HIS | Honesty in Sound

***

Студия звукозаписи после уроков. За окном — привычный для Форкса мелкий дождь, серый, нудный, как сам этот городок, где мрачные ели подпирают низкое небо, а людям нет никакого дела до того, кто сидит рядом на соседней парте; здесь каждый сам по себе, и это давит на грудь тяжелее, чем влажный воздух, пропитанный хвоей и тоской. Капли барабанят по стеклу, сливаясь с глухим ритмом, доносящимся из наушников Ландо, но он их почти не слышит — слишком занят тем, чтобы не выдать собственного напряжения; он сидит на краю, стараясь не ёрзать, хотя поясница уже затекла, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки — от волнения, от привычки прятать нервы внутрь, подальше от чужих глаз. У входа, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял мужчина: на нём тёмно-серый костюм, который явно тесноват в плечах, его очки чуть сползли на нос, но он их не поправлял. Он слушал этот бит уже минуты две. Тот самый Echo, который вся школа обсуждает уже неделю. Только вот сэмплы в нём он узнал сразу — слышал их раньше. Полгода назад, когда задержался допоздна и случайно прошёл мимо студии, когда Ландо думал, что один. Парень перебирал старые винилы из школьной коллекции — пластинки, которые мужчина сам принёс в клуб несколько лет назад. Записи его бывшей группы, The Silent Fade. Господи, они тогда даже мини-альбом записали на лейбле, а через месяц разосрались в хлам. Мужчина сделал шаг в студию, половицы скрипели. Он не спешил выдавать себя. Вместо этого достал из кармана пиджака помятую пачку Camel, но не закурил — просто повертел её в пальцах, словно в этом движении был свой ритуал. В голове крутилась мысль: «Парень талантлив, но даже не понимает, что он уже украл чужое, просто не зная правил». И вторая мысль, тяжелее: «Если клуб закроют, эта студия превратится в очередной склад для спорт-инвентаря». Тишину разрезал голос — негромко, но чётко: — Сведение грязное, средние частоты жрут бас. Но идея… интересная. Он замолчал, давая парню возможность обернуться и осознать, что его «анонимность» накрылась медным тазом. Ландо сидел в кожаном кресле, продолжая в наушниках слушать свой недавно написанный трек, хотя уже на пятой секунде захотелось снять их и отбросить в сторону — пальцы сами собой сжали подлокотники, а челюсть непроизвольно напряглась. Странное занятие: слушать своё же произведение, выложенное в сеть от скуки, и с каждым разом понимать всё отчетливее, что трек — абсолютное дерьмо; внутри нарастала глухая, тошнотворная тяжесть, будто он сам себя обманывал всё это время, думая, что хоть что-то в этом смыслит. Возможно, здесь сказалось привычное для «художника» правило — своё творчество тебе никогда не нравится, но Ландо казалось, что дело не только в этом: он не мог отделаться от ощущения, что просто не умеет делать правильно, и каждое прослушивание лишь подтверждало эту мысль, заставляя сжиматься от стыда, даже когда в комнате никого не было. Ландо не был исключением — он был воплощением этого правила. Худшим его вариантом. Мужчина заметил, что парень не реагировал — наушники делали своё дело, отрезая его от внешнего мира. Он сделал ещё пару шагов — теперь его отражение виднелось в тёмном экране включенного монитора перед учеником. Мужчина не торопился; вместо того чтобы постучать по плечу или повысить голос, он опёрся ладонью о край стола — совсем рядом, но не вторгаясь в личное пространство, — и просто ждал. Он знал этот момент: когда музыка в наушниках заканчивалась, наступала та короткая тишина, в которую врывалась реальность, и Ландо, сам того не подозревая, вот-вот должен был её услышать. Ему знакомо это чувство. Сам так сидел годами, переслушивая демки The Silent Fade, и с каждой итерацией находил в них только ошибки. Интересно, Норрис тоже слышит в своей музыке одни недостатки — или в нём живёт искра азарта? Дождь за окном набирал силу: капли теперь не барабанили — хлестали по стеклу, и шум заливал паузу между треком и реальностью, делая студию капсулой, отрезанной от всего мира. Низкое серое небо давило через залитые водой окна, а воздух в комнате стал плотным, почти осязаемым, и в этой спёртой тишине любое движение казалось слишком громким. Мужчина наклонил голову, разглядывая профиль парня уже добрых пару минут — с той спокойной, почти изучающей заинтересованностью, от которой самому Ландо стало бы не по себе, если бы он только знал. Он подмечал каждую деталь: зелёные глаза, прикованные к монитору, напряжённые плечи, ссутулившуюся спину — вся фигура выдавала человека, который привык сжиматься в комок, занимать как можно меньше места, будто боялся, что его заметят и прогонят. Тихий. Замкнутый. Весь в себе. Таким был его басист когда-то — после того, как ушёл в запой после провального концерта. Дождавшись, когда трек стих, мужчина произнёс — всё так же негромко, но с хрипотцой, будто только проснулся или слишком много курил: — Норрис. Студия через пятнадцать минут закрывается. Но я так понимаю, ты всё равно никуда не торопишься. — он выдержал паузу, кивнув на монитор: — Аутро на первом синте слишком резко обрывается. Ты это слышишь или тебе норм? Ландо вздрогнул так резко, что внутри всё оборвалось на секунду — сердце ухнуло куда-то вниз, а ладони мгновенно взмокли. Он не ожидал оказаться не один в студии: почти каждый раз пробирался сюда под закрытие клуба, просто не хотел, чтобы кто-то знал о его возне с музыкой — и в школьный клуб вступать не горел желанием, потому что показать свои наброски чужим людям казалось чем-то постыдным, почти неприличным. Когда фигура возникла рядом слишком близко и сквозь амбушюры пробился хриплый голос, Ландо резко стащил наушники с ушей, а пальцы сами собой, на автомате, шлёпнули по кнопке питания монитора — экран погас, спрятав проект с разложенными дорожками, и только спустя мгновение он понял, что сделал это неосознанно, словно прятал улику, будто застали не за музыкой, а за чем-то запретным. — Э-ээ… Мистер Пиастри, здравствуйте, — голос дрогнул вместе с телом, зелёные глаза поднялись на мужчину с лёгким недоумением и той испуганной настороженностью, которая появляется, когда тебя застают врасплох. Он не услышал ни единой фразы из сказанного учителем — мозг отказывался обрабатывать слова, пока сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Извините, что вы сказали? Мужчина заметил, как парень вздрогнул — плечи дёрнулись, будто от удара током, — как пальцы торопливо, почти панически стащили наушники; его взгляд скользнул по застывшей спине, напряжённым кистям, которые Ландо тут же сунул между коленей, словно пытался спрятать их от посторонних глаз. Он выпрямился, поправил очки указательным пальцем, загоняя дужку повыше на переносицу; лицо не дрогнуло — ни улыбки, ни тени участия, только холодное, цепкое любопытство. — Не извиняйся, я сам подкрался. Привычка, блин, — он хмыкнул и добавил, понизив голос: — Раньше на басиста своего так охотился, когда тот залипал в наушниках. Бесполезно. У него порог слышимости был как у кирпича. Мистер Пиастри посмотрел на Ландо пару секунд — тот под этим взглядом съёжился ещё сильнее, сам не понимая почему, просто внутри всё сжалось, — потом отступил на шаг, давая больше воздуха, но наблюдать не перестал: его глаза цеплялись за каждое микродвижение, за то, как парень теребит край толстовки, как перекатывает кадык, сглатывая. Рука мужчины потянулась к пачке Camel в кармане, но он себя одёрнул — в студии курить нельзя, сам же правило ввёл, хоть и нарушал каждый раз, когда становилось особо тяжко. — Говорю, трек у тебя сырой, но цепляет, — повторил он, на этот раз глядя не на монитор, а прямо на Ландо; его зрачки, казалось, прожигали дыру в зелёных глазах, но сам парень не мог бы объяснить, что именно его сковывает — просто вдруг стало трудно дышать, а ладони взмокли. — Аутро обрывается на полутакте. Не знаю, специально ты так сделал, или просто не вывез переход. Но оно режет ухо. Он замолчал, позволяя парню переварить: не «одобряю», но и не «осуждаю», просто констатация факта, как оно есть в звуке. Ландо скосил глаза в сторону — на руку мужчины, на край стола, куда угодно, лишь бы не встречаться с этим пронзительным взглядом, — и в голове пронеслось мутное, липкое: «Попался». Он не думал, что учитель догадается, что трек напишет именно его ученик; видимо, мужчина был слишком хорошим специалистом, раз просек всё с самого начала, либо же отличным сталкером, раз Ландо не заметил, как за ним следят. Всё же одно другому не мешало — его раскрыли, и отступать было некуда. Однако всё сказанное после для Ландо осталось пустым звуком: он ни слова не понял, мысли спутались, а в горле застрял ком. — Что такое… аутро? Или как вы сказали… — голос сел, прозвучал глухо и виновато, а кончики ушей стали пунцовыми, выдавая его с головой. Мистер Пиастри моргнул — один раз, медленно; в голове пронеслась короткая, но очень яркая мысль: «Господи боже, он реально не знает… Парень написал трек на тысячи прослушиваний и не знает, что такое аутро». Ландо на секунду показалось, что сейчас последует вздох или закатывание глаз, но нет; мужчина просто поставил локоть на край стола и чуть наклонился, оказавшись почти на одном уровне глаз с парнем, — жест не учительский, скорее старшего товарища, который что-то объясняет за барной стойкой, но от этого стало не легче, а даже наоборот: ладони Ландо снова взмокли, а живот скрутило от неловкости. — Аутро. Концовка трека. То, на чём он заканчивается. Не fade-out, не резкий обрыв на середине мысли, а точка. У тебя она обрублена, будто кто-то выдернул джек на полутакте. Пиастри сделал паузу — Ландо почувствовал, как его щёки начинают заливаться противным, горячим румянцем, а внутри всё сжалось. Он понял, что сейчас выглядит полным идиотом, не знающим элементарных вещей; но зелёные глаза, хоть и растерянные, не отвели взгляд — уже хоть что-то, и он сам не знал, откуда взялась эта сила не смотреть в сторону. — Ты вообще без базы пишешь? Без структуры? Просто садишься и лепишь, как чувствуешь? — продолжил Мистер Пиастри. Вопрос не прозвучал обвинительно — скорее с любопытством, но Ландо от этого любопытства стало только хуже: он раскрыл рот, чтобы ответить, но в голове не нашлось ни единой мысли; он всё ещё был в замешательстве от того, как нелепо его раскрыли, да не просто школьным уборщиком, а самим человеком, которому это место и принадлежало — школьным учителем музыки и руководителем кружка. Ландо игнорировал предложение о вступлении в клуб с самого начала, но каждый день, стоило ему поступить в старшую школу, он мечтал попасть туда; останавливало лишь то, что родители были против, и он привык наблюдать издалека, не вмешиваясь в устоявшуюся систему, — ему было нормально, или он убедил себя, что так и надо, но сейчас, стоя перед этим спокойным, бездушным лицом, он вдруг остро осознал, как сильно врал самому себе. — И как мне на это ответить? — выдавил он всё же вопросом на вопрос, голос дрогнул, сел, но он заставил себя звучать хоть сколько-нибудь твёрдо; пальцы вцепились в край толстовки, а внутри всё колотилось от стыда и непонятной злости на себя за то, что не может просто сказать правду. — Вы ведь слышали трек, раз знаете, о чём говорите. Зачем мне что-то объяснять? Оскар Пиастри чуть склонил голову к плечу, не сводя глаз с Норриса — человек, который когда-то променял мечту о большой сцене на работу в этом мрачном захолустье, и теперь вместо туров и оваций стоял в пустой студии после уроков, разглядывая замкнутого подростка. Он заметил, как тот напрягся ещё сильнее — плечи подтянулись к ушам, взгляд опустился, — и в голове мужчины мелькнула короткая мысль: «Талант, а ведёт себя как загнанный зверёк». Ответ парня — не дерзость даже, а растерянность, прикрытая колючкой. Он видел такое сотни раз: когда ученик боится ляпнуть глупость и потому уходит в глухую оборону. Только вот Норрис не ученик — в клуб-то он так и не вступил. Он убрал локоть со стола и отступил на шаг, возвращая дистанцию — строго учительскую, не фамильярную, но при этом внутри закралось сомнение: почему парень так отчаянно прячется, если умеет делать то, что другие не могут годами? Почему не в клубе, не на уроках, а где-то втихаря, будто стыдится собственного дара? Он вытащил пачку Camel из кармана, повертел её в пальцах, но так и не открыл — просто наблюдал, как подросток сжимается под его взглядом, и не мог понять, то ли это скромность, то ли страх, то ли что-то ещё, о чём он пока не догадывался. — Верно подмечено. Я слышал трек. И слышал то, чего ты, возможно, сам не замечал, пока сводил его в четырёх стенах на студийных мониторах. Он кивает в сторону наушников, которые Ландо всё ещё сжимает в руках. — В этих — одна картинка. В колонках — другая. А на сцене — вообще третья. Я просто спросил, слышишь ли ты разницу, или тебе плевать. Если плевать — окей, я закрою студию через десять минут, и ты пойдёшь домой. Если нет… Он замолчал, позволяя фразе повиснуть в воздухе, — не ультиматум, приглашение; но в голове мелькнуло снова: «И зачем ему прятаться? Неужели боится, что раздавят? Или уже раздавили?» Мужчина не задал вопрос вслух — только чуть сузил глаза, продолжая изучать каждое движение парня, его сбивчивое дыхание, покрасневшие уши, и ждал. — Хорошо, я пойду, — ответил Ландо коротко, жёстко, и в его голосе прозвучала та глухая, колючая стена, что вдруг выросла между учителем и учеником — формально он всё ещё был учеником Мистера Пиастри, ведь уроки музыки никто не отменял, но мужчина всё ещё не был его руководителем в клубе, и Ландо здесь делать больше нечего. Обсуждать свой трек с учителем он не хотел, хоть и вынужден был это делать из-за раскрытия, и от этого внутри всё кипело от стыда и злости на самого себя — за то, что попался, за то, что вообще полез в эту студию, за то, что не смёл вовремя. Он встал с кресла, натянул на плечо лямку рюкзака, чувствуя, как ткань впивается в ключицу, и отвёл взгляд — смотреть на мужчину не было сил. — Извините, что воспользовался студией. Я не думал, что тут кто-то будет… Оскар не двигался с места; он смотрел, как парень натягивает рюкзак, как отводит взгляд — весь закрытый, сжатый, будто ракушка, из которой только что выковыряли мягкое нутро, и Ландо кожей чувствовал этот тяжёлый, изучающий взгляд, но не оборачивался — только крепче вцепился в лямку, сжал челюсть до скрежета. Когда он сделал шаг к выходу, мужчина произнёс в спину: — Студия открыта по четвергам до восьми. По пятницам до шести. И тебе не нужно спрашивать разрешения, чтобы заходить. Она для этого и существует, Норрис. Ландо замер на секунду, внутри что-то дёрнулось — то ли удивление, то ли недоверие, — но он не обернулся, боясь, что если встретится с этим пронзительным взглядом, то не сможет удержать всё, что накопилось. Мужчина сделал паузу, достал наконец сигарету из пачки — просто чтобы занять пальцы, — и добавил тише, почти буднично: — Echo — не дерьмо. Если тебе вдруг интересно моё непрошенное мнение. Просто сырое. А сырое — это не диагноз, это этап. Слова ударили в спину, как капли того дождя, что всё ещё хлестал за окном; Ландо почувствовал, как уши снова заливает краской, а в горле встаёт ком — он не верил в похвалу, не мог поверить, что человек, который явно знал толк в музыке, говорил это всерьёз, но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое и болезненное, от чего захотелось разреветься или огрызнуться, но он не сделал ни того, ни другого — только кивнул, не оборачиваясь — Так уже восемь? — словно у самого себя спросил Ландо и бросил взгляд на наручные электронные часы, и внутри тут же всё оборвалось: чёрт, родители убьют его, если он придёт домой поздно, но время пролетело незаметно — главное, чтобы автобусы ещё ходили, а на улице ещё и этот проклятый дождь, который только усиливался с каждой минутой. — Мне тогда и правда пора домой. Оскар перехватил взгляд парня на часы, заметил, как напряглись плечи под лямкой рюкзака — парень сжался, будто готовился к удару, и мужчина вдруг подумал, что слишком хорошо знает этот взгляд: взгляд человека, который сейчас будет молиться, чтобы общественный транспорт ещё ходил. В Форксе после восьми с автобусами была беда, особенно в дождь. Он на секунду прикрыл глаза, взвешивая что-то в голове (непривычное, почти забытое желание помочь просто так, без выгоды, без обязательств), потом решительно засунул сигарету обратно в пачку и убрал её в карман пиджака. — Автобусы до южной части города ходят до девяти. Если ты живёшь на севере, то последний ушёл пятнадцать минут назад. Он прошёл к пульту, нажал пару кнопок — оборудование в студии с тихим гулом начало отключаться: усилители, мониторы, микшерный пульт — осталась только настольная лампа, которая отбрасывала жёлтый, почти уютный круг света на стол, делая комнату меньше и тише. Оскар не смотрел на ученика, когда заговорил снова; вместо этого он сосредоточенно перебирал какие-то бумаги на столе, давая парню возможность отказаться, не чувствуя давления. — Я заканчиваю здесь и еду в ту сторону. Если не хочешь мокнуть или ловить такси, за которое с тебя сдерут три шкуры, могу подбросить. Это не услуга и не одолжение, мне всё равно по пути. Предложение повисло в воздухе, смешиваясь с шумом дождя за окном; Ландо замер в дверях, не оборачиваясь — внутри всё сжалось от неожиданности и какой-то странной, почти детской радости, которую он тут же попытался подавить. Услышать от учителя предложение подвезти до дома было неожиданностью, но не сказать, что неприятной; пальцы сами собой сжали лямку рюкзака, а в груди разлилось что-то тёплое и неловкое, будто он не заслуживал такого внимания. — Что, правда подвезёте? — вырвалось у него тихим, чуть уставшим голосом, и в этом вопросе прозвучал тот самый детский восторг, который он пытался спрятать, но не смог; каким бы закрытым Ландо ни был, даже для него этот жест значил многое, слишком многое. — Вам не сложно? — добавил он осторожно, с лёгкой хрипотцой, и наконец рискнул обернуться через плечо, чтобы бросить короткий взгляд на мужчину — за стёклами очков почти невозможно было разглядеть его глаз, только смутные блики от лампы, и от этого Мистер Пиастри казался ещё более бездушным, но почему-то от этой непроницаемости становилось легче, а не тревожнее. Оскар слышал эту нотку — детскую, почти недоверчивую — и выключил настольную лампу; студия погрузилась в полумрак, освещённый только уличным фонарём, что пробивался сквозь мокрое стекло. Он взял с вешалки у двери свою чёрную кожаную куртку, перебросил через плечо и не оборачивался, пока говорил — не хотел смущать парня лишним зрительным контактом, хотя Ландо вдруг поймал себя на том, что взгляд мужчины уже не давит так, как в начале разговора. — Если бы было сложно, я бы промолчал и дал тебе мокнуть. Я не из вежливых. Он наконец повернулся, поправляя очки; в тусклом свете с улицы его лицо выглядело уставшим, но не напряжённым, и впервые за вечер в голосе проскользнуло что-то похожее на сухую иронию: — Конверсы, кстати, отличные. Но в такой дождь ты в них просто поплывёшь. У меня в машине тряпка на полу постелена. Ландо опустил взгляд на свои кроссовки — медленно, без той резкой дёрганности, что была раньше, — потом перевёл его на обувь учителя: точно такие же конверсы красовались на его ногах, только чуть менее потёртые. Плечи больше не подскакивали к ушам при каждом слове мужчины; пальцы, до этого вцепившиеся в лямку рюкзака, сами собой разжались. — Специально для себя стелите? — хмыкнул он, и в его голосе вместо прежней колючей обороны прозвучала лёгкая, почти искренняя ирония; общаться с учителем становилось чуть легче, хотя он всё ещё не мог назвать это приятным — скорее, уже не мучительным. Оскар перехватил взгляд парня — с кроссовок на кроссовки — и уголок его губ едва заметно дёрнулся; не улыбка, но близко. Одни и те же конверсы на двоих, потёртые, старые, словно у одного человека. Он сам не заметил, как начал разглядывать ученика — не мельком, как раньше, а внимательно, с ног до головы, будто впервые увидел: огромная толстовка на несколько размеров больше, натянутые джинсы, скрывающие почти всю фигуру, как панцирь, в котором удобно прятаться. И вдруг, без ожидания, без причины, в груди кольнуло — холодно и остро — словно он смотрел в зеркало, которое не видел много лет. — Специально для таких умников, которые забывают зонты и шляются под дождём в тряпках за двести баксов, — он взял с крючка ключи от машины, и брелок с логотипом старого рок-фестиваля звякнул в его руке. — Я всего лишь разумный: если ты сядешь в тачку с мокрыми ногами, потом неделю будет вонять псиной. Оскар распахнул дверь студии и пропустил парня вперёд — не галантно, а скорее по-деловому: иди давай, не тормози. Коридор школы уже был тёмен, только дежурное освещение горело тускло-зелёными лампами, и их шаги эхом разносились по пустому зданию: мягкий шорох конверсов Оскара и чуть более тяжёлая, неуверенная поступь Ландо, который до сих пор не знал, куда деть руки и как не споткнуться о собственную неловкость. — Хотя твои выглядят так, будто ты в них на концертах у сцены месяц стоял. Уважаю, — бросает он негромко, не оборачиваясь. — За форму ругают? Вопрос не праздный — Оскар знал здешний дресс-код, сам нарушал его ровно настолько, насколько мог себе позволить преподаватель. Ландо чуть приподнял уголки губ — уголки дёрнулись сами собой, без разрешения, потому что учитель оказался на удивление дерзким на язык, и от этой неожиданной простоты внутри чуть отпустило, хоть он всё ещё сжимал лямку рюкзака так, что костяшки побелели. — У меня белая рубашка, — коротко ответил парень, чуть ускоряя шаг, чтобы догнать учителя в коридоре; голос прозвучал глухо, но не так затравленно, как раньше, — просто устало. Ему было немного неловко от того, что учитель обращал внимание на его внешний вид, но на удивление не отчитывал, а лишь спрашивал вскользь, и это сбивало с толку. — И я не был на концертах. Не люблю толпы людей. Оскар замедлил шаг, позволяя Ландо поравняться, — ничего не сказал, не кивнул, просто чуть сбавил скорость, и они пошли рядом, плечом к плечу, но на расстоянии вытянутой руки. — Толпа — дерьмо. Согласен, — коротко роняет он, сворачивая к боковому выходу, что вёл на учительскую парковку. — Но один хрен, белая рубашка и конверсы — это заява. Как у Курта Кобейна на Unplugged. Знаешь такой концерт? Он толкнул плечом тяжёлую дверь, и в коридор ворвался шум дождя — здесь, под козырьком, он звучал особенно гулко, напористо, заставляя Ландо невольно вздрогнуть и поёжиться от сырости, которая сразу пробралась под толстовку. На стоянке одиноко мок тёмно-синий Ford Bronco — машина явно не новая, но ухоженная; Мужчина нажал кнопку на ключе, фары моргнули. — Садись давай. Тряпка на полу та, что я обещал. Только коврик не испачкай, а то меня уволят. Сухая ирония, но в голосе — ни капли реальной угрозы. Ландо не сел сразу: замер на секунду, вцепившись пальцами в край дверцы, и в голове пронеслось что-то липкое, тревожное — сцены из дурацких триллеров, где с безобидным мужчиной и наивной девушкой, которую отец в детстве недолюбил, случается всё дерьмо, — и от этого сравнения внутри дёрнулось что-то похожее на нервный смешок, но он всё же сел, хлопнув дверью сильнее, чем хотел, и тут же сжался на сиденье, втянув голову в плечи. — Не знал про этот концерт, — ответил Ландо следом, стоило мужчине сесть за руль; в салоне пахло автомобильным ароматизатором, но даже он не справлялся со своей задачей — запах сигарет всё ещё бил в ноздри, и Ландо не сказал бы, что он неприятный, ему даже нравилось. — Я не настолько старый, чтобы знать про концерты исполнителя, который умер в 1994 году. Мужчина завёл двигатель, и по салону разлился негромкий треск радио — прежде чем динамики успели выдать какую-нибудь попсу, он резко выключил звук, а рука потянулась к печке, выкручивая её на максимум; Ландо почувствовал, как тёплый воздух пошёл по ногам, и от этого ненавязчивого тепла плечи чуть опустились. — Во-первых, за «старого» я тебе ещё припомню, — сказал Мистер Пиастри, глядя в зеркало заднего вида, пока выруливает с парковки. — Во-вторых, Nirvana — это не возраст. Это база. Как таблица умножения. Неважно, когда ты родился — ты просто должен это знать, если лезешь в музыку. Дворники мерно размазывали воду по стеклу, рассекая серую пелену, что плотно окутывала Форкс; уличные фонари отражались в мокром асфальте, и на мгновение казалось, что машина плывёт сквозь два мира — реальный и перевёрнутый. Город за окном спал своей тяжёлой, обречённой тишиной — редкие огни в домах, запертые двери, мокрые ели, что стояли вдоль дороги, как молчаливые стражи, привыкшие к этой вечной сырости и темноте. Здесь время текло иначе, медленнее, будто сам воздух был пропитан безысходностью, и только редкие машины нарушали эту гулкую, давящую пустоту, в которой каждый жил сам по себе, не ожидая, что что-то изменится. — Хотя справедливости ради... я тоже не намного старше. Просто у меня был старший брат, который тащил меня на все концерты подряд. С восьми лет, прикинь? Оскар не смотрел на парня — взгляд был прикован к дороге, но в голосе проскользнуло что-то тёплое, почти ностальгическое, и Ландо, сам того не замечая, перестал сжимать лямку рюкзака, положив руки на колени — просто потому, что держать их в кулаках стало вдруг тяжело и бессмысленно. — Nirvana — это как таблица умножения, — повторил в полголоса Ландо, не глядя на мужчину, прислонившись виском к стеклу автомобиля, что начинало запотевать от контраста температуры; в голове прокручивалось всё вышесказанное, и внутри шевельнулось что-то вроде робкого интереса, хотя он тут же попытался его задавить. — Говорите, как настоящий миллениал. Мистер Пиастри хмыкнул — на этот раз почти смешок, короткий, как выдох; правая рука на секунду оторвалась от руля, чтобы поправить сползающие очки, а Ландо краем глаза поймал это движение и почему-то не отдёрнул взгляд, как делал раньше, а позволил себе смотреть — всего секунду, но без прежней паники. — А ты говоришь, как настоящий зумер, который думает, что всё, что старше пяти лет, — антиквариат, — парировал Оскар без яда, скорее с ленивым удовольствием от этой пикировки. — Вот скажи, Норрис, ты же в своих битах используешь сэмплы из старого рока? Или я ошибаюсь? Он задал вопрос вроде бы между делом, но в голосе проскользнула та самая профессиональная нотка — не учительская, а музыкантская, та, что звучит, когда двум гитаристам наконец-то есть о чём поговорить. Оскар на секунду бросил короткий, почти неуловимый взгляд на парня — скользнул по напряжённому профилю, по сжатым губам, по пальцам, что перестали теребить край толстовки, — и тут же вернул глаза на дорогу, словно ничего не случилось. Машина сворачивала на главную улицу; дождь лупил по крыше, создавая в салоне глухой, почти уютный ритм, салон прогрелся, и запах сигарет смешался с теплом от печки, отчего стал мягче, почти домашним — и Ландо, сам не зная почему, выдохнул ровнее, чем за весь этот долгий, странный вечер. — Я так не думаю, — поспешил отозваться Ландо, закатив глаза — что вышло почти машинально, словно взрослый опять указывает ему на разницу в поколениях; вообще-то, отчасти так и есть, они оба из разных миров, сходящихся лишь на музыке. — И я… ну, иногда перебираю струны. Услышал малоизвестную песню на просторах интернета, мне понравилось звучание, вот я и решил добавить что-то похожее в трек. Оскар чуть крепче сжал руль. «Малоизвестная песня на просторах интернета». Ну конечно. Их последний EP, записанный на крошечном лейбле в Сиэтле, вышел тиражом в пятьсот копий и провалился в продаже — какой там интернет, о нём даже фанаты жанра забыли через месяц. Он хотел спросить прямо: как называлась песня? — но остановил себя: не сейчас, не в этой машине, под дождём, с замёрзшим подростком, который только начал чуть-чуть оттаивать; задавит — закроется обратно. — Повезло тебе. Обычно я откапываю годноту на блошиных рынках. Винил, иногда кассеты. В интернете всё звучит плоско, — сказал задумчиво, глядя на дорогу, потом бросает короткий взгляд на Ландо. — Но ты, видимо, неплохо копаешь, раз нашёл то, что тебя зацепило. Многие твоего возраста дальше топ-чартов Spotify не заходят. Машина затормозила на светофоре; красный свет разлился по салону тревожным оттенком, и мужчина воспользовался паузой, чтобы чуть повернуться к пассажиру: — Ты сказал, что иногда перебираешь струны. Гитара? Или бас? — И то и другое, — пожал Ландо плечами; ответ вышел скомканным, но по нему было видно, как некомфортно парню обсуждать эту тему — так открыто музыку он ещё ни с кем не обсуждал, и пальцы сами собой сжались в кулаки, спрятанные в рукавах толстовки. — У вас в студии, кажется, есть всё на свете. Надеюсь, вы не в обиде на то, что я пользовался. По крайней мере, на табличке не написано «Нельзя трогать, можно только смотреть…» Повисла короткая пауза, и Ландо почувствовал неловкость: мужчина явно заставлял его невербально продолжить разговор, а внутри всё сжалось от этого молчаливого давления. — И, к слову, чарты Spotify — откровенное говно. Оскар не сдержался — издал короткий, хрипловатый смешок, не вежливый, не дежурный, а настоящий, и покачал головой, сворачивая на перекрёстке; на секунду его взгляд скользнул в сторону ученика снова — не специально, а так, само собой, словно он проверял, успел ли парень заметить его реакцию, — и тут же вернулся к дороге. — Господи, Норрис. Если бы я вешал таблички на каждый инструмент, который нельзя трогать, мне пришлось бы оклеить всю студию. Как в доме престарелых: «не входить», «не курить», «не дышать». Он чуть сбавил скорость — дождь усилился, и дворники едва справлялись с потоками воды, будто сам Форкс пытался смыть с дорог всё, что нарушало его привычную тишину; фары выхватывали из темноты мокрые стволы сосен, что росли вдоль обочины, и за ними — кромешную, непроглядную черноту леса, который подступал к самому асфальту, словно напоминая, что город здесь — лишь временное пятно среди вековой глуши. Ландо поймал себя на том, что смотрит на эти мелькающие тени, на эти влажные, тяжёлые ветки, которые клонились к земле под тяжестью воды, и внутри впервые за вечер не колотилась паника — только усталость и тихое, смутное любопытство, смешанное с чувством, что этот серый, мрачный мир, в котором он жил столько лет, вдруг перестал быть ему чужим. — Инструменты существуют, чтобы на них играли. Это не музей. Если ты не сломал стойку для микрофона и не пролил колу на микшер — ради бога. Пользуйся. Он сделал паузу, переваривая последнюю фразу Ландо про Spotify, и добавил — негромко, почти в сторону: — Чарты Spotify — говно, тут ты прав. Но знаешь, что ещё хуже? Когда твою собственную музыку называют «малоизвестной песней с просторов интернета». Это пиздец как отрезвляет. Он не уточнил, не объяснил — просто уронил фразу, как случайный аккорд, и ждал, отзовётся ли она чем-то в парне или повиснет в воздухе. Ландо молчал, но внутри что-то ёкнуло — непонимание, смешанное с первым, ещё неоформленным подозрением, — и он вдруг осознал, что смотрит на профиль учителя в боковом стекле дольше, чем следовало бы. — Я не хотел никого обидеть своими словами, — в голосе Ландо проскользнула лёгкая вина, и он тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от нового, незнакомого напряжения: язык будто сам вытолкнул эту фразу, а сердце заколотилось где-то в горле, он вдруг осознал, что сказал слишком много, что мужчина сейчас начнёт задавать неудобные вопросы, а он не сможет ответить. По крайней мере, Ландо не знал, кому принадлежала группа, биты которой он добавил в свой трек, и от этого незнания становилось только тревожнее, будто он ходил по тонкому льду. — Но я говорю по фактам: песня действительно была малоизвестная, она просто попалась мне в волне, потому что на тот момент я слушал что-то подобное. Оскар молчал несколько секунд. Дворники продолжали свой ритмичный танец, а пальцы чуть сильнее сжали руль — не от злости, скорее от внутренней борьбы. Сказать или не сказать? Признаться, что «малоизвестная песня» — его собственная, или оставить всё как есть? Он бросил короткий, почти неуловимый взгляд на Ландо — скользнул по его профилю, по тому, как парень прикусил губу, как напряглись желваки, — и тут же вернул глаза на дорогу. Он выбрал второе. Не сейчас. Парень только-только перестал смотреть на него как на цербера у ворот студии. — Ты и не обидел, Норрис, — наконец ответил он, и голос прозвучал ровно, почти устало. — Это я так, старые раны бережу. У каждого музыканта есть скелеты в шкафу. У кого-то — провальный альбом, у кого-то — группа, которая развалилась из-за творческих разногласий. Машина свернула на более узкую улочку, въезжая в жилой район, где домики сиротливо стояли плотным рядом, прижимаясь друг к другу, как будто боялись одиночества; в их окнах горел тёплый, жёлтый свет, разбивая мрачную темноту форкского вечера на уютные, обособленные островки. Здесь фонари горели через один, и темнота между ними казалась почти осязаемой, но этот домашний свет из окон делал её не такой враждебной, напоминая, что за каждой стеной есть жизнь, тепло, кто-то ждёт. Оскар на секунду оторвал взгляд от дороги, чтобы снова бросить короткий взгляд на Ландо — на этот раз чуть дольше, задержавшись на сжатых пальцах, которые теребили край толстовки, и с досадой отметил про себя: парень снова закрывается, съёживается, будто только-только начал оттаивать, а теперь опять втягивает голову в панцирь, и этот тёплый свет из окон, казалось, не мог до него дотянуться. — Ты сказал, что тебе попался трек «в волне». Это рекомендации? Или ты сам искал что-то конкретное? Вопрос задан небрежно, но в нём слышалось искреннее любопытство: Оскару действительно было интересно, как семнадцатилетний парень, который боится толпы и прячет свои биты, наткнулся на творчество давно мёртвой группы. Ландо пожал плечами, снова уставившись в мокрое боковое стекло, и внутри у него с новой силой скрутилось всё в тугой узел — говорить о себе не хотелось, каждое слово давило на горло, как попытка выдавить из себя то, что он привык прятать глубоко под рёбрами. Но голос мужчины, что на этот раз прозвучал мягче, почти без нажима, против воли располагал к себе — эта проклятая, негромкая интонация, без насмешки и без жалости, заставляла ослабить хватку, и Ландо, через силу всё же заставил себя заговорить, хотя каждое слово давалось как маленькая капитуляция. — Рекомендации, — короткий, но ёмкий ответ; однако Ландо чувствовал, что учителю этого недостаточно, поэтому добавил, и голос чуть дрогнул, будто он понимал, что сейчас снова лезет туда, куда не стоило: — Я подсел на рок-музыку, добавил много треков в избранное, и Spotify подкинул похожее. Но, хочу сказать, песня и правда была хорошая, только вот… Он замолк на полуслове и прикусил и без того искусанную губу — до боли, до металлического прикуса крови. Говорить так откровенно о своих мыслях казалось слишком; новая волна паники накрыла его с головой: дыхание перехватило, а ладони, спрятанные в рукавах, вдруг стали ледяными. Оскар ждал продолжения; когда Ландо осёкся, он не стал давить, не переспросил, просто чуть сбавил скорость — они почти приехали, судя по навигатору в его голове, и ему не хотелось, чтобы разговор оборвался вместе с поездкой. Он бросил ещё один взгляд — медленный, изучающий, — задержавшись на том, как парень вцепился зубами в губу, как побелели костяшки, сжатые в кулак. Но молчание затянулось, и он всё же рискнул: — «Только вот»? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально — не как учитель, требующий ответа, а как человек, которому искренне интересно дослушать. Он покосился на парня — на то, как тот прикусил губу, как напряглись плечи, как взгляд метался по стеклу, не находя опоры. — Норрис, я не ставлю тебе оценку за разговор. Просто спросил. Если не хочешь — забей. Но договаривать — это вообще-то не преступление. Я не кусаюсь. Он переключил передачу и въехал в квартал парня; рядом пронеслась машина — быстро, почти агрессивно, рассекая лужи и исчезая за поворотом, будто её водитель хотел поскорее вырваться из этой вечной форкской сырости, что пропитывала всё вокруг, не оставляя места для передышки. Дождь наконец начал стихать, и дворники теперь скребли по стеклу с уже неуместной старательностью, словно не замечая, что их работа почти закончена. Ландо увидел сквозь запотевшее стекло очертания своего района, и в груди на мгновение укололо неприятное чувство, словно разочарование от того, что вскоре разговор подойдёт к концу; на удивление, общаться с учителем музыки оказалось приятно — мистер Пиастри раскрылся для него с новой стороны. «Интересно, а на занятиях с клубом он такой же открытый?» — подумал Ландо, и от этой мысли внутри потеплело, но тут же сменилось новой, острой тревогой от того, что он сейчас чуть не сказал лишнего. — …Слишком эмоциональный текст показался, — всё же закончил он свою мысль, пытаясь вложить в слова все эмоции, что испытывал при прослушивании. — Эмоциональный, печальный, но чувствуется в нём что-то неправильное, как будто… автор хотел сказать совершенно не то, но просто не решился. Оскар моргнул. Медленно. Пальцы, до этого расслабленно лежавшие на руле, чуть сжались — всего на секунду, а потом снова расслабились. «Автор хотел сказать совершенно не то, но просто не решился». Он знал эту песню; конечно, блядь, он знал её — сам написал текст в две тысячи четвёртом, в три часа ночи, сидя на полу в съёмной квартире после очередной ссоры с басистом. Норрис, сам того не зная, попал в точку: Оскар тогда действительно не решился, смазал концовку, ушёл в метафоры, спрятал настоящий смысл за тремя слоями образов — правда была слишком личной, слишком уязвимой. Теперь это сидело в пассажирском кресле его машины: семнадцатилетний пацан, который слушает треки в наушниках, чтобы отключиться от мира, и говорит вслух то, что Оскар прятал почти двадцать лет. — Хреново быть автором, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глуше, чем прежде. — Иногда ты пишешь песню и думаешь, что тебя никто не поймёт. А иногда... появляется кто-то, кто понимает слишком хорошо. Машина почти остановилась у нужного дома — старого двухэтажного здания с тусклым фонарём у крыльца, чьи окна оставались тёмными, без единого признака тепла или жизни, словно внутри никто никого не ждал, и от этого зрелища по спине Оскара пробежал холодок, заставив его невольно съёжиться в плечах, потому что он слишком хорошо знал этот тип пустоты. Он не торопился парковаться вплотную; вместо этого сбавил скорость до минимума и покатился вдоль обочины, словно давая разговору ещё полминуты жизни, и в этой затянувшейся паузе, под редкие удары капель по крыше, он поймал себя на мысли, что эти тёмные окна — почти зеркальное отражение его собственной квартиры, где его тоже никто не ждал. — Ты хорошо чувствуешь музыку, Норрис. Это не комплимент, это факт. И именно поэтому Echo — не дерьмо. Потому что ты слышишь то, что другие не замечают; даже если пока не умеешь это правильно сводить. От слов мужчины кольнуло в груди снова — на этот раз чувство было волнующе приятным, как будто до Ландо наконец дошёл смысл: его музыку действительно почувствовали. Ему не сказали, что это бесполезное занятие; в него поверили. На бетонной стене в его душе, между разумом и мечтой, пошла едва заметная трещина. — ...Спасибо, — коротко и тихо ответил Ландо, и плечи его чуть опустились — незаметно, но дышать стало легче. Они подъехали к дому, и Ландо заметил зияющую пустоту, словно дома его никто не ждал, и на его лице на мгновение проскользнула досада, быстро сменённая привычной маской безразличия, которую он носил годами; к сожалению, времени на разговор совершенно не осталось, но, благо, закончился он на хорошей ноте. — И спасибо, что подвезли, — уже чуть громче, с наигранной вежливостью отозвался он снова, поворачиваясь к учителю лицом— кажется, впервые с того момента, как сел к нему в машину. Оскар наконец остановился; дворники замерли, и капли дождя теперь просто стекали по стеклу тонкими извилистыми ручейками, искажая очертания старого дома за окном. Он повернулся к Ландо — впервые за всю поездку они посмотрели друг на друга прямо, без увёрток, без зеркал заднего вида и косых взглядов. Зелёные глаза напротив больше не выглядели затравленными; всё ещё уставшие, всё ещё настороженные, но уже не как у зверька, которого загнали в угол. — Не за что, — он чуть помедлил, затем, словно что-то для себя решив, снял очки и протёр их краем рубашки; без очков его лицо казалось моложе, а взгляд — менее строгим. — И знаешь что, Норрис. Если захочешь поработать над тем самым аутро... или просто что-то записать — ты знаешь, где студия. И график работы. Он надел очки обратно и отвёл взгляд первым, включил нейтралку, давая понять, что не держит. — Иди. Родители, наверное, уже заждались. А мне ещё покурить надо. Лишь на мгновение Ландо позволил себе осмотреть лицо мужчины: без очков тот выглядел и правда моложе, на глазах даже сквозь тьму пролегли лёгкие тени, а радужка казалась тёмной, почти чёрной. «Какого цвета глаза у мистера Пиастри?» — пронеслось в голове, и следом, без всякой причины, по телу прошлась тревожная, ледяная волна — от макушки до самых пят, заставив пальцы сжаться в кулаки. Ландо поймал себя на мысли, что никогда до этого не обращал внимания на лицо учителя, просто не считая это важным, но сейчас, даже не осознавая этого, хотел запомнить черты. Робкая, почти детская улыбка сама появилась на губах, когда он услышал последнюю фразу — хочет покурить, значит, всё это время вежливо терпел, зная, что в машине его ученик. — До свидания, — бросил он и вышел, чтобы быстро добежать до крыльца и не промокнуть под проливным дождём. Оскар дождался, пока хлопнет дверца. Дождался, пока парень добежит до крыльца — быстрые шаги по лужам, мелькание чёрной толстовки в свете фар. Дождался, пока входная дверь откроется и закроется, поглотив Ландо целиком. Только тогда он позволил себе выдохнуть — длинно, тяжело, с какой-то почти физической разгрузкой. Он заглушил двигатель. Тишина в салоне сразу стала густой, ватной — только редкие капли стучали по крыше, завершая свой ритм. Дождь выдыхал вместе с ним. Оскар достал наконец сигарету и вышел наружу, привалившись спиной к мокрому боку машины; огонёк зажигалки осветил его лицо на секунду — усталое, задумчивое, с морщинкой между бровей, которая никуда не делась даже сейчас. Он затянулся, выпустил дым в сторону, подальше от крыльца, и замер, глядя на светящееся окно на втором этаже. В голове крутилось слишком много: трек, сэмплы из Silent Fade, слова парня про текст, который он сам написал почти двадцать лет назад, и это зелёноглазое, колючее чудо, которое боится толпы и говорит, что чарты Spotify — говно. — Чёрт, — пробормотал Оскар себе под нос и снова затянулся, на этот раз глубже; дым обжег горло, но это почти приятно, почти честно. Он докурил, бросил бычок в пустую банку из-под колы, что сиротливо валялась в подстаканнике, — нечего мусорить в чужом районе, — и сел обратно в машину. Двигатель завёлся с пол-оборота. Ему ещё ехать через весь город, в свою холостяцкую квартиру над музыкальным магазином, где его ждали только пыльные пластинки и творческий кризис. «Если захочешь поработать над аутро… ты знаешь, где студия». Оскар усмехнулся сам себе. Блядь. Кажется, он только что сделал то, чего не делал уже несколько лет: добровольно согласился потратить личное время на ученика, который даже не состоял в его клубе.

***

— Что такого необычного в этом вашем музыкальном клубе? — вдруг спросил Ландо у своей одноклассницы. Аяне Кавасаки — японка, переведшаяся по обмену в чертов Форкс в прошлом году, невысокая худенькая девушка на год младше самого Ландо. Она пела прекрасно, а её высокий звонкий голос завораживал всех вокруг; неудивительно, что её захотели к себе в музыкальный клуб, стоило мистеру Пиастри впервые услышать, как школьница пела саундтрек к одному известному аниме. Ландо спросил это не просто так: из головы уже как неделю не выходил разговор с учителем музыки. Они, конечно, виделись на уроках, но мужчина почти не обращал на Ландо внимания, продолжая вести занятия с той же холодной, профессиональной отстранённостью, не пытаясь загружать тех, кому музыка была безразлична. Но Ландо прокручивал те слова в голове снова и снова — и так и не решался подойти заговорить, не находя в себе уверенности. Аяне поправила лямку рюкзака и задумалась, глядя куда-то в потолок школьного коридора; её выдавали живые, почти кошачьи движения и лёгкий акцент, который она упорно пыталась скрыть. — Необычного? — переспросила она, чуть склонив голову к плечу. — Ну... Пиастри-сенсей не учит нас, как правильно играть. Он, наоборот, говорит, что правил нет. Что главное — «честность в звуке». Это его любимая фраза. Иногда бесит, если честно, потому что я хочу, чтобы мне сказали, как правильно, а он только сидит, курит у окна и говорит: «Попробуй ещё раз, но теперь так, будто тебе не насрать». Она хихикнула, но тут же посерьёзнела и толкнула плечом Ландо. — А ты чего спрашиваешь? Решил всё-таки вступить? Я слышала твой трек. Ну, Echo. Это же твой, да? Я сразу поняла, когда ты мне показывал свои наброски в прошлом месяце. Только никому не сказала, не бойся. Ландо цокнул языком — второй человек в его окружении догадался, что Echo его рук. Это бесило и настораживало: известности он не хотел, трек выложил от скуки и не ожидал, что его музыка окажется кому-то по душе. — Не хочу. Я просто спросил, — коротко и глухо ответил он, отворачиваясь и зарываясь в толстовку с головой, будто пытаясь исчезнуть. — И не говори никому про трек. Я вообще удалить его хочу. Он мне не нравится. Аяне нахмурилась, её тёмные глаза сузились, и она без лишних церемоний ткнула Ландо пальцем в плечо. — Эй. Ты чего? — голос звучал обиженно, но не агрессивно, скорее растерянно, как у человека, который не понимает, почему друг вдруг решил спрятаться. — Если ты удалишь Echo, ты дурак. Я серьёзно. Людям нравится, Ландо. Понимаешь? Настоящим, живым людям, а не алгоритмам Spotify. Она помолчала, а потом добавила тише, почти шёпотом: — Ты хоть знаешь, что Пиастри-сенсей сказал про твой трек на прошлом собрании клуба? Нет, конечно, ты же не ходишь. Он включил его на студийных колонках и сказал: «Вот это я понимаю — сыро, но честно. А теперь попробуйте сделать так же, чтобы мне не было стыдно вас учить». Мы все офигели. Он никогда никого не хвалит. Вообще. От этих слов по телу Ландо прошла волна холодной дрожи, от которой пальцы сами собой вцепились в лямку рюкзака, а плечи напряглись, будто он готовился к удару. Это было так неожиданно, что отразилось на лице — глаза широко распахнулись, дыхание на мгновение перехватило, и он застыл, не в силах пошевелиться, переваривая услышанное. Вот такой честности от мистера Пиастри он не ожидал: этот человек всегда казался ему слишком строгим, слишком холодным, тем, кто замечает только своих, избранных учеников из клуба, а на остальных смотрит сквозь, как на пустое место. И вдруг — это. Трек, который Ландо выложил от скуки и уже собирался удалить, потому что считал его никудышным, потому что был уверен, что никто не обратит внимания, — этот трек услышали. Прослушали от начала до конца. И оценили. Но не просто оценили — похвалили, да так, что у Ландо внутри всё перевернулось, и он не знал, верить ли этому или снова спрятаться в своей привычной ракушке. — Что?! — вырвалось у Ландо слишком громко, так что несколько учеников в коридоре обернулись. Он тут же съёжился, втянул голову в плечи и переспросил уже тише, почти шёпотом: — Он реально так сказал? И включил трек при всех? Аяне закивала, её чёрные волосы запрыгали в такт; она явно наслаждалась произведённым эффектом — в её глазах заплясали искорки. — Ага. При всех. Включил и заставил слушать до конца, представляешь? А когда трек закончился, он просто стоял и молчал минуту. Ты же знаешь, как он умеет молчать? Так, что все боятся вздохнуть. Она сделала драматическую паузу, прижав ладони к груди, и Ландо почувствовал, как внутри снова всё сжалось — тишина затягивалась, и в ней парень начал сомневаться: а вдруг она просто дразнит его? Вдруг никакой похвалы не было, а был только тот самый разнос, который он заслужил своим сырым, любительским треком? Пальцы сами собой вцепились в край толстовки, и он уже приготовился услышать что-то обидное, но Аяне продолжила с лёгкой усмешкой: — А потом сказал: «Средние частоты забивают бас, аутро обрублено, и я вообще не понимаю, как это попало в рекомендации Spotify». Мы все уже думали, что он сейчас разнесёт трек в пух и прах. Она замолчала снова, выдерживая паузу, и за эту секунду Ландо успел почувствовать, как внутри разливается липкий, тошнотворный холод — он знал, что трек дерьмовый, но слышать это от Пиастри, при всех, было бы хуже, чем просто провал. Он уже почти поверил, что сейчас его размажут по стенке, и сжался, готовясь к удару. Но Аяне вдруг улыбнулась шире: — А он добавил: «Но у автора есть то, чего нет у вас. Он не боится, что его не поймут. Потому что он вообще не думает о слушателе — он просто делает». И вышел курить. Она замолчала, разглядывая реакцию Ландо — тот стоял, не в силах пошевелиться, с широко распахнутыми глазами, и в груди колотилось что-то тёплое, мешающееся с недоверием. Потом Аяне тихо, почти заговорщицки добавила: — Ты ему понравился. Не как ученик — как музыкант. Это большая разница. — Ахуеть... — вырвалось у Ландо — такое же простое и честное, как и его трек, на выдохе. Он раскрыл рот, чтобы ответить что-то осмысленное, но слова застряли в горле, а мысли спутались в тугой, непробиваемый комок. Такое случалось с ним нечасто, но сейчас — словно лавина — все чувства нахлынули разом: уважаемый учитель, человек, чьё мнение Ландо никогда не ставил под сомнение, оценил его трек. Не изговнился на высокопарные фразы, не сказал, как надо и как не надо, а просто признал: с этим можно работать. Пару лет назад, когда Ландо давал родителям послушать свои первые наработки, те заявили, что всё это — чушь собачья, пустая трата времени, что музыкой на жизнь не заработаешь. И сейчас похвала, переданная словами Аяне, звучала, как бы иронично это ни звучало, настоящей музыкой для его ушей, от которой внутри разливалось что-то тёплое, почти болезненное. Аяне прыснула со смеху, услышав его короткое «ахуеть», но тут же прикрыла рот ладошкой, словно сказала что-то неприличное; её глаза всё ещё сияли любопытством — она явно наслаждалась тем, что стала вестником хороших новостей. — Вот именно, — прошептала она. — Ахуеть. У нас в клубе никто не матерится, кстати. Пиастри-сенсей говорит, что мат — это лексическое бессилие. Но я думаю, тебе бы он разрешил. Она наклонилась чуть ближе, понизив голос до едва слышного: — Слушай... Я знаю, что ты говоришь, что не хочешь в клуб. Но если ты придёшь хоть раз — просто посмотреть, без обязательств — никто тебя не заставит играть или выступать. