Скрытые сигналы.

      Сознание возвращалось к Сове медленно и неохотно, как сквозь густой, вязкий сироп. Сначала он почувствовал знакомую жесткость своей подушки, потом — тупую, ноющую боль в плече, отдающую в голову. Он лежал с закрытыми глазами, боясь их открыть. Последние пару дней его мир сузился до этой комнаты и двух состояний: мучительной, пульсирующей боли и оглушающей, лекарственной пустоты.       Но сейчас боль была другой. Она ушла глубже, превратившись в постоянный, давящий фон. Во главе эмоций встал страх.       Он аккуратно, мучительно медленно приоткрыл правый глаз. И сердце его упало, пропуская удары.       Мир был не таким. Он был… зашумленным. Как плохо настроенный телевизор. Свет от лампы на потолке расплывался в мутное, болезненное пятно, очертания мебели теряли четкость, обрамленные легкой, дрожащей дымкой. Он быстро зажмурился, сдавленно выдохнув. Паника, холодная и липкая, сжала горло. «Нет. Только не это. Только не снова»       Его радар — его проклятый, сломанный глаз, он всегда был его главным чувством. Он не просто «видел» им. Он чувствовал пространство, живые сигналы, движение. А теперь… теперь там была только белая, шипящая помеха. Глухая частота. Как после того всплеска на «Хэвене». Как в самые страшные моменты его жизни и панические атаки, когда мир гас, оставляя его одного в кромешной, беспощадной тьме.       Он запил горсть таблеток остатками горьковатой жидкости из кружки, чуть проливая отвар из-за трясущихся пальцев. Принимая лекарства не столько чтобы избавиться от боли, сколько от отчаянной надежды, что это вернет хоть тень контроля.       Сова снова попытался открыть глаза, на этот раз заставляя себя сфокусироваться на трещине в потолке. Раньше он мог разглядеть каждую ее шероховатость и неровность, сейчас же она плыла перед глазами, двоилась. Правый глаз словно был затянут грязноватой пленкой.       Паника сменилась леденящей, всепоглощающей яростью. Яростью на себя. На свою глупость, на свою слабость. Он ударил кулаком по матрасу, сжав зубы до хруста. Он был солдатом. Оружием. А что делают со сломанным оружием? Его списывают. Выбрасывают. Он видел, как это обычно происходит с другими. Теперь его очередь.       Сова представил себе жалость в глазах Бримстоуна. Ехидную ухмылку Рейны. Молчаливое, безразличие Сайфера, который уже, наверное, занес его в базу данных как «непригодный к эксплуатации».       Мысль о Сайфере заставила его сжаться внутри. Тот поцелуй… та мгновенная, ошеломляющая близость… теперь она казалась не началом чего-то, а прощальным салютом. Жалкой попыткой ухватиться за что-то человеческое перед тем, как окончательно превратиться в слепого инвалида.       С трудом поднявшись с кровати и, шатаясь, получилось с трудом дойти до ванной. Он избегал смотреть в зеркало, умываясь в темноте, ощупывая лицо — отросшую щетину, впалые щеки, горячую кожу вокруг поврежденного глаза. Он был похож на изможденного, загнанного зверя.       После возвращения обратно в комнату, Сова посмотрел на лук, прислоненный в углу. Его лук. Продолжение его руки. Символ его силы. Сейчас он выглядел как насмешка. Сможет ли он теперь вообще хоть во что-то попасть? Или он обречен торчать на задворках базы, выполняя обязанности дежурного по кухне?       Сова схватил первую попавшуюся под руку вещь — пустую кружку — и со всей силы швырнул ее в стену. Фарфор разбился с оглушительным грохотом, разлетевшись по полу осколками. Блондин тяжело дышал, опершись руками о стол, и глядя на результаты своего нервного срыва. Даже ярость его была беспомощной. Именно в этот момент в дверь снова постучали. Тихо, но настойчиво.       Сова замер. Он не хотел никого видеть. Не хотел, чтобы кто-либо видел его таким — напуганным, сломленным, бесполезным. — Сова? — раздался из-за двери ровный, узнаваемый голос. Голос Сайфера. — Я слышал громкий звук. Ты в порядке? «Убирайся. Просто убирайся к черту» — пронеслось в голове у Совы. Но вместо этого он услышал свой собственный хриплый, сдавленный голос: — Дверь открыта.       Он не повернулся, продолжая смотреть на осколки на полу. Слышал, как дверь открылась, как вошел Сайфер, как его шаги замерли на пороге. — Я... разбил кружку, — глухо пробормотал Сова, не оборачиваясь, и чувствуя, как жгучий стыд приливает к его щекам.       Последовала короткая пауза. Он ждал насмешки, сухого замечания, вопроса. Но вместо этого он услышал лишь тихий скрежет — Сайфер наклонился и начал со спокойной методичностью собирать осколки с пола.       Это молчаливое, простое действие ранило глубже любых слов. Сова сглотнул ком в горле и медленно, будто против своей воли, повернулся.       Сайфер, не поднимая глаз, аккуратно сметал осколки в ладонь. Он не смотрел на него с жалостью. Не смотрел с раздражением. Он просто делал то, что было нужно в данный момент. — Мой глаз, — хрипло выдавил Сова, ломающимся голосом, в котором звучала вся его накопленная ярость и страх. — Он... он не фокусируется. Я почти не вижу. Я... — он замолк, не в силах продолжать.       Сайфер закончил убирать осколки, поднялся и, наконец, посмотрел на него. Его взгляд был скрыт за линзами маски, но в его позе не было ни капли осуждения. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я видел с камеры. Нервный срыв и дисбаланс после радианитового шока — ожидаемый побочный эффект. Он не постоянный. Сова замер, боясь поверить. — Но... он не проходит. — Потому что ему нужно время, — Сайфер сделал шаг вперед. Его голос был спокойным, и в этом спокойствии была странная, невероятная надежда. — И помощь. Не химическая. Техническая. Я могу... попытаться перекалибровать твой имплант. Помочь нервной системе заново выстроить нейронные связи.       Он говорил не как о чуде, а как о сложной, но решаемой инженерной задаче. И в этом не было жалости. Было решение.       Сова молча смотрел на него, и лед в его груди понемногу начал таять, сменяясь осторожной, хрупкой, но живой надеждой. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Впервые за долгие часы он почувствовал, что не один наедине со своим страхом.