Тёплая осень

      Золотое солнце щедро заливало смотровую площадку, превращая осенний парк в пылающий калейдоскоп. Воздух, теплый и прозрачный, был напоен сладковатым запахом прелой листвы и дыма. Под развесистым кленом, листья которого горели багрянцем и медью, стояла старая скамья и такой же ветхий столик. Земля под ногами была устлана сплошным ковром из упавших листьев, и каждый шаг отзывался тихим шелестом.       Хосок сидел, откинувшись на спинку, и смотрел вдаль, где за линией деревьев угадывался силуэт города. На его губах играла невольная, мягкая улыбка. Перед ним на столе дымился картонный стаканчик с какао и лежали два круассана, те самые, с шоколадной начинкой, что так обожал Чимин.       Внезапно тишину прорезал звонкий, знакомый до боли голос:       — Хён! Хосок-хён!       Он обернулся и увидел его. Чимин бежал по аллее, взметая ногами тучи листьев. Его щеки пылали от быстрого бега и волнения, а в глазах сияло целое солнце. Хосок встал, чтобы встретить его, и в следующее мгновение на него налетела с объятиями эта ураганная радость.       — Я так переволновался, когда ты позвонил! Твой голос по телефону... хён, что-то случилось?       — Садись, Чим, — ласково отозвался Хосок, высвобождаясь из объятий, но не отпуская его руки. — Я тебе перекус взял. Ты же наверняка не успел поесть в универе.       — Да, хён, — Чимин смущенно потупился, садясь на скамью. — Ты такой заботливый.       — Ешь, булка! — Хосок снова улыбнулся, возвращаясь на свое место. Его взгляд был теплым и немного грустным.       — А чОм ты фОтел погофОрить, фён? — откусив огромный кусок круассана, проговорил Чимин. Он блаженно закатил глаза, запивая сладкое тесто какао.       — Прожуй сначала, дурашка, — тихо рассмеялся старший. Сердце сжалось от нежности. — Вообще... разговор серьёзный. И ты первый, с кем я хотел бы им поделиться.       Чимин замер с открытым ртом. Глаза округлились от беспокойства.       — Хён, ты в порядке?       — Да, Чимин-а, все хорошо. Просто... Мне сделали интересное предложение. Командировка. На полгода, в Японию. Там открыли новый филиал, и им нужен опытный хореограф со знанием языка.       В глазах Чимина, словно осенняя тучка, на мгновение промелькнула бездонная грусть. Он тяжело сглотнул недожеванный кусок, отложил круассан на стол, смахнул тыльной стороной ладони крошки с губ и вытер ладони о джинсы. Несколько секунд он смотрел в стол, а когда поднял взгляд, его глаза сузились от натянутой, слишком широкой улыбки.       — Хён, это же так здорово! Надеюсь, ты согласился?       — Эм... еще нет. Хотел сначала поговорить с тобой. Подумать...       — Тут нечего думать, хён! — Чимин подпрыгнул на месте, резко хватая друга за руки и сжимая его ладони так крепко, что кости неприятно хрустнули.       — Это такой шанс для тебя! Ты же всегда мечтал! Помнишь, в детстве мы вместе мечтали путешествовать, работать в других странах?       — Вот именно, Чимин, — тихо, почти шепотом, сказал Хосок, глядя ему в глаза. — Вместе.       — Хён, мне учиться еще полтора года. Ты не должен лишаться такой возможности из-за меня.       — Чимин...       — Хён!       Чимин сорвался с места, снова заключая старшего в крепкие, почти отчаянные объятия. Он зарылся носом в его шею, глубоко вдыхая родной запах. Он сжал в кулаках ткань его рубашки, изо всех сил подавляя подкатывающий к горлу ком и предательскую влагу на глазах.       — Я буду скучать. Очень-очень, — бубнил он ему в грудь, голос срываясь на шепот. — Но я буду так гордиться, что мой хён — крутой хореограф в Японии!       — Я тоже буду скучать, — Хосок обнял его в ответ, и пальцами зарылся в взъерошенные светлые волосы. — Даже не сомневайся.       Они просидели так еще очень долго, забытое какао стало совсем холодным, а солнце клонилось к горизонту. Они говорили о пустяках, о работе, об учебе, смеялись над старыми воспоминаниями — обо всем, кроме того, что витало между ними невысказанным, горячим и трепетным. Подул внезапный порывистый ветер, сорвав с клена сотни багряных листьев. Они посыпались на них, как тихое конфетти, застревая в волосах и на плечах. Хосок смахнул алый лист с колена Чимина, и их пальцы ненадолго встретились, но никто не отдернул руку. Они просто сидели, плечом к плечу, в самом сердце увядающей осени, а все их настоящие чувства, все несказанные «я тебя люблю» так и остались шепотом в шуршащих листьях под ногами и в тихом биении двух сердец, бьющихся в такт прощальному вальсу.