо всё настойчивее, а студент почувствовал себя настолько маленьким. Перед глазами, медленно, но верно заплывающими слезами, Чону показалось, что Чимин скривил лицо, разверзся отвращением, поэтому ничего лучше, чем рухнуть на корточки Хосок не придумал. Он так делал в детстве — когда очень боялся, очень грустил или сильно обижался. Сейчас же эта адская смесь из всего вышеперечисленного, с приправами из направленности всех чувств на себя, а также с гарниром из злости, подкосила нервную систему Чона, из-за чего он расплакался прямо перед Чимином, не в силах больше терпеть собственных, лишь сильнее дробящих и без того расшатанное состояние, попыток.              Блондин сел на корточки буквально через секунду после Хосока, вместе с шагом вперёд. До этого он занимался своим шоком и успокаивая собственный трепет в сердце, а сейчас уже готов весь мир к ногам Чона положить, лишь бы тот ни о чём не беспокоился.              — Какой же я идиот…              Чимин не хочет верить своим ушам.              — Хосок, что ты такое говоришь…              — Какой же я еблан! — намного громче, почти выкрикивает Хосок, поднимая глаза к огненной кроне. — Я три дня и три ночи собирался с силами, с мыслями, всё утро сегодня думал, что тебе сказать, как начать диалог, как правильно — взять тебя за руку или сразу положить свою руку тебе на щёку, думал, хорошо ли я буду выглядеть, когда буду говорить это, а по итогу просто разревелся! — не переставая давиться обильными слезами и застрявшими в горле всхлипами рассказывал Чон.              Чимин положил обе руки на плечи Хосоку, преданно смотрел в глаза, стараясь уследить за каждой упавшей слезинкой, чтобы потом подобрать и сохранить в себе.              — Хоби, что ты хочешь мне сказать?              Чон тут же опустил изливающиеся глаза на Чимина, в очередной раз поражаясь тем, насколько Пак красив и насколько он добр, что сейчас сидит перед ним, держит его, не отпускает, ждёт.              — Что ты мне очень нравишься, Пак Чимин, — почти шёпотом говорит Хосок. — Что с самого первого дня, как я увидел тебя, я забыл о том, что такое покой, когда впервые услышал твой голос, то вся музыка померкла для меня, что мне хотелось слушать только тебя и твои мелодии, которые ты напевал на семинарах, чтобы сосредоточиться или расслабиться, что, увидев твою улыбку, солнце и звёзды сдвинулись, чтобы показать миру новое самое яркое и самое тёплое светило, что, впервые увидев твою радость от подарка на Тайного Санту, я хотел каждый день дарить тебе самые прекрасные вещи и впечатления, чтобы видеть твою радость и знать, что это я её тебе доставил. И что я очень хотел бы иметь полное право называть тебя своим парнем.              А Чимин слушал это и не знал куда себя деть, потому что понимал, что и сам сейчас расплачется самыми солёными и самыми счастливыми слезами в его жизни. Пак не стал сдерживать в себе порыв и врезался в самые красивые и выразительные для него губы, наконец лично соприкасаясь с милой малозаметной родинкой на верхней губе, которую Чимин всегда хотел задарить любовью.              — Ты тоже мне очень нравишься, Чон Хосок.              Поцелуев было очень много. Каждый из них мечтал об этом два года и поэтому сейчас они были готовы, кажется, подарить друг другу всю скопленную нежность, которая мучила обоих. Зарывшись в золотые листья оба отдавались в эту ласку, оставляли горящие следы губ на щеках, глазах, подбородках, бровях, носах и, конечно же, на губах. И это было сном наяву для обоих.              По возвращению в лагерь все пятеро товарищей дружно праздновали, поздравляли новую парочку с началом отношений, к счастью так же частично присоединились Хёгай и девушки-четверокурсницы.              Поход полностью себя оправдал.       Каждый из его участников извлёк для себя что-то новое. Чонгук опосля стал более серьёзным и понимающим, хоть и не избегал своей возможности показаться проказливым ребёнком, Юнги извинился перед Гуком за сказанное и стал более добр к нему, Сокджин с новой точки зрения посмотрел на их с Мином отношения, Намджун сделал для себя выводы о грядущем воспитании их гипотетических с Тэхёном детей, а сам Тэхён принял решение пить чуть меньше, ведь такого похмелья с утра он знать не знал.              Хосок же с Чимином получили самое драгоценное — любовь. Они получили любовь от тех, кого сами любили больше всего на свете, увековечив свои чувства небольшой засечкой на корнях клёна.