Священник:Последняя жертва.

«Жизнь — это то, что происходит с тобой,

пока ты оживлённо строишь другие планы».

Джон Леннон

Утро. Малек У дома Малека стояла уже прогретая солнцем тишина. Он медленно поднялся на ноги, закончив рассматривать днище собственной машины. Почти залез под неё, но всё же сумел на ощупь добраться до корпуса запасного колеса - и там, под тонким слоем пыли, обнаружил устройство. Незнакомый маленький пластиковый корпус чуждой формы. Он даже не попытался его вынуть. Он хорошо знал, что любой маяк в такое время сработает при снятии. Пусть этот невидимый наблюдатель думает, что всё идёт по его плану. Малек стряхнул пыль с ладоней, машинально протёр пальцы носовым платком и сунул руки в карманы брюк. Несколько секунд стоял неподвижно, переваривая находку. Потом, не издав ни звука - ни ругательства, ни вздоха, - сел в машину и завёл двигатель. Отъехал от дома быстрее обычного. Лишь через квартал заметил, что забыл пристегнуться, но даже не подумал исправлять. Сегодня он выбрал темно-синий костюм с тонкими белыми линиями и такой же однотонный галстук. Светло-синюю рубашку с белым воротником. Туфли богатого, тёплого коричневого оттенка. Наручные механические часы с металлическим браслетом. Укладка безупречна, как всегда; несколько прядей, нарочно спадающих ко лбу, придавали образу ту самую контролируемую небрежность, которая ему нравилась. Он себе нравился. И даже улыбнулся этому тихому самодовольству. Сигареты сегодня брать не стал: решил, что запах табака «портить» даме настроение не должен. На этой мысли тепло усмехнулся, и по привычке хлопнул по карману пиджака. Тут же снова вспомнил, что объявил себе день без табака, и поморщился, искренне жалея самого себя. Жара поднималась слишком рано для рабочего дня. Она не располагала ни к собранности, ни к усилиям. Малек ехал медленно, словно смакуя эти минуты редкой легкости, непривычной пустоты в голове. Он сам удивлялся, как сильно усложнил себе жизнь, и почему такие спокойные утра случались с ним так редко. Но все же мысли начали тянуться одна за другой, становились тяжелее, глубже. Он даже сбросил скорость ниже сорока, потому что поток изнутри был куда громче дорожных звуков. Хотел отмахнуться от этого внутреннего роя, но, как и ночью, не смог - позволил мыслям говорить. «Живи. Прошу, живи». - Жесткий голос Генерала, что звучал и как приказ, и как выдохнутая с мольбой просьба. «А причины жить тогда почему не находишь?» - резкий, неотступный вопрос Одри. «Вы нам дороги…» - тихий голос Миранды, и привычный взгляд Давида, в котором всегда искрила тоска по брату, которого, по сути, никогда и не было. И дальше подало свой голос детство. Мамины алые розы, те, что она растила с почти священной любовью. Она всегда говорила: человек должен создавать и давать жизнь, а не разрушать. И в этих словах было что-то, что больно отзывалось в груди. Даже голос Ювелира всплыл напоследок, будто тоже решил вмешаться в утреннюю тишину. Все они, словно сговорившись, беспокоили его с ночи, напоминая одно и то же: живи. Живи как человек. Просто человек. И казалось, что решение он принял внезапно - там, в темной спальне, несколько часов назад, с неловкой улыбкой и почти стыдливым ощущением, будто делает что-то особенно личное, очень запретное. А сейчас осознал: отныне не хочет терять ни секунды. Резко свернул в сторону, противоположную дороге в Бюро. И мысленно порадовался тому, что наконец подъедет к этому дому как имеющий право, а не как тень за стеклом.

****

Малек без всяких предисловий заявил Одри, что сегодня они не идут на работу. Разве что позже, если вдруг придётся показаться, но прямо сейчас он собирался воспользоваться своим служебным положением настолько, насколько позволяла совесть. А в этом вопросе его совесть оставалась в спокойствий. Одри на мгновение пожалела, что не выехала из дома хотя бы на пять минут раньше, до его появления у ворот. А затем, осознав смысл сказанного, едва удержалась от улыбки и, чтобы не выдать своей радости слишком явно, поспешно забежала в спальню - собиралась она стремительно, будто боялась потерять хоть мгновение. Малек остался ждать в саду, делая вид, будто впервые рассматривает этот дом. Будто никогда не лазил на крышу соседнего здания, чтобы наблюдать отсюда ночное освещение. Будто искренне удивлён, как расположены маленькие фонари вдоль дорожек, и будто ему впрямь странно, что она живёт в таком просторном доме одна, без охраны. Хотя охрана была всегда. Даже после того, как Одри официально отказалась от услуг агентства. Просто она об этом не догадывалась. Первые два курса академии она провела на территории учебного комплекса, приезжая домой только на выходные. Разрешение на увольнительные сначала давали всего раз в месяц. Лишь к третьему курсу местным студентам позволили жить по домам, но с жёстким распорядком и регулярными контрольными рейдами по городу. Одри же никогда не задумывалась о том, что за её спокойствием еще следили люди, что работали вне стен академии. Она смутно представляла, куда они могут направиться в этот странный, внезапно свободный день. Но Малек дал понять ясно: он хочет провести обычный человеческий день. Как выходной. Все как у всех и все просто. Одри невольно усмехнулась про себя: «Всё-таки полезно встречаться со своим боссом». А потом тут же сама себя одернула за это мысленное «встречаться», будто случайно проронила нечто излишне откровенное, что лучше не называть вслух.

****

Через час. Кафе - Значит, ныне пары ходят в такие места? - Малек оглядел кафе, будто оценивая территорию перед штурмом. Сидя за столиком в своей привычной властной позе - прямая спина, плечи чуть отведены назад, руки будто готовы к команде - он выглядел здесь чужеродно. Серьёзен, собран и властен для этого уютного уголка, где пахло свежей выпечкой и клубничным сиропом. Несколько молодых девушек то и дело бросали в его сторону взгляды - сначала заинтересованные, потом растерянные, когда переводили внимание на Одри в белом летнем платье напротив. Эти взгляды становились оценивающими, даже чуть ревнивыми. Одри сделала вид, что не замечает ни их интереса, ни того, как Малек звучно произнёс свой вопрос. Вместо этого она широко, немного даже провокационно улыбнулась ему. Смущение, которое раньше сковало бы её движение, на удивление осталось где-то внутри. Она подперла подбородок ладонью и с лёгкой насмешкой сказала: - Ты совсем не представляешь, как проходят свидания? - В моё время такие «свидания» не были актуальны, - Малек тоже подался вперёд, взгляд его на секунду упал на её губы. Он отвёл глаза быстро, настолько быстро, будто знал, что был пойман. Одри заметила, но сделала вид, что нет. - А какие тогда были актуальны? - поддержала игру она. Малек на мгновение задумался, пытаясь спрятать улыбку. Но всё же поднял руки ладонями вверх, будто сдаваясь: - Ладно. Признаюсь. Это я отстал от времени. Они легко рассмеялись. В этот момент мир будто сжался до этого столика; даже упавший где-то за окном курьер не смог отвлечь их. Они смотрели только друг на друга, и между ними росла та тихая, но ощутимая притягательность. - С такой работой… сложно не отстать, - продолжила Одри. - Но всё-таки, какие свидания ты устраивал? Малек улыбнулся сквозь зубы, опустил взгляд, затем снова поднял его на неё, чуть медленнее обычного, будто решаясь. - Как бы тебе сказать… Я… - он потянул паузу, пытаясь подобрать слова. - Никогда целенаправленно их не устраивал. И в серьёзных отношениях, в классическом понимании, не состоял. Но мог «позвать» на встречу. Такой, знаешь… не для милых кафешек. Если ты понимаешь, о чём я. Он отвёл взгляд в сторону, явно смущённый собственным прошлым, связями на одну ночь, мгновенными и пустыми. Одри хитро прищурилась. - Ой…что я вообще надеялась услышать? - откинулась она на спинку стула, скрывая улыбку. - Лучше быть честным сразу, - уже увереннее сказал Малек и сделал глоток напитка. После чего, закинув ногу на ногу, наклонился вперёд, немного любопытнее: - А вы, госпожа Кларк? Что вы скажете о ваших свиданиях? Одри будто попала в собственную ловушку. Она отлично знала его собственнические черты, и понимала, что правильного ответа здесь не существует. Она улыбалась, подбирая слова, и наблюдала за его лицом: на нём застыла странная улыбка - слишком натянутая, чтобы быть искренне спокойной. - Ну… у меня не было много свиданий, - она бросила на него быстрый взгляд и тут же спрятала глаза. - Но проходили они как у многих. Просто… и скучно. Он секунду молчал. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и сел рядом, двигая её стул ближе к себе, так близко, что другие посетители снова начали оглядываться. Одри смутилась, но её сердце невольно ускорилось. - Тогда, моя драгоценная, - тихо сказал Малек, закидывая прядь её волос за ухо, - отныне у тебя не будет скучных свиданий. Я рад, что они были скучными. От его нежного, почти трепетного жеста - от человека, который, казалось, не умел быть мягким - её щеки моментально вспыхнули. - Тогда… ты хочешь сказать, что мы пара? - прошептала она, всё ещё играя, но уже не скрывая дрожи в голосе. Он посерьёзнел. Взял её ладонь в свои - обеими руками - и начал медленно поглаживать, будто боялся, что она исчезнет. - Я не знаю как это правильно называется. Но…я теперь считаю себя твоей судьбой. А тебя моей…И судьбой, и слабостью, - он сделал короткую паузу, будто проверяя, выдержит ли она эти слова. - Да, мне это не нравится. Но я это выбрал. Позволил себе. Значит так и будет, - продолжил смотря ей прямо в глаза. - И если кто-то попытается этому помешать… у меня не останется иного выбора, кроме как перестать выбирать средства. Мягко говоря. Вот. Я ответил на твой вопрос? Одри сглотнула. Дыхание стало сбивчивым. Держать спокойный вид было уже невозможно. - Ты хочешь сказать… просто… ещё недавно мы доводили друг друга каждый день, и так быстро… - слова вырывались обрывками. - Забудь о недавнем, - твёрдо сказал Малек. - О том, что я не могу. О том, что просил забыть меня, притвориться… Другого человека рядом не будет. И быть не может. - Последняя фраза прозвучала так, будто он поставил клятву на алтарь. - Я впервые даю такое обещание. И, если честно, впервые ощущаю страх перед собственными словами. Одри на секунду замерла, переваривая сказанное им. А он же продолжил, не тянул с паузой: - Меня пугает даже не само обещание. Страх вселяет то, что я хочу его выполнить. Это со мной тоже впервые. Но я не отступлю. Для Одри это было совсем неожиданно. Открыто и до боли честно. Она привыкла скрывать чувства за ледяным разумом, целыми днями играть с ним в кошки-мышки, притворяться, что взгляд не цеплялся за него, но сейчас этот щит трескался. Его пристальный взгляд, тихая, едва заметная печаль в улыбке, его руки, крепко, но бережно удерживающие её ладонь… всё это впервые дало ей то, о чём она мечтала, но боялась признаться даже себе: ощущение надёжности рядом с ним. - А как же эта неизвестная мне опасность? - тихо спросила она. - Всё то, из-за чего я тебя могу возненавидеть? То, о чём «ещё не время»? Как все так быстро поменялось? - Я разберусь. Тебе нужно просто ненадолго уехать. Большего я не прошу. Немного резче сказав это, после он притянул её ближе. Его рука скользнула к талии, крепко прижимая ее к себе. Малек наклонился, дыхание его коснулось её кожи, голос стал горячим, даже интимным: - Начни выбирать платье. Да… не о таком предложении ты мечтала. Но я настроен вести тебя к алтарю. Одри завороженно глядела на него, оценивая серьезность его слов. Не успела сделать выводы, как он продолжил: - Не смотри так. Я тогда точно не остановлюсь. В этот миг Одри поняла, что нужно делать дальше: прикрыла глаза, губы приоткрылись - поцелуй был буквально в миллиметре. Единственное, что она сейчас желала. Но судьба снова оказалась с чувством юмора. Молодой официант, лет семнадцати, неловко поставил на стол их завтраки, подав голос. Они резко отпрянули друг от друга, но не слишком далеко: Одри всё ещё была в его объятиях, а в груди у неё пульсировало разочарование, и тайное желание продолжения. Пока официант, краснея и стараясь сохранить профессиональный вид, расставлял тарелки, Малек успел вернуться в свою привычную позу, откинувшись на спинку стула, но не переставая поглаживать Одри по спине. Парень, получив вежливый, пусть и смущённый отказ от Одри, на вопрос, не хотят ли они чего-то ещё уже уходил. И Малек, не скрывая досады, какого-то легкого сарказма и улыбки, бросил ему вслед: - Спасибо, фраер. Одри прыснула от смеха и мягко шлёпнула его по колену. Официант, покраснев ещё сильнее, почти пятясь, ретировался. - Вообще-то стыдно так целоваться в заведениях, - прошептала Одри, беря вилку в руки. - Я олдскул. Мне не понять, - чуть громче ответил Малек, закидывая руку на спинку стула Одри. Широкая улыбка растянулась на лице. Одри рассмеялась ещё искреннее, чем раньше.

****

Завтрак подходил к концу, и Одри уже собиралась предложить им сорваться на ранний сеанс в кино, но работа, как всегда, не желала уступать место мечтам. Малека вызвали в Бюро. Инспекция кадров требовала его присутствия. Бюрократия, которую невозможно искоренить ни в одной сфере, только разрасталась, будто живой организм. Они оба с досадой приняли неизбежное: день без Бюро оставался роскошью за пределами реальности. Оплатив счёт и оставив молодому официанту щедрые чаевые, Малек коротко обнял Одри и направился в уборную. За весь завтрак он держался спокойно. Слишком уверенно. Он шутил, слегка язвил, позволял себе мягкий флирт, обнимал её за плечи, за талию, целовал в висок, макушку, пока она делала их фотографии. Но стоило ему переступить порог пустой мужской комнаты и закрыть дверь изнутри, как маска дала трещину. Дыхание сбилось. Спрятанная до поры дрожь прорвалась наружу, накрыв волной, которую он уже едва мог удерживать. Малек сжал левую, трясущуюся руку, пытаясь выровнять дыхание. На миг ему захотелось закурить - тёплый дым, привычный ритуал… Но он сам решил жить, и потому не имел права делать то, что медленно забирает жизнь обратно. Он включил кран, вода хлынула резким холодным потоком. Он быстро умыл лицо, позволив ледяным каплям больно укусить кожу, затем провёл влажной ладонью по шее. Долго тер руки под струёй, будто смывал с них дрожь, страх и память. Когда он наконец закрыл воду, в зеркале на него смотрел человек, которого он всё ещё учился узнавать. На стекле виднелись брызги, разводы, но взгляд отражения был виден ясно: дрожащий, переходящий в тихую, плотную ярость. Но сегодня нельзя было сорваться. И вообще, больше нельзя сорваться. Слова, которые он говорил Одри за завтраком - до боли честные, вырванные через страх и стыд - они и стали причиной этой реакции. Они вскрыли что-то внутри, давно зажатое. Но показать ей слабость… это казалось ему недопустимым. Не по-мужски. Постыдно. Он долго смотрел себе в глаза, пока дыхание сперва не выровнялось, а потом не обрело решимость. Наконец, шепотом, но твёрдо, он произнёс: - Это должно закончиться. Я буду жить. Пауза. - Черт тебя побери, Малек Синнер, ты будешь жить. Сказав это, он словно поставил внутри себя точку. Вытер лицо и шею бумажным полотенцем, тщательно просушил пальцы. Сделал глубокий вдох перед выходом. Мгновенно собрался, подобрал всё, что рассыпалось, - и, открыв дверь, надел обратно лёгкую улыбку. Ту, которую умел держать безупречно.

