(не)вредимая

      Он был бы полным дураком, если понадеялся бы на то, что после отступления для неё всё закончится благополучным исходом. Малек всегда выбирал чувствовать всё, и вместе с жизнью в той же мере он ощущал саму смерть. Костлявая рука забавила его, подогревала интерес к предстоящим вечным разговорам с уже истлевшими страдальцами. Её же смерть агонией разошлась по всему телу. Краткий миг, который хотелось урвать, запомнить и впитать в себя, дабы распознать каждую последнюю ноту чувств девушки, пробежался и исчез безвозвратно.        Его драгоценная была мертва. Подло отравленная и оставленная умирать на земле, где некогда сами небеса заставили другой свет испускать своё последнее дыхание. Руки мужчины погрязли в зыбких водах темницы Баала. Оказавшись здесь, вернуться обратно можно было лишь с повеления властителя. Отец расхаживал по владениям, бренча цепями, словно то было не заточение, а его личные покои в замке. Матушка же давно припала коленями к мелководью, не пытаясь выбраться из багряных вод. Слепые глаза уловили замешательство Малека, но им не суждено было ответить на горе сына.       Ранее он бы выдрал с корнем любую возможность ощутить чувство потери возлюбленной, узнать и прикоснуться к тому, по чему так страдали смертные и несмышленные бессмертные. Но сейчас, когда нектар нежности ещё не поспел высохнуть на его губах, когда прикосновения пальцев ещё лепестками роз осыпали его тело, ему было противно собственное любопытство. Дорвавшись до неизведанного, Малек позабыл, что за каждым приобретением, каким бы оно драгоценным не было, настанет час и его лишения. И чем дороже сердцу это, тем сильнее горечь утраты.       Воды темницы затягивали, всё сильнее растворяя ясность ощущений. Он хотел вобрать всю боль, равно как и отречься от неё, не терзать свой дух. Отец глядел на него со всех сторон — Баал был везде, ухмылялся тому, как нерадивый сын тоскует по смертной. То, что служило насмешкой для Аваддона, стало ярмом, тянущим на дно шею Малека. Багровая гладь отражала извращенные образы, какие так хотел избежать мужчина, когда отпускал её.         Одри лежала на земле, глаза её ещё устремлялись ввысь, где, как принято говорить по карикатурным писаниям, располагалось обетованное место для каждой светлой души. Но небеса были недостойны девушки, потому и забрали себе её последний вздох. Малека раздирало изнутри, ведь совсем недавно он обнимал и ласкал это тело, выцеловывал губы и щеки, прижимался к виску и белёсой пряди в волосах смертной. Не иметь возможности лично прикоснуться и встретить с ней смерть было мучительнее всего. Девушка своей верой в людей и в живых существ дарила не только усмешку на устах его, но и своими же руками высаживала удивительный сад внутри него. Впервые в бездне помимо гнусной надежды на лучик света появился едва уловимый запах роз. Алых, как сама кровь и сердце, какое билось отчаянно за каждого в этом мире. Её бы обнять, пригреть и сжать в своих руках, оградить от панихид и буйства грядущего конца света — да только всё обозримое отражалось лишь на водной глади. Отец глумился над сыном, приподнося ему новый урок как великодушный дар. Предвидел ли он слабость сына и его искушение нежностью, но биение скорби наслаждением ложилось на слух Зверя.        Малек же не мог оторваться. Корил себя за то, как пал в объятья чувств, но отрекаться от них никак не смел. Кожей своей ощущал всех мертвецов, что обступали душу любимой, как вся оболочка разошлась по рукам клочьями. Баал удерживал его голову в омуте, заставляя прочувствовать каждый укол шипов, вкусить яд с её губ, на которых не успело застыть прощальное слово. Одри не мыслила покидать излюбленный ею мир, каким бы мерзким он не был на своём закате. Девушку вырвали из него, откинув её душу в бездну как самую неугодную. Слёзы на пороге смерти окропляли драгоценные щеки, спускались вниз и прожигали насквозь естество Малека. Каждая рана на душе Одри пронзала и его. Знал, что ведь так могло случиться, но отрицал до последнего и очень самонадеянно.        — Позабыл о моих уроках, — издеваясь, припал к его уху отец. — Ничего, я нарисую тебе каждую её смерть.       Мужчина вынырнул из багровой дымки, перед глазами всё ещё был измученный и преданный небесами лик. Она так рьяно вручала ему ласку, что теперь Малеку некуда было растрачивать обретённое. Он бы пригладил её голову, возложил к себе на колени и мирно ждал бы пробуждения. Помутнение от потери рассеяло лёгкое, очень слабое прикосновение сухой морщинистой руки. Астрея дотронулась лишь на миг его волос, но в вечном молчании старухи читалось и горькое понимание. Более он ни с кем не мог разделить свои чувства, которых было впервые слишком много для него одного.        Сердце пропустило удар, когда иная сущность его не заметила горечи в усопшей. Слабая улыбка коснулась губ, когда все колючки обратились в пышные бутоны роз. Его драгоценная расцвела. Мириться с вечной разлукой всегда невыносимо, и для Малека то была новая наука, но ощущать доносимое смирение, которое было сильнее преград темницы лжи и отчаяния, было сродни упокоения его собственной души. Кто бы не ставил под сомнение существование оной. Одри поверила бы в неё, а значит в нём действительно она была. И в ней мужчина готов был воздвигнуть целый сад в противовес всем дворцам мира, дабы она смогла обрести свой покой и свободу по ту сторону.        Грудь продолжало щемить от иллюзий Баала, который из раза в раз надругался над смертью драгоценной. Смехом изливался на каждый отведённый взгляд. Но Малек продолжал теплить надежду, что смерть была для любимой вовсе не наказанием, а тем самым светом, каким Одри однажды стала для него. С костлявой гоняться не имело никогда смысла, мужчина вечность за вечностью, в какую перетекал очередной день, учился принимать выбор любимой. Он не мог подарить ей счастье, какое та заслуживала, но его смогла вручить девушке смерть, и Малек был благодарен, что и эта старушка была благосклонна к ней.        Чужая борьба и невзгоды более не интересовали отпрыска первородных. Мужчина вновь продолжил плестись за отцом, слушать его лживые речи и планы, которые внутри него разлетались пылью. Подуть и все помыслы Баала оказывались на ветру. Весь мир, окунувшийся во мрак, утратил былой интерес для Малека. Тьма приедалась, ему отчаянно хотелось увидеть свет. Но единственный и последний луч покоился во льдах, оберегаемый тенью и воспетый вечной скорбью. Покой девушки стал для него со временем кошмаром, ведь познав жизнь подле неё, как можно было проститься с этим? Он не скучал и не просил, не бился грудью о многочисленные цепи, что были ложем для всех обитателей темницы. Малек впервые прочел молитву, затем вновь и вновь. Повторял некогда забавные стихи, пока это не стало единственным способом достучаться до спящей красавицы. Так ему казалось, как и всякому верующему, молившемуся господу своему, что разговаривает с ней.        В своей молитве мужчина из раза в раз заверял, что та будет в порядке, что облегчение настанет. Оно и наступило, вот только вовсе не для него. Лечь бы в гроб, укрыть её тело руками, прижаться подбородком к мягким волосам — да только легче не будет. Малек корил себя за эгоизм и тоже впервые. Ему были противны собственные алчные думы, какие вплетал ему отец, хихикая из разных уголков. При всех лишениях и истязаниях проказницы судьбы Одри ярче всех отражала жизнь и любовь к ней. Не любить же жизнь, как и смерть, для Малека было кощунством. Не любить жизненный свет уже стало невозможным. Тот оставил ожог, стоило ему погаснуть. И каждый рубец на груди был глубже и страшнее тех, что покинуло за собой копьё. Жизнь продолжалась, пусть инородно и крайне фальшиво, но она не изменяла себе. Вот только без Одри нектар бытия стал пресным, скучным и всюду одинаковым, а что же будет после неё мужчину едва ли волновало. 

🥀🥀🥀

      Любая служба приземляет человека, обрамляет его амбиции в зоне досягаемости, заставляя отказаться от собственных желаний и стремлений. Малек знал, что всякий ждущий добьётся своего в подходящий срок, но, глядя как всё чаще окропляли слёзы щеки девушки, он сильнее жалел, что поставил на кон обретённое ею счастье. Жалел даже больше, что оно было далеко не с ним, ведь сейчас, даже когда они наедине в сакристии, когда до её тела было рукой подать, мужчина не мог наслаждаться присутствием девушки. Одри не хотела быть здесь, не хотела вновь быть живой, и это читалось лучше всякого свежего писания на пророческих страницах.        Ему хотелось бросить, как та была прекрасна в своих одеяниях, как ей идёт, когда все взоры обращены лишь на неё, какая гордость брала за первый успех воскрешённой, но знал, что столкнётся с безразличием. В безмолвии её глаз он жаждал выудить укор, в каждом обращении — ненависть. Но удостоен Малек был лишь бездны в лице напротив. Потому что она уже не чувствовала ничего. От сотворённого им же невыносимо воротило. За собственные слова хотелось каяться. И он каялся.        Грешил на языке, ухмылялся и развязничал среди свиты нового бога, а следом удалялся в свою мнимую келью, где по собственной необдуманности вынужден был вымаливать прощение. Не перед ликом любимой — лишь в тишине и среди едва уловимого аромата лампад. Скорбь по драгоценной жизни была столь велика, что, вернув её себе назад, мужчина обрёк себя на вечный траур.        Её лицо застыло восковой фигурой, что вылеплена была из боли и усталости. Девушку не радовали  приклонённые головы страждущих, роптание прихожан не вызывало в ней довольства. Малек вынужден был наблюдать, как всё, что некогда действительно полюбил, лишь пародировало саму жизнь. Одри всё ещё была мертва. Измождённая его стремлением вернуть мгновения былой неги.        Он корил себя за то, что план был зыбким, хлипким, как калитка у монастыря, где некогда женщины приютили его старушку. Сделка с Богом тьмы стоила не просто дорого — он забирал у него всё, оставив лишь вновь сплошную бездну, которая Малеку уже была противна. Мужчина отрёкся от всего, что привычкой составляло его существование, выкорчевал свой дом в одержимой надежде высадить там сад. Но ничто не росло, цветы гибли, орошая гнильём скупую землю, деревья застыли мрачными корягами, какие после станут декорациями на сцене будущих казней. Он не смог смириться с её потерей и именно это было отвратно ему, ведь бремя уплаты вновь легло на плечи любимой.       После службы мужчина дожидался Одри, когда та скинет с себя церковные одеяния и вернётся к былым обязанностям во владениях Шепфамалума. Он не настаивал на своём присутствии, не подглядывал, потому как подобное озорство успело и его покинуть. До слуха его донёсся уже знакомый дребезг зеркала. Ворвавшись в комнатушку, где не было окон, а дневной свет был лишь роскошью, Малек узрел часто повторяющуюся эти полгода картину. Одри сидела с окровавленными руками, вдавливала острые куски стекла себе под кожу, не обронив при этом и слезинки. Делала она это часто, но мужчина не мог себя заставить изничтожить все зеркала и стеклянные поверхности. Чувствовал, что это было нужно ей, от того и позволял упиваться болью. Это единственное, что осталось внутри девушки.        Малек опустился на колени перед ней, как и прежде, смиренно разглядывал её действа. Кровь тёмно-алыми ручейками струилась по запястьям былой покойницы. Она отчаянно рвалась вернуться туда вновь, где пустота была самой мягкой периной. Где не было ничего, но наконец была она. Руки Одри дрожали, потому как всё ещё страшились, что не выйдет и на этот раз. Стекло отберут из её рук, разожмут с нажимом расписанные кровью пальцы, молча станут перевязывать и залечивать раны, которые уже не сулили заветного освобождения. Мужчина хотел припасть к этим мягким кистям, расцеловать медленно, совсем неспешно, унять дурной порыв. Но взгляд его встречался с опустошением напротив. Сей колодец был пуст, сколько не закидывай в него ведро, оно лишь одиноко будет стучать по дну. Малек сам осушил её, за что стыдил себя ещё более.        Одри поднялась, сама откинула бесполезный осколок. Она глядела вперёд, на дубовую дверь, из которой ей вновь придётся выйти и вернуться к своему кошмару. Теперь даже слово «мечта» стало для неё забытым прошлым. Девушка не опускала взора на своего проводника в новую веру, что оставался у самых её ног.        — Ты не сдаёшься, — подметил он в своей манере.        — Я хочу назад своё, — едва шевеля губами, произнесла та.        — Ты обязательно получишь желаемое, — Малек вскинул голову, устремив свой лик к той, что возвышалась безразличием над ним.        — Будь так, у меня давно бы вышло, — она опустила взгляд, но не на него, а на свои руки.       Мужчина рискнул на вольность и обхватил её ноги своими руками. В сердце предательски закололо, когда он почувствовал, как девушка сделала полушаг назад. На каждый порыв теперь она готова была ответить бегством. Вот только Одри обходила каждый раз неспешной походкой, без рьяного энтузиазма. Порой Малек ловил себя на мысли, что однажды застанет её, стоящей у распахнутого окна. Противиться желанию света вновь окунуться во мрак бренным камнем ложилось на его совесть. Он прижался к её подолу, сжал в руках окаменевшие ноги, в которых более не было тяги до жизни.        — Милостивый Господь, вспоминая дни последние рабы Твоей, — Малек не решался произносить её имя в суе, — прошу Тебя, удостой её места в Царствии Твоём, — пальцы держались за чёрную ткань, словно он вот-вот должен был выбраться из ямы, — даруй благословение и покой.        Он читал не за здравие, поскольку Одри оно было нужно в самую последнюю очередь. Быть может, она видела, как мужчина корил себя, измывался над собой за своё же двуличие. Но ладонь её не ложилась на его тёмные волосы, руки не стремились поднять названного мученика. Девушка была глуха ко всяким молитвам, потому что её давно развеялись в небытие.        — Славься, Царица, — губы его припали к коленям стоящей над ним, боялся осквернить её кожу, потому касался лишь одной ткани, — Матерь милосердия…        — Малек, — пустым голосом позвала его. — Я устала.        Он знал, что за этим последует, но подыматься не стал. Некогда мужчина сам наслаждался видом, разворачивающимся с его высоты, но сейчас глядеть хотелось лишь на неё, ведь только так Одри не прятала своё лицо. Прекрасное, выточенное, созданное быть помещённым в центре любого иконостаса. Малек хотел воспеть её в каждом образе, какой только приходил на ум, лишь бы вернуть девушку к жизни. Но было не просто поздно, то было совершенно не нужно.