Последний путь Мошки

Что-то нежное коснулось загривка Мошки, и тихий, знакомый голос прошептал прямо над ухом: "Просыпайтесь… Вставай, Мошка. Открывай глазки". Мошке было очень тепло и уютно на подстилке, прижавшись к боку мамы и своим брату и сестре. Сквозь сон он почувствовал, как мама нежно растолкала их всех. Мошка лениво потянулся, его маленькое тельце скривилось, и он наконец открыл сонные глазки. Было еще очень темно. "Уже рассвет?" - зевнул рядом Камушек. "Нет,- шепотом ответила Синегривка. - Поэтому не шумите. Мы ведь не хотим никого разбудить, правда?" "А что случилось?" - пропищал Мошка, чувствуя легкое беспокойство. "Тише",- мама испуганно покосилась на подстилку Кривули и, обняв их всех хвостом, прижала к себе. От нее пахло молоком и безопасностью. Потом она прошептала про какую-то игру, "Секретный побег", где они должны были тихо уйти из лагеря. Сердце Мошки забилось чаще. "Мы выйдем из лагеря?" Он никогда не был за пределами стен детской! Лес казался таким большим и страшным. Он был еще маленьким! А тут еще Тучка захныкала, что хочет есть. Мама накормила их, но молока было мало, оно лишь слегка согрело желудок. Потом она вытолкнула их с подстилки. Камушек сразу побежал к выходу. Мошка нехотно поплелся за ним. Выйти наружу было страшно, но потрясающе... Весь лагерь сиял под холодной белой луной, а снег хрустел под лапками. Но воздух был колючим, как иглы ёлок, и Мошке сразу стало очень холодно. Они пролезли через какое-то вонючее место, и вот они уже снаружи. Все было огромным! Голые ветки деревьев казались когтями каких-то великанов. Мама переносила их через груду камней. Загривок у Мошки болел, и он жалобно пищал, но его никто не слушал. Потом начался лес. Снега было так много, что Мошка то и дело проваливался в сугробы, и маме приходилось его вытаскивать. Лапки быстро замерзли и стали тяжелыми. Холод проникал сквозь редкую шерстку прямо к самому сердцу. "Пойдем домой, мама, - захныкал он наконец, чувствуя, как силы покидают его. — Тут холодно, и я устал". Но мама была непреклонна.Она говорила, что они должны идти. Мошка расплакался, он больше не хотел играть в эту ужасную игру. Камушек прижался к нему боком, и Мошка почувствовал, как сильно дрожит его брат. Потом мама начала рыть ямки в снегу под папоротниками. Они забирались туда, и на мгновение становилось чуть теплее, не так дул ветер. Но мама снова и снова хватала их за загривки и переносила в новую ямку, все дальше в этот бесконечный холодный лес. С каждым разом Мошке было все тяжелее держаться, все сильнее хотелось просто закрыть глаза и уснуть. В последней ямке мама забралась к ним и обвилась вокруг них хвостом. Они все трое дрожали, прижавшись друг к другу. Их шерстка похрустывала от инея. "Когда мы пойдем домой?"- слабенько прошептал Мошка, уже почти не надеясь на ответ. "Поспи немного,малыш", - ответила мама, и ее голос прозвучал так странно, будто она сама вот-вот заплачет. Мошка устало закрыл глаза. Ему было так холодно, что он уже почти не чувствовал своего тела. Тучка прижалась к нему, но и она была ледяной. Мамин язык снова и снова водил по его шерстке, пытаясь отогреть. Прикосновения были такими знакомыми, такими любимыми, но сейчас Мошка почти их не чувствовал. Сквозь нарастающую дрему он уловил недовольное ворчание Камушка: "Перестань, я спать хочу!". Рядом Тучка просто тяжело дышала, и из ее пасти вырывались слабые облачка пара. Потом мамино внимание полностью переключилось на него. "Мошка?". Ее голос прозвучал тревожно.Он изо всех сил попытался пошевелиться, чтобы успокоить ее, но его тело стало чужим, тяжелым и неподвижным. Оно больше не слушалось. Мама принялась лизать его сильнее, почти отчаянно. "-Мошка!" В ее голосе поселился ужас,и Мошке стало горько от того, что он причиняет ей такую боль. Он чувствовал, как она смотрит на него, ждет хоть малейшего движения, хоть признака дыхания. Но внутри него воцарилась тишина и странный, всепоглощающий покой. Ее отчаянные мольбы долетали до него, как сквозь толстый слой снега: "-Мошка, просыпайся, пожалуйста! Прошу тебя, милый... Там, на другом берегу реки, тебя ждет тепло и покой..." Он чувствовал, как она перестала лизать его, как смотрела на его маленькое, безжизненное тельце. Ее безмолвный крик "Проснись!" отозвался в нем эхом. И тут все изменилось. Колючий холод норки вдруг отступил, его сменило новое ощущение - легкое, теплое и невероятно доброе. Чей-то незримый нос мягко коснулся маминых усов, и пространство наполнилось запахом свежести. "Отпусти его. Я о нем позабочусь", - прозвучал тихий, спокойный голос, который, казалось, исходил отовсюду. Мама вскрикнула: "- Нет! Не забирай его, умоляю!". Мошка почувствовал, как она в отчаянии прижала его к себе. Он ощутил смутное движение рядом - это Камушек и Тучка заворочались у нее под животом. Ему стало жаль их, жаль, что они видят маму такой несчастной. "Он уже ушел. Ничего не поделаешь", - был спокоен незнакомый голос. "Нет,это неправда! Мошка не должен умереть!" - думала мама, и каждая ее мысль была полна любви и боли. "Так случилось.Я позабочусь о нем в Звездном племени". Чей-то запах начал таять. А вместе с ним таяла и последняя, тонкая шерстинка, связывавшая его с телом, с норкой, с мамой. Он уже не чувствовал ее прикосновений. Внезапно в норе появился новый запах - резкий, рыбный и чужой. В отверстии показалась пушистая морда незнакомого кота. "-Синегривка?" - произнес он. Камушек проснулся и тут же высказал свое мнение:"- Фу! Что за вонь?". Даже сейчас его брат оставался собой. Мама одернула его, и ее голос снова стал собранным, твердым. Она говорила с незнакомцем - о чем-то важном, о спасении, приказывала ему уйти. Потом она растолкала Тучку, сказала, что пора идти. Мошка слышал, как они спорили, куда и зачем. Сердце его сжалось, когда Тучка спросила: "- А как же Мошка?". "-Я за ним вернусь", - солгала мама, и Мошка почувствовал горечь этой лжи. Он ощутил, как они уходят, как мама выталкивает Камушка и Тучку в снег. Он почувствовал, как ее безумная надежда на то, что он выйдет за ними, сменилась ужасом, когда снег начал заносить норку. Он чувствовал ее отчаяние, ее желание вернуться за ним. Потом были Нагретые Камни, быстрый разговор с Желудем, ее страшное признание: "- Мошка умер". Он слышал отчаянные крики Камушка и Тучки: "- Вернись, Синегривка! Куда ты уходишь? Ты придешь за нами?". Он чувствовал, как ее сердце разрывается на части, когда она бежала, не в силах вынести этого. Он видел, как она откапывала его уже окоченевшее тельце, рыла лапами мерзлую землю, хоронила его. Он чувствовал ее боль, ее онемение, ее бесконечную усталость, когда она брела обратно в лагерь, чтобы совершить последнюю ложь, которая спасет племя. А потом... потом ее присутствие стало отдаляться, становиться приглушенным, словно его заволокло густым туманом. Холод леса, боль мамы - все это растворилось, сменилось чувством невесомости и тишины. Он уже не видел и не слышал так, как раньше. Теперь он чувствовал. Чувствовал, как где-то далеко, сквозь пелену этого нового бытия, мама идет в лагерь. Это была не картина перед глазами, а скорее знание, печальное и тихое. На смену холоду и отчаянию приходило новое, яркое ощущение - присутствие рядом кого-то другого. Оно было спокойным и пронизанным теплом, которого не было в том лесу. И хотя Мошка не знал, чье именно это присутствие, оно не пугало. Оно было тем самым, что недавно обращалось к маме - тихим, полным печали, но и бесконечной доброты. Оно обещало покой. И Мошка больше не видел ни снега, ни слез. Он просто позволил этому новому чувству - чувству звездного тепла и защиты - увести себя прочь от боли, в неизвестность, которая уже не казалась такой страшной. Вместе с незнакомым, но добрым присутствием он исчезал в тишине, оставляя позади холод и одиночество.