****

Парковка перед кафе Перед самым выходом из заведения их поджидал неприятный для Малека сюрприз. Они не успели пройти и нескольких шагов до парковки, когда рядом резко затормозил знакомый чёрный внедорожник Ювелира. Малек мгновенно шагнул вперёд, чуть заслоняя собой Одри и отводя её назад, но она не стала прятаться за его спиной. Напротив же, встретила Адама таким же вызывающим, прямым взглядом, с каким тот уже приближался к ним. Адам остановился в своей привычной вальяжной манере. Его глаза скользнули по их сцепленным рукам, задержались на том, как крепко Малек держит её ладонь. Губы его чуть опустились, и он произнёс легко, почти лениво: - Поздравляю, - он закивал. - Совет да любовь. - Что надо? - Малек посмотрел на него с раздражением. Игнорируя его тон, Адам перевёл взгляд на Одри: - Извини. Не мог выйти на связь. Она лишь коротко кивнула в ответ. Но Ювелир не собирался на этом останавливаться. Из внутреннего кармана он вытянул толстый белый конверт и бросил его Одри. Она едва успела поймать его, застыв с лицом, говорящим «сейчас мне конец». Ведь она сама просила эти деньги, чтобы расплатиться с музыкальным криминологом, проворачивая дела за спиной Малека. Взгляд Синнера резко метнулся к ней. Удивлённый и жёсткий взгляд. Через секунду он прищурился, слишком быстро понимая, в чём здесь дело. Она, вероятно, платила кому-то. И Адам, чуть улыбнувшись, добавил, обращаясь уже к Малеку: - Вещества доставляли мне, но уже не в больницу. Поэтому долго не отвечал ей, - в его голосе прозвучала издёвка. Малек шумно выдохнул, начал резко снимать пиджак. Жест, который он делал только тогда, когда был готов вступить в очередную драку. Этот человек уже открыто говорил о своих преступлениях. - Ты совсем берега путаешь? - Малек шагнул вперёд, сжимая пиджак в руках. Ювелир мгновенно уловил перемену в его настроении. Поднимая руки, он поспешил заговорить миролюбиво: - Да ладно, всё. Успокойся. Что ты сразу, Шеф? - Он чуть отступил назад. - Да последняя партия. Всё, завязываю. И уже тоном провинившегося ребёнка добавил: - Ты только Генералу не говори. Иначе всю дурь из меня выбьет. В конце своих слов снова широко улыбнулся. Малек обречённо поднял взгляд в небо. Солнце жарило не хуже присутствия этого человека. Он стоял молча - с тем выражением, каким смотрят на людей, которых невозможно исправить и которым, возможно, в их хаосе действительно комфортно. Как когда-то и ему самому было хорошо в своём. Одри старалась не вмешиваться, отойдя чуть в сторону. Конверт она всё ещё держала, сжимая его так, будто тот мог взорваться в любой момент. Она понимала: Малека остановил не сам Ювелир, а её присутствие. Их маленькое обещание - этот «беззаботный день». Убедившись, что Малек успокоился, Адам оглядел фасад заведения, хитро искоса улыбнулся, словно что-то подметив, и бросил Одри, уже отходя: - Пока, красотка. Понадобится ещё - звони. Он развернулся и направился к машине. Малек стоял, потирая переносицу, глядя в противоположную сторону, будто стараясь не вспыхнуть снова. Одри резко окликнула Адама: - Да мне уже не нужно, - она протянула конверт вперёд. Он остановился вполоборота: - Мороженое купишь. - Подмигнул ей и пошёл дальше. Малек смотрел на него с презрением, которое странным образом уже начинало переходить в нервный смех - едва-едва, глубоко внутри. Но Адам, уже открыв водительскую дверь, снова высунулся к ним и, держа телефон так, чтобы Малек видел экран, произнёс громче: - Начальник, убери этот трекер под машиной. Иначе тебя легко найти. - Да знаю я, - недовольно бросил Малек. Адам коротко улыбнулся, захлопнул дверь и быстро отъехал.

****

- Невероятно, ты ещё его деньгами хотела расплатиться. Мстишь мне по полной, - бросил Малек, заводя двигатель. - Ты не оставил мне выбора, - спокойно ответила Одри. Она раскрыла конверт, заглянула внутрь и довольно хмыкнула. Малек заметно нахмурился, но держал лицо. Кивнул на конверт: - И кому ты хотела этим расплатиться? Одри, не моргнув, не проговаривая правду полностью, выдала: - Соколу. Они уже миновали поворот, влились в поток, и лишь спустя короткую паузу Малек протянул: - Соколу? Это сейчас такие расценки у него? За такую дерьмовую работу? Пора его задушить тогда. Одри цокнула, закатив глаза. Но вдруг машина резко свернула на обочину. Окно со стороны Одри тихо поехало вниз. Она повернулась к нему. Малек смотрел в упор, абсолютно без выражения, только пальцы привычно постукивали по рулю. Она не понимала в чем дело. Вскинула брови, кивнула в сторону дороги - ну? И только потом осознала. Деньги. Конверт. Он ждал, что она просто выбросит их. - Что? Нет. Не смотри так. Малек усмехнулся уголком рта. Одри продолжила: - Это мой доход от других ухажёров. Даже не думай. Лицо Малека вытянулось так, что Одри едва сдержала смешок. Его немое осуждение было слишком красноречивым, но он ничего не сказал, а просто поднял стекло и вернулся на дорогу. Проехали минуту в тишине, прежде чем он всё-таки проронил: - У тебя способность находить нормальных мужиков хромает. - Тренируюсь. Ты тоже пришёл к этому только после тридцати. Малек резко повернул к ней голову. Одри уже откровенно веселилась. Возвращая взгляд на дорогу, он усмехнулся - возразить ей было нечего. Ещё несколько минут они ехали молча. Потом она повернулась к нему, словно вспомнив что-то важное: - Кстати, что за трекер? Уголок его губ чуть дрогнул: - Давид играет в детектива. Пусть стоит.

****

Подъезжая к Бюро, Малек попросил Одри остаться в машине - уверил, что не задержится. Они всю дорогу болтали без обычного напряжения: команда, дела, моменты из жизни, мелкие подколы. Мягкая, лёгкая беседа, от которой в душе Одри порой становилось странно тепло. Малек между делом упомянул, что в полночь с Дмитрием должен встретить в аэропорту старого друга времён спецназа. На ночь остаться с ней не получится, но завтра - «прилечу первым рейсом, весь твой». Одри лишь кивнула. Восприняла без протеста, но с тенью досады. Слишком уж хотелось, чтобы он был рядом все двадцать четыре часа, будто он стал как воздух. Она даже испугалась этой потребности, опасной, как почти сбывшееся желание. Ведь память все еще не отпускала факты о пароли, о зажигалке, о секте и о его детстве, что хотелось обсудить. Но, поймав себя на этом, преждевременно оборвала любые раздумья и повела разговор в другую сторону - туда, где не будет этих вопросов. На миг её пронзила вина, какое-то странное ощущение, будто она изменяет чему-то внутри себя, позволяя чувствам брать верх над принципами. Но новая тема быстро вытеснила это. Одри рассказала о ночных фото Давида, всплывших в сети: клуб, победная улыбка на лице от алкоголя, сам весь полуголый и заголовок о праздной жизни следователя НБР, трещащий по швам от желтизны. Малек на удивление не разозлился. Он слушал спокойно, чуть сощурившись, и, едва Одри дочитала заголовок, усмехнулся: - Как-то он нас с Дмитрием так потащил. Облевались с утра до вечера. Пьёт как цистерна. Одри неожиданно легко рассмеялась - так, что даже воздух в машине стал мягче. Этот светлый, совершенно непринуждённый звук будто на секунду рассеял все тени, что прицепились к Малеку за последние дни. Синнер чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к её смеху, и в уголках его взгляда родилось что-то почти невесомое. Он коротко, едва заметно улыбнулся - тем самым редким, скупым жестом, который он позволял себе только тогда, когда внимание других не было направлено прямо на него. Улыбка эта была тайной, будто вырвалась помимо воли. И в этой мимолётной мягкости будто стало видно, как он на миг отстранился от всего тяжёлого: от злости на вчерашнего Давида, от бессонной ночи, от собственного беспокойства, которое он не умел назвать вслух.

****

Вчерашний вечер. Мужская уборная. Бюро Малек неторопливо мыл руки, глядя на своё отражение в зеркале. В это время в Бюро обычно уже никого не оставалось - тишина растекалась по коридорам, как густая, желанная тень. Он любил эти поздние минуты: можно было снова стать собой. А сейчас тишина была необходима ему так же, как воздух, после того, что произошло в кабинете. Он еле успел собрать лицо, вернуть себе привычную невозмутимость и теперь тихо надеялся, что не встретит в здании ни одной живой души. Он закрыл кран и протянул руку к бумажному полотенцу, и в этот момент дверь уборной скрипнула. Шаги, уверенные и направленные, вошли вслед. Малек внутренне поморщился: только не сейчас. Он не стал оборачиваться, будто надеялся, что человек пройдёт мимо. Но шаги не прошли. Они подошли прямо к нему. Подошли вплотную, за спину. И что‑то серебряное блеснуло в отражении. Малек замер. Потом так же медленно повернул голову через плечо. Он ожидал кого угодно, но именно этого - меньше всего. Или ожидал, но думал, что это случится несколько позже. Перед ним стоял Давид. Стоял близко, на расстоянии вытянутой руки. И держал пистолет так, что дуло упиралось точно между глаз Малека - на идеальной и выверенной высоте. И Малек, к собственному удивлению, ощутил не страх, а странное, хищное удовлетворение от этого точного положения оружия. Он повернулся всем корпусом. Взглянул прямо в глаза Давида, будто не замечая оружия. Давид смотрел спокойно, даже весело, но в этой весёлости было что‑то фальшивое, обречённое, как улыбка человека, упёршегося в стену. - Как тебе? - наконец спросил он. - Как тебе, если я вот так встану перед тобой? Он говорил с улыбкой. Пожалуй, Малек был первым, кто заметил, что улыбка эта вышла надломленной. Малек сунул руки в карманы брюк, качнулся вперёд-назад, словно стояли они здесь для пустой болтовни. Улыбнулся в ответ только губами. Давид продолжил, играя пистолетом так уверенно, будто держал в руках не оружие, а игрушку: - Что ты сделаешь, если так заявлюсь завтра перед тобой? Или послезавтра? Ещё не назначили? Пистолет оставался неподвижным, и по тому, как Давид держал его, было видно - он правда готов. Или хочет казаться готовым. Малек выпрямился, расправил плечи. Но руки из карманов не вынул. - Наставлю в ответ, - сказал он спокойно. Если бы Давид знал, что планы изменились давно, то, возможно, встал бы за Малеком, на одну сторону, а не напротив. Однако, было уже поздно что-либо объяснять. - Я уже близко, Малек, - Давид чуть наклонил голову. - Всё ещё не хочешь объясниться? - Не желаю. - Почему? - Не вижу необходимости. - А если я пущу пулю? Может, пересмотришь решение? - Давид снял пистолет с предохранителя. Металл щёлкнул сухо, коротко. Но Малек даже не дрогнул. Он посмотрел на потолок, выдохнул, вернул взгляд на Давида. - Стреляй. Не пересмотрю. Улыбка Давида исчезла. Но его рука не опустилась. Он будто застрял, между тем, что хотел сделать, и тем, чего не мог. Малек тихо, почти мягко добавил: - Стреляй же. Пауза стала гуще. - Давид, стреляй. Я всё равно ничего не скажу. - Почему не скажешь? - голос Давида звучал зло, но холодно. Пистолет по‑прежнему стоял ровно. - Всё равно не поймёшь. И сделаешь по‑своему. - Настолько не пойму, что ты готов встретить пулю с моих рук? - Да. Стреляй, говорю, - Малек чуть двинулся вперёд и сам подставил лоб под дуло, поднимая Давиду руку. - Стреляй. Оружие заряжено. Камер нет. Людей тоже. Дежурных заткнёшь. Подстроишь под самоубийство. И все твои проблемы исчезнут. Он сделал паузу. И добавил тихо, но так ударно, что Давид физически вздрогнул и отступил: - И даже она станет твоей. Давид резко подался назад, будто получил удар. Пистолет всё ещё был в его руке, но теперь рука дрожала. Малек шагнул за ним, голос стал холоднее: - Если готов обречь её на такое несчастье и на такую ненависть к тебе, то давай, стреляй. Давид смотрел на него с такой злостью, будто внутри него рассыпали целый магазин патронов. Но он опустил резко оружие, вышло даже болезненно. Он хотел что‑то сказать, сорваться, бросить пистолет на пол, кинуться на Малека. Но Малек был быстрее. В два шага оказался рядом, ткнул пальцем Давиду в грудь. Попал точно в область сердца. - Если здесь, - тихо, зло, - нет смелости выстрелить, то не доставай оружие. Он толкнул его пальцем назад. - Оружие - только для холодного сердца, придурок. Эти слова обожгли Давида так, что тот едва не взорвался. Но Малек уже развернулся и шёл к двери. И в тот момент, когда его рука коснулась ручки, за спиной пронзило: - Как и проволока? Брови Малека едва заметно дрогнули. Но он не повернулся. Не ответил. Просто вышел.

****

Через 2 часа. Спальня Малека Мысли о Давиде больше не крутились в его голове. Не волновали ни пистолет, ни «Священник», ни работа, и даже билеты в кино лежали скомканными на комоде, забытые, как неудачный план. Всё менялось быстро и естественно - в этом, пожалуй, и заключалось то, что Одри и Малек делали одновременно лучше и хуже всего: умели обманывать себя. Хотя… в этот раз они даже не стали делать вид, что сопротивляются. Или же, наоборот, именно так и обманули себя? Об этом не было времени думать. Разум отключался стремительно, уступая место тому, что накрывало с головой и не собиралось отпускать. И единственное, что теперь действительно волновало Малека - как удержаться от дикого желания разорвать на Одри это милое платье.

****

Они упали на кровать, не прерывая поцелуя, словно продолжали падение, начатое ещё у входной двери. Малек в то же мгновение оказался над ней. Сквозь поцелуй, нависнув над ней, он улыбнулся хитро, как будто заранее предвкушая, до чего они дойдут сегодня. Он был непривычно мягким. Настолько мягким, что это сбивало дыхание. Но время от времени его руки всё же сжимали её тело слишком крепко и жадно, будто что-то в нём не выдерживало. И каждый раз он тут же одёргивал себя, смягчал хватку, будто боялся нечаянно прорвать грань, которую сам же и устанавливал. Одри же намеренно цеплялась за его спину. Остро, ногтями, оставляя на коже следы, от которых Малек выдыхал чуть ниже, чем обычно. Пока он целовал её - шею, ключицы, декольте, - она успевала думать о чём-то странно житейском: хорошо, что не срезала длину ногтей в последний визит в салон. Так следы останутся надолго. И будут напоминать о сегодняшнем. Поцелуй, которого они оба ждали ещё с кафе, длился так долго, что Малек на подходе к крыльцу едва сумел на ощупь найти брелок, замочную скважину, ручку двери. Он даже усмехнулся про себя, ну конечно. У них слияние тел случается всегда в самые неподходящие моменты: то в кабинете, где недавно наставляли друг на друга пистолеты, то среди бела дня, когда солнце плавит мозги, а рабочие чаты взрываются каждые две минуты. Вишнёвый вкус её блеска не помогал сохранять самообладание. Он хотел стереть его. Слизать. Заставить исчезнуть так, чтобы каждый, кто увидит её потом, понял: она была в его руках долго. И он ещё не собирается её отпускать. Одри, лежа под ним, уже избавлялась от его ремня. На мгновение, вспоминая ту сцену в кабинете, она подняла на него взгляд с озорной улыбкой. Но Малек лишь покачал головой, ясно давая понять: сегодня не так. Ни её, ни себя он пока не свяжет. Она недовольно поджала губы - «ну почему?» - но послушно выгнулась, когда он взялся за молнию платья. Поцелуи перешли в нечто глубже, в то, что начинало стирать границы. Платье мягко сползло на пол. Её волосы растрепались, ложась тёмными волнами по подушке. Малек позволил себе задержать взгляд. Грудь, что высоко поднимается от дыхания; соски, проступающие под кружевом; гладкая кожа, как она напряженно сглатывает. Его взгляд медленно скользнул ниже… и там он слегка удивился. Одри, приподнявшись на локтях, рассмеялась и, скрещивая ноги, наблюдала за его реакцией. Малек широко улыбнулся, наклоняясь к ней хищно, играючи: - Где бельё, следователь Кларк? Не помню, чтобы сегодня его срывал. Она рассмеялась в миллиметре от его губ, поднимая подбородок, открывая шею. Он тут же перешёл к этой шее, его любимой, прикасаясь к ней губами так, что она дышала всё отрывистей. - Проверь под сиденьем… - выдохнула она. - Сняла по дороге… пока ты сигналил этому… ох… Она не успела закончить. Он накрыл её губы жадным, насыщенным поцелуем и опустил её глубже в подушку. Его рука уверенно скользнула к её лону. Ощущая, насколько она уже мягкая, податливая и готовая, Малек коротко охнул сквозь поцелуй. Он резко развернул её спиной к себе, подхватив за талию легко, как будто она ничего не весила. Одри уложила щёку на подушку и решила добавить масла в огонь - намеренно и опасно: - Помню…Ох, Малек…я говорила Ювелиру… что даже на лицо ему не сяду… Она знала, чего добивается. И Малек отреагировал именно так, как она рассчитывала: он склонился к её уху, дыхание стало глубже, движения пальцев лишь острее, и резкая нота раздражения в его голосе выдала, насколько она попала в цель. - А вот это, драгоценная… было зря. Он вошёл в неё резко - так, что у неё перехватило дыхание. Но не задвигался сразу. Он убрал волосы со спины, провёл ладонью по её шее, сжав её чуть сильнее, чем нужно. Она подалась назад, молча, прося продолжения. Но Малек продолжал мучительно медленно поглаживать её - талию, грудь, живот - и чем ниже опускалась его рука, тем сильнее её ломало ожидание. И она понимала, что заслужила. Она сама добилась этого. Когда он наконец начал двигаться, то сделал это так медленно, что её почти сводило с ума. Нежно. Тягуче. А потом - с каждым толчком - всё сильнее. До тех пор, пока она не начала рассыпаться под ним на осколки удовольствия.

****

Никто из них уже не пытался считать, какой по счёту раз за день они снова теряли остатки самообладания: Одри, обхватив его бедро ногами, держала Малека крепко, почти отчаянно, то и дело проводя ладонями по его спине, ощущая под пальцами напряжённые мышцы. Её соски покалывало от бесконечного ряда его поцелуев; ноги сводило то ли от усталости, то ли от слишком долгого напряжения, а поясница отзывалась глухой, но сладкой болью - следствием того, как часто ей приходилось выгибаться еще и над ним. Для неё, с её небогатым опытом, всё происходящее было интересным откровением. Если в первый раз Одри ещё стеснялась стонать так громко и свободно, то во второй - уже сама оказалась сверху него. А затем опустилась всё ниже, будто её тело решило за неё, каким образом доставить ему удовольствие. И лишь на миг, через пульсирующее возбуждение, промелькнула мысль о том, как когда-то в стенах академии они шёпотом обсуждали подобные вещи: чужой опыт казался ей тогда смешным, слишком откровенным, неловким. Она краснела, слушая подробности. И не могла представить, что однажды будет так жадно ловить сдержанные, редкие, почти рвущиеся сквозь зубы мужские стоны - и что именно они станут для неё особой слабостью. Когда горячая, тяжёлая струя коснулась её груди, Одри лишь глубоко выдохнула, вдруг поняв, что непременно захочет повторить это. Ещё не раз. Ещё много раз. Малек, внешне сохранявший уверенность, внутри сам удивлялся той версии Одри, которую видел сейчас: раскрепощённой, смелой, порой даже дерзкой в своей страсти - и гораздо более шумной, чем он привык её знать. Это его тоже будоражило. И он, так же как она, уже знал, что захочет всего этого ещё и ещё. Границы между дозволенным и запретным растворялись с пугающей лёгкостью; с каждой новой секундой они отодвигали их всё дальше. И когда, доведя её до очередного пика, он услышал срывающиеся, почти неразборчивые звуки, которыми Одри оповестила о своём оргазме, Малек сам не успел заметить, в какой именно момент переступил свою грань. Рык сорвался из груди сам собой, когда он разлился в ней, и сразу после этого он тяжело рухнул на её тело, перехватывая дыхание, будто весь мир сузился до их переплетённых тел и пульса, бьющегося в унисон.

****

Малек откинулся на соседнюю подушку, глубоко и тяжело восстанавливая дыхание, на лице играла тихая улыбка. Одри шумно выдохнула несколько раз, аккуратно подбирая одеяло к себе. Но едва она успела устроиться, как Малек мгновенно притянул её, подставив руку под её голову. Она сразу же льнула к нему, и их губы снова встретились в долгом, невозмутимом поцелуе, будто они ставили точку всему произошедшему. Наконец разорвав его, Одри кокетливо улыбнулась, собираясь вновь подшутить: - А возраст вообще не мешает секс-марафону. Малек широко улыбнулся сквозь зубы, не издавая ни звука, откинулся на подушку и, глядя в потолок, с лёгким смехом ответил: - Хваааатит, Кларк. Скажем нет эйджизму*. Одри расхохоталась, звонко и искренне, и тут же принялась покрывать его шею короткими, тёплыми поцелуями. - Ты тоже перестала притворяться скромной, - добавил он, закрыв глаза от наслаждения. Раньше на такую шутку он мог ответить язвительно, саркастично, а то и начать щекотать её, заставляя извиняться. Но теперь после всего произошедшего между ними появилась необычная лёгкость - вся тяжесть упала, растворилась. Будто они сумели прикоснуться к душе друг друга. И поняли, что любовь, если позволить себе её принять, перестаёт быть роскошью.

****

К сожалению, всё хорошее когда-то заканчивается. День медленно уходил, солнце уже клонилось к закату, окрашивая террасу в золотисто-розовые оттенки. Одри сидела за кухонным островком, пытаясь не выдать свои мысли, но внутри тихо грустила: через несколько часов он уйдёт. И всё же страх был уже не тот. После всего, что сегодня произошло, она перестала бояться, что это не повторится. Нет, будет ещё. Ещё много раз. С каждым разом всё дольше, всё приятнее. Слова станут искреннее, взгляды твёрже, поцелуи - нежнее, а глаза… глаза будут кричать о любви. Она хотела верить в это. И поэтому улыбка не сходила с её лица уже который час. Малек вернулся на кухню в одних штанах. Спина его была исписана следами от её ногтей, и на мгновение Одри почувствовала лёгкий стыд. Но она не успела об этом сказать - он уже вывел её к террасе, мягко усадил за стол и, словно играя, держал что-то за спиной. Наконец он достал бархатную коробку персикового цвета и поставил её перед ней. Одри осторожно коснулась крышки, заглядывая внутрь, а лёгкая улыбка не сходила с лица. Тишина повисла на мгновение, только дыхание казалось слышимым. Малек наклонился сзади, осторожно застегивая колье на её шее. Одинокая роза из белого золота с двумя листьями, а бутон из драгоценного камня слегка блестел в свете кухни. Он отошёл вперёд, чтобы оценить, как оно смотрится, и сказал тихо, почти шепотом: - Такой единственный у тебя. Не хотел, чтобы кто-то ещё носил такое. - Это ручная работа? Когда ты успел заказать? - удивлённо спросила Одри. - Неважно когда. Главное, я сам думал над дизайном. - Точно не разводишь меня? - она слегка пригрозила пальцем, улыбаясь. - Повинуюсь, госпожа следователь. Можете арестовать, если не так, - ответил он с лёгкой улыбкой, поднимая руки и она не смогла сдержать смех. Он умолчал о том, что колье заказал перед её двадцатилетием, когда она ещё и представить не могла, кто за ней наблюдает. Тогда он сам увлёкся этой идеей, но в последний момент, ловя осознание происходящего, как ошпаренный уронил коробку, а потом вовсе спрятал украшение. Он задавался вопросом, как он пришел к этому и с чего вообще решил, что имеет право дарить? И Дмитрий долго смеялся над ним, то и дело подкалывая при каждом удобном случае. Сегодня, наконец, пришёл черед достать колье снова. Одри смотрела на Малека с полной уверенностью, что теперь каждый момент будет настоящим. Что их дни теперь могут быть такими же долгими, полными улыбок, прикосновений и тихого счастья. И в этой мысли она вновь улыбнулась, на этот раз еще более искренней улыбкой, тихо обняв его за талию, словно говоря: «Люблю».

****

Одри проводила ладонью по его теплой щеке, слегка шершавой от проросшей щетины. Эта новая, чуть грубоватая фактура кожи почему-то только усиливала её интерес. Малек же, растянувшись на диване во весь свой внушительный рост, устроился у неё на коленях так, будто именно здесь было его настоящее место. - А кем бы ты стал, если не следователем? - спросила она, искоса наблюдая, как он лениво щурит глаза. - Психиатром, - ответил он сразу, без тени сомнений. Одри сперва удивлённо моргнула, а потом прыснула со смехом, не удержавшись. Малек не выглядел обиженным, но в следующую секунду перехватил её запястья, словно собирался в шутку наказать лёгким укусом. - Не кусай, нет, - отбивалась она, вся в смехе. Он отпустил, но, не рассчитав опору, едва не грохнулся на пол. Успел выставить руку и только потому не рухнул плашмя. Одри смеялась уже без удержу. - Ты - психиатр? Да больных в психушке бы удвоилось, - хохотала она. - Я был бы высококлассным врачом. Не недооценивай меня, - он поднял палец вверх, будто читает лекцию, но в конце сам не выдержал и рассмеялся. - Тогда я тоже. Я тоже была бы таким врачом. - Ещё мне что-то говоришь… - фыркнул Малек, притворно возмущаясь. В этот раз уже она толкнула его сильнее, чем собиралась. Он больно ударился о пол, но и не подумал отпускать, а наоборот, потянул её за собой. Одри вскрикнула от неожиданности и в следующую секунду уже оказалась на нём сверху, между диваном и низким столом, согнувшись, чтобы не удариться. Они оба застыли, глядя друг на друга в упор, оба всё ещё не убирая улыбку. Малек пришёл в себя первым. Одной рукой он крепко удерживал её за талию, чтобы та не вывернулась, не уползла, не сбежала. Второй рукой подпер голову, словно так и собирался лежать вечно. Его улыбка была тёплой, но взгляд стал серьёзным, и именно этот взгляд остановил её попытки вырваться. - Если у нас будет дочь, - произнёс он негромко, - я хочу назвать её именем моей мамы. Он выдержал паузу и добавил: - Но если сын, то Альбертом мы его точно не назовём, - и в конце всё-таки позволил себе улыбку, сдерживая смех. Одри замерла. Слова прозвучали слишком откровенно, по-настоящему. На краткий миг она даже испугалась - не слишком ли быстро? - но мысль растворилась мигом, как возникла. - А может сразу Бэрроном назвать? - протянула она, подыгрывая, но с мягким подтекстом. - Бэррон Синнер младший - вообще улёт. Малек искренне расхохотался, оценив её реакцию. - Так я могу назвать нашу дочь «Астрид»? - спросил он уже тише, внимательнее. Одри, сама не ожидая от себя такой смелости, кивнула. Затем добавила едва слышно: - Вариант рождения сына вообще не рассматриваешь? - Сына и не жду, - ответил он довольным тоном. - А я тогда жду. И если будет сын, то его назову я. Малек мягко притянул её ближе, обхватил рукой за спину, медленно поцеловал в губы. Казалось, он ее благодарил за сам факт того, что она не испугалась этих разговоров. - Знаю, ты сейчас думаешь: не слишком рано? Если захочешь подождать, то я не буду торопить. Не вынуждаю. Имей это в виду. - Вот что значит встречаться с олдскулом, - рассмеялась Одри, но уже без той нервной привычки мысленно одёргивать себя. Теперь они действительно были вместе. И оба это чувствовали.

****

Осталось чуть больше часа до ухода Малека, и это, как ни странно, влило в прежне холодную Одри какое-то волшебство. Теперь её настроение будто зависело от одного его присутствия рядом с ней. И мысли о его уходе расстраивали. Она и подумать не могла, что Малек способен на такую нежность, какую показывал ей сегодня. Не думала, что от него можно услышать обещания… мысли о будущем. В ней теперь всё сильнее отзывался трепетный интерес: узнать его полностью, узнавать каждый день, открывать новые стороны, ловить едва заметные изменения в настроении, знать его эмоции, его мечты, его страхи - знать всё. И она была уверена, что и он хочет того же с ней. Подозрения, что терзали её днями, она вытолкнула прочь. Внутренне испытывая стыд перед ним. Ведь он сегодня раскрылся иначе. Будто убедила себя: не стоит больше играть за его спиной, как недавно с Соколом. Время ухода приближалось. Одри попросила, чтобы его новая охрана перегнала её машину к дому Малека, а появление охраны он объяснил обычной профессиональной паранойей. Она сидела и наблюдала за ним, пока он медленно собирался в гостиной. Она держала тёплое какао и почему-то именно сейчас… именно в эту минуту тишины…в ней возникло желание удержать его, заставить остаться хотя бы ещё немного. И поэтому вопрос сорвался даже случайно: - Как думаешь, что Священник чувствует, когда убивает? Малек резко остановился. Не взял футболку. Медленно повернул голову. Его взгляд был не злым, не грубым, а осуждающим, будто она вторглась туда, куда не имеет права. - Ох, милая… Почему именно сейчас? - Я просто интересуюсь. Ответь, - Одри улыбнулась мягче. Он помолчал. Задумался. Нахмурился. Руки привычно спрятал в карманы, но в его движениях было что-то более резкое, чем обычно. - Не надо пытаться… «понять» преступника, - начал он, почти лениво растягивая слова. - Поверь, он ничего не чувствует. Его взгляд вдруг пронзил её глубоко. Одри на миг замерла, сердце пропустило удар, но внешне оставалась внимательной. Она отложила кружку и чуть наклонилась вперёд, всем видом показывая, что ждёт продолжения. И он продолжил. Но не как следователь. Как человек, у которого внутри горит что-то, чему он слишком долго не давал голоса. Он медленно отвёл взгляд от неё. Уставился в одну точку, смотря куда-то вдаль. - Не надо ломать голову о том, что он чувствует, - тихо бросил он. - Что думает. Чего хочет. О чём жалеет. Он сглотнул, будто подавляя что-то горькое. - Такие… ни о чём не думают. У них нет правильного или неправильного. Есть только средства. Они рабы своих импульсов. И не только. Долгая пауза. Будто воздух застыл. Одри почувствовала, как поднимается холод, но не перебивала. Она только притянула к себе подушку, словно укрываясь, и улыбнулась, будто поощряя его говорить дальше. И вдруг его лицо стало жестче. Взгляд пристальнее. Он будто выпрямился, как хищник, что следит за добычей: - Этот дьявол с крестом, - прошипел он, - когда едет за своей жертвой… когда заходит в тихую церковь… когда переносит давно обездвиженное тело… - его ноздри дрогнули, дыхание стало резким, сбивчивым. - Этот психопат… что стягивает проволокой конечности… что давит изо всех сил… улыбаясь… смотря… - он морщился, будто видел это перед глазами. Он перевёл на Одри мимолетный взгляд. И в этот миг она почувствовала, как в груди что-то тонко лопнуло. - Он ХУЖЕ наёмного палача. Он играет на рояле, наслаждаясь собой. Он издевается над всеми. Не даёт поймать, - процедил сквозь сжатые зубы. - Поэтому…он не заслуживает понимания. У него нет чувств. У него НЕТ оправданий, даже если он захочет их придумать. Ни под сердцем. Ни в голове. Нигде у него ничего НЕТ. И вдруг, будто кто-то выключил микрофон, он замолк. Все эмоции вышли из его лица, как вода из треснувшего сосуда. На секунду он выглядел… потерянным. Ошеломлённым самим собой. Одри сидела неподвижно. Лишь пальцы под рукавами едва заметно дрожали. Паника холодом опустилась под грудь. Воздух стал вязким, а сердце билось слишком громко. Она боялась, что он услышит, как оно стучит. И всё же она мягко, ободряюще улыбнулась. Он сел напротив. Вздохнул, словно пытаясь вернуться в свою роль. - Это… прости, - неловко усмехнулся. - Профдеформация. Удивительно, как я ещё не слёг в психушку с такими кадрами. Её смех прозвучал неожиданно громким, и слишком лёгким. Как у актрисы, знающей, что так нужно сыграть. - Поэтому Давид внезапно получает адвокатскую лицензию? - спросила она так непринуждённо, что почти поверила себе. - Я заценила твой ответ. - Да. Иначе оставаясь следователем, он убьёт кого-нибудь раньше времени. От него можно ожидать. - Кровь не вода, - поддела Одри, наклоняясь и целуя его в нос. - Да, госпожа Кларк, кровь не вода, - ответил он, намекая на Альберта Кларка и защекотал её. Одри смеялась правильно и красиво, так как надо. Но под этим смехом внутри неё что-то уже несло имя. Имя, которое она боялась произнести даже про себя. Имя, что теперь внутри нее перекрикивало даже его признания. Даже его обещания. Имя, которое разбило вдребезги все надежды, что сегодня зародились.

****

Ближе к полуночи. Все еще в доме Малека Одри уже добрых десять минут придумывала, как заставить его остаться, - не потому что это было нужно, а потому что сама мысль о том, что он уйдёт сейчас, выводила её из равновесия. Но чем дольше она сидела рядом, тем яснее понимала: даже если уговорит - он не раскроется. А само его присутствие становилось как будто тяжёлым, давящим на грудь. Было больно. Физически больно. Она ощущала себя обманутой, но не позволяла себе винить себя за сегодняшнюю надежду - ту, что вспыхнула утром, настоящая, живая, и так же быстро погасла. Когда он поднялся наверх, что-то ища в своём кабинете, её взгляд случайно упал на рояль. Инструмент стоял как всегда открытым. Одри долго смотрела на него, почти до боли сжимая зубами собственный палец. Но в какой-то миг резко перестала. Лицо стало спокойным, отрешённым. Она вдруг отчётливо поняла: подсказка весь день стояла перед глазами. Она просто не видела - слишком ослеплена была любовью. Пальцы дрогнули, когда она открыла секретный чат с Фел в популярном мессенджере и быстро набрала: «Фел, умоляю, позвони через 10-15 минут. Целый час не могу уйти. Сержант Вуд оказался назойливым. Под предлогом встречи с тобой хочу уехать. Буду говорить на громком. Потом объясню». Отправив сообщение, Одри на секунду прикрыла глаза то ли молясь, то ли собираясь с духом. Шаги Малека вернулись неожиданно быстро. Она успела принять задумчивый, почти театральный вид и встала у рояля, мягко касаясь клавиш. Малек спускался легко, почти по-мальчишески, и, подойдя, поцеловал её макушку. - Что такое? - спросил он тихо, как спрашивают у любимой, которая задумалась о чём-то серьёзном. - Я… поняла, что завтра мне вылетать. И потом… кто знает, когда мы увидимся снова, - пробормотала она, молча глядя на белые и чёрные клавиши, будто те могли ответить вместо неё. Он медленно развернул её к себе, взгляд его был наполнен той бесконечной нежностью, которая сегодня и пленила Одри. Поглаживая её руки, он говорил уверенно, так, будто решал её страхи одним прикосновением: - Да, ты улетишь. Поработаешь там недолго. С жильём тоже всё готово, я обо всем позаботился. Завтра в обед я приду тебя проводить. А ночью сам прилечу к тебе. Хорошо? Она едва заметно кивнула, изображая обиду так, чтобы он увидел только тоску, но не правду. - Одри, не грусти. Прошу. Я правда не могу остаться сегодня. Встреча давно запланирована. Некрасиво будет с моей стороны. - Он говорил искренне, и это больно резало изнутри. Она подняла на него глаза, будто успевшие пропитаться одиночеством. - Тогда… сыграешь мне что-нибудь? Что-то, что дорого сердцу. Я сниму на видео… чтобы смотреть, когда буду скучать, - шёпот её был таким мягким, что даже воздух вокруг сделался тише. Малек повёлся на эту просьбу без остатка, как будто её печаль стала его личной виной. Он сел к роялю и на мгновение закрыл глаза… с той сосредоточенностью, которой обладает только человек, глубоко чувствующий музыку. Когда пальцы коснулись клавиш, музыка не началась - она вышла из него, как вздох. Не быстрая, не медленная - мелодия звучала так, будто приняла всё, что происходило, и теперь несла в себе смирение. В ней не было покоя. Было только тихое сожаление о потерянном, о том, что уже не удержать. Одри снимала на телефон, но смотрела поверх экрана на его лицо, на ту тень, что скользнула по нему, когда звучали первые ноты. И спустя полминуты убедилась. Сразу. Узнала так, что грудь сжало, а по позвоночнику побежал ледяной холод. То самое. Те самые ноты. Те самые отрезки. То, что прислал криминолог. Она опустила голову, скрывая глаза под волосами, и на секунду зажмурилась - иначе закричала бы. Пыталась дышать ровно, чтобы не выдать дрожь. Он играл с закрытыми глазами, будто вспоминал мелодию не пальцами, а памятью. Будто играл много раз. Когда он закончил, открыл глаза и - впервые за этот вечер - выглядел растерянным, неподготовленным. Он увидел её слёзы. - Ты чего, милая? - он вскочил, взял её лицо ладонями и начал вытирать слёзы большими пальцами. - Почему плачешь? - Я… просто не хочу, чтобы ты уходил, - попыталась улыбнуться она, хоть голос дрогнул. Он обнял её так крепко, будто хотел удержать всё, что рушилось между ними. - Не плачь, любовь моя. Иначе я правда не смогу уйти. Она позволила себе несколько секунд в его объятиях, только чтобы почувствовать, насколько это всё… хрупко. А затем отстранилась и вытерла слёзы сама. - Ты точно прилетишь завтра? Обещаешь? - Обещаю, - ответил он так спокойно, что внутри неё всё сжалось в узел. Он ещё не знал, что именно сделало ей больно, и потому улыбался искренне. - Мама научила меня играть, - сказал он вдруг, будто пытаясь объяснить, почему музыка так глубоко сидит в нём. - За это я ей благодарен. - Прекрасно… Моя меня мало чему учила. - Одри сглотнула. - А это… что за композиция? Кто автор? Раньше не слышала. Он задумался на долю секунды. - Автор… один хороший знакомый, - пауза. - Превосходный музыкант, - пауза. - Названия же не помню, - ответил он вдумчиво, немного покачиваясь и чуть отводя взгляд в сторону. И сразу, будто боясь продолжать эту тему, притянул её к себе и поцеловал. Поцеловал так, будто хотел в одном поцелуе оставить часть себя. Долго, глубоко, чуть покусывая её губы, будто жадно, будто с оттенком страха. Он был нежным, но в этой нежности было напряжение, словно он сам чувствовал какую-то надвигающуюся трещину, хотя не понимал её природы. Но Одри не могла полностью ответить. Паника стояла рядом с ней, как тень. Когда он наконец отстранился, всё ещё дыша ей в губы, он тихо усмехнулся: - Надеюсь, в этот раз слёзы настоящие. Не обманываешь? - Если бы ты знал, насколько настоящие… - выдохнула она, едва слышно. Они оба коротко рассмеялись, будто через силу. И Одри, удивляясь собственной выдержке, добавила: - Обещаю: больше ни одна моя слеза не упадёт ради обмана. Я больше не буду тебя обманывать. Прости меня. Он улыбнулся ей так ласково, что на секунду в её груди что-то оборвалось. Тут зазвонил телефон. Одри глотнула воздух, быстро взяла трубку и включила громкую связь. Разговор с Фел прошёл ровно так, как было задумано - живой, бодрый, ни намека на фикцию. Он слышал каждое слово и не выдал ни тени подозрений. Когда звонок оборвался, Малек тихо, почти заботливо, отпустил её из объятий. - Значит, ты сейчас поедешь к ним? Перед отъездом повеселитесь? - Да. Мне… грустно с ними прощаться. - Ты ещё вернёшься, - уверенно сказал он. - Не переживай.

****

Перед выходом он достал свой жетон, как будто вспомнил о нём только сейчас, и положил в кружку, стоящую на комоде у двери. Беззаботно освобождал внутренний карман легкой ветровки. Мысленно успел вспомнить и усмехнуться, как попала ему эта кружка: когда-то, видя, что в машине он держит одноразовые стаканы, а не личную посуду, недовольный Дмитрий купил ему это на заправке. Из того, что было. Одри смотрела на этот жест и не могла понять, почему у неё вдруг похолодели ладони. Он обулся, проверил карманы окончательно. Потом, наконец, поднял на неё взгляд и раскрыл руки, приглашая. Она подошла почти бегом, и обняла так крепко, будто пыталась удержать жизнь, которая ускользала из рук. Он гладил её по спине, целовал в висок, в макушку - и в какой-то момент она впервые за вечер позволила себе короткий вдох его тепла. Последний. - Я люблю тебя, моя драгоценная, - сказал он ей тихо. - Уже завтра буду рядом. Она посмотрела ему в глаза и выдохнула, разбиваясь внутри на части: - Я признаюсь тебе в ответ… если точно прилетишь. Выполни обещание. Он усмехнулся мягко, с теплом. Дверь открылась. Он сделал несколько шагов назад - до самых ворот - всё ещё не отводя от неё взгляда. Она махала ему, улыбаясь широко, почти ослепительно, пока он не скрылся за воротами. Когда тишина дома сомкнулась вокруг неё, Одри медленно закрыла дверь, чувствуя, как в это мгновение внутри неё рушится что-то куда более важное, чем сегодняшний вечер.

****

Малек не тронулся с места сразу. Как только дверь ворот захлопнулась, выражение его лица будто стерлось. Тень тепла исчезла, как будто никогда и не существовала. Он завёл двигатель, но не поехал. Вышел. Открыл багажник - деловым, резким движением - и сразу начал переодеваться, будто переходил из одной роли в другую. Спортивная обувь вместо городской пары. Плащ вместо ветровки. Черные перчатки, натянутые до пальцев так, что не оставят ни скинтона, ни отпечатков. Маску он сунул в боковой карман плаща, а на голову натянул кепку, чуть опуская козырёк вперёд. Лицо становилось другим. Жестче, резче… закрытым. Далее в ход пошло оружие. Он доставал его без тени колебания, как человек, который делал это сотни раз. Два компактных пистолета поместил в разные карманы плаща, чтобы легко доставать обеими руками. Револьвер отошел во внутренний карман, ближе к груди. Нож в носок. Остриём вверх, аккуратно завернув его в маленькое полотенце. Он работал быстро, молча, с той ледяной сосредоточенностью, которая делала его опасным. В багажнике ещё оставались маленькие чемоданы - каждый с разными типами оружия - и мысль, что Одри могла случайно их увидеть, весь день сидела у него в затылке неприятной занозой. К счастью, не увидела. Малек захлопнул багажник, и звук отозвался в тёмном пространстве двора глухим ударом. Он жестом подозвал охранника. Тот подошёл сразу, выпрямившись. - Сейчас она должна выехать, - сказал Малек низко, спокойно, но так, что нельзя было ослушаться. - Едешь следом до половины пути. Чтобы не заметила. Не навязывайся. Просто безопасность. Он предупреждающе поднял палец: - Заметишь что-то странное - немедленно сообщи. По ходу сориентируемся. Убедись, что поехала по нужному адресу. Я скину. Охранник коротко кивнул и отошёл. Малек быстро сел в машину, у которой номера были специально сняты. Словно что-то внутри него уже рвалось в движение. Захлопнул дверь, достал телефон. Пальцы быстро пробежали по экрану - отправил адрес охраннику. После этого он открыл чат с Дмитрием. Последнее сообщение от друга было коротким, незамысловатым. Малек усмехнулся краем губ. Но проигнорировав это сообщение, он просто нажал запись: - Генерал, ты явно уже спишь. Но скажу. Отправил. Записал вторую: - Ты же приказывал жить, - издал короткий смешок. - Так вот. Я буду жить, - пауза длилась недолго. Затем резко выдал: - Все, отбой. Палец нажал «отправить». И в этот момент в его взгляде появилась та самая решимость, холодная и прямолинейная, как лезвие. Он выбрал передачу, выровнял руль, и машина уверенно рванула вперёд, уводя его в ночь. Та, в которой Малек переставал быть тем, кого только что нежно целовала Одри.

****

Одри собиралась стремительно, почти на инстинктах. Она не сомневалась: Малек недавно поднялся к себе в кабинет не в поиске простой вещи, а чтобы незаметно унести оружие оттуда. Подозрение было слишком явным, чтобы тратить время на проверки. Она сгребла вещи в сумку, натянула футболку и джинсы - те самые, что достала из машины, когда её пригнали. На секунду задержала взгляд на экране телефона: отражение смотрело на неё непривычно серьезно, а тонкое колье на шее казалось еще чужим, слишком красивым и мирным для предстоящего. Слёзы подступили почти сразу, но она подавила их. В доме плакать было нельзя. В доме она вообще не была уверена, что имеет право даже дышать: вдруг здесь тоже есть камера, вдруг он что-то услышит, вдруг увидит. Она выждала еще десять минут - ровно столько, чтобы не вызвать подозрений - затем вышла, с улыбкой прощаясь охранниками, притворяясь, что набирает голосовое сообщение для Фел. И только когда дверь машины захлопнулась, позволила себе медленно выехать вперёд. Сердце билось слишком громко для такой тихой улицы. Она чувствовала взгляд на затылке и даже не пыталась искать, где именно едет «хвост» Малека. Разумеется, он поставил наблюдение. Разумеется, считал, что она не заметит. Она даже не пыталась оторваться. Пусть следует, пусть убеждается в её «послушности». Так легче. Но стоило миновать первый поворот, как накопленное прорвалось. Слёзы хлынули некрасиво, обжигающе, заставляя её закрывать рот ладонью, чтобы не сорваться в рыдание. Ехать она не прекращала - медленно, но уверенно - позволив себе ровно столько чувств, сколько было возможно для человека, который одновременно плачет и анализирует. Она вспоминала: пока ждала время перед выходом, закрылась в гостевом санузле и успела бегло посмотреть видео, а затем и включить отрывки, что прислал криминолог. И всё сошлось снова. Она ударила стену ногой, не от боли, а от ярости на совпадение, на судьбу, на себя. Поняла, что должна ехать. И что знает, куда. Сидя за рулем, чувствуя за собой тень машины, она удерживала скорость ровной, не позволяя преследователю заподозрить манёвр. Мысли путались, переходили в обрывочные образы, снова в слёзы. Перед светофором, когда загорелся красный, Одри раскрыла бардачок и - впервые за долгое время - похвалила себя за собственную халатность: служебный пистолет так и лежал там с вечера, когда она поленилась его забрать. Сейчас же лучшее время для таких ошибок. Она засунула оружие в карман, будто боясь, что кто-то увидит сквозь ткань. И тут же вскрикнула тихо, почти всхлипнула - вспомнила о фотографиях тетради. Тех самых, что сделала в кабинете Малека. Её удивило, что он ни разу не попросил удалить снимки… Может, знал, что они ей ничего не дадут? А может, ему было всё равно? Или наоборот - не всё равно? Размышлять было некогда. Понять его с каждым разом становилось все тяжелее. И трудно теперь утверждать, знает ли она его вообще? На следующем светофоре, среди нетерпеливых гудков и обрывистых мыслей, она нашла нужное фото. Тетрадь выглядела так, будто ребёнка заставляли снова и снова писать одни и те же строки: корявый почерк, оборванные фразы, повторяющиеся конструкции, будто вбиваемые в сознание силой. Не дневник, а наказание. Она ненадолго задержала взгляд, но поток машин заставил её рвануть вперёд. Если она не свернёт в ближайшие минуты, преследователь увяжется за ней до конца. Но еще через пять минут она заметила, что машина позади остаётся всё дальше, будто теряя её из виду. А затем - на перекрёстке - и вовсе ушла в другую сторону. Она позволила себе короткую тихую улыбку. Значит, поверили. Не зря она выжидала момент. Значит, посчитали, что она едет к Фел. Она же - нет. Ещё через минуту Одри круто свернула в противоположную сторону. К той, о которой молчала. К той, куда боялась ехать, но знала, что иначе нельзя. К седьмой церкви.

****

Она ехала уже автоматически, пальцы вцепились в руль так, что костяшки побелели, и казалось, ещё чуть-чуть и кожа треснет. Дорога перед ней расплывалась, но она упрямо не моргала, будто боялась, что стоит закрыть глаза хоть на долю секунды - и провалится в ту самую правду, от которой она бежит последние минуты. Жаркие, едкие слёзы катились по лицу не переставая, смешиваясь с рваными вдохами, и каждый раз, когда дыхание сбивалось, она шептала что-то невнятное, будто молитву. Ту, которую давно перестала признавать. Паника была такой плотной, что казалось, можно протянуть руку и потрогать её. Она обволакивала мысли, давила на грудь, заставляла сердце биться неровно, как птица, загнанная в коробку. Но чем дальше она ехала к седьмой церкви, тем яснее становились факты, как будто страх сам подталкивал их к поверхности, один за другим, без жалости. А эхо его всех нежных слов, его обещания меркло на фоне голоса подозрений. Рост. Телосложение. Возраст. Особая подготовка. Те характеристики Священника, которые всегда казались слишком обобщёнными - вдруг совпали с Малеком до болезненности. Как будто описывали его. Как будто смотрели на него. Как будто знали. Эти чёртовы цифры - 696969 - его пароли и шифр секты. Сейф, на ноутбуке, и самое мерзкое - выгравированные на зажигалке, которую он сам всунул ей в руки, точно внутри смеясь, будто ничего не значило. Как можно было не заметить? Как вообще можно было подумать, что это просто нелепый личный код? Давид. Его резкая холодность. Его напряжённый взгляд. Его избегание. Она думала - простые семейные споры. А теперь… теперь это выглядело так, будто он знал. Или узнал. Узнал много. И берег себя, свои границы. Говорил, что осталось совсем немного. Говорил - не вмешиваться. Фото. И то, как глупо она отложила в сторону эту находку. Спрятала под догадками, поддалась эмоциям и не проверяла дальше ничего. Сейчас это превратилось в узел. Туго затянутый на её горле. Его слова сегодня. Эти странные, рваные признания. Как он говорил о преступнике - не как следователь, не как аналитик, а как человек, который знает, как устроена эта тьма. Знает изнутри. Эти его взгляды, как будто он прощался с собой. Будто хотел, чтобы она простила его заранее. И то, как он отталкивал её все это время. Бежал. Избегал. Говорил, что она его возненавидит, что ему нужна ее безопасность. Но в то же время - память о сегодняшней необъяснимой нежности после роя догадок. Ее скорый перевод, что пришелся ему на руку. Будто ставил точку на себе, а её - выводил из линии огня. Снова вспомнила то, что он сыграл. Снова зажмурила глаза на миг. Пазл складывался сам. Быстро. Жестоко. И каждый новый фрагмент резал кожу изнутри. Одри ударила по рулю раз. Потом ещё. И ещё. Слёзы летели на приборную панель, а она не успевала их вытирать, не успевала дышать. Лишь могла шептала: «Нет… нет… нет…» - захлёбываясь, как будто отрицание могло что-то изменить. И вдруг прозвенело последнее звено. Последняя догадка. Одна память. Тетрадь. Те оборванные записи. Те короткие, ломанные строки, которые точно ребёнок писал под диктовку, под принуждение. Она ведь читала их почти бессознательно, глотая смысл. А теперь услышала ритм. Узнала. Вспомнила. Эти слова… это обрывки той самой молитвы. Той, что ей вбивали в голову годами. Той, которая была первым кругом ада в их ритуалах. Той, что преследовала её в ночных кошмарах, пока дядя не спас. И всё. Одри резко нажала на тормоз. Машина дёрнулась, скрипнула колёсами по асфальту. Она вцепилась в руль, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Грудь сжало так, будто её ударили в солнечное сплетение. Это одна и та же секта. И больше сомнений нет. Память возвращалась обрывками, но вырисовывалась в пугающе четкую картину. И она впервые искренне злилась на запрет дяди на разговоры о секте. Точнее, на те сеансы с врачами, куда дядя водил ее все детство. После которых она каким-то странным образом оказывалась дома. Открывала глаза и не могла вспомнить, когда заснула. Возможно, тогда и память вытеснила все, забрала ключ к правде. Вспомнила. Те же строки. Те же цифры. Возможно, те же методы. Одно и то же зло. И если это так…значит, нет больше ни малейшего сомнения в последнем. Он вел двойную жизнь. Он обманывал своих. Он вёл их самих по кругу. Он осознанно игрался с ней. Сводил с ума. И рванула она уже с полным, непоколебимым осознанием: Малек — Священник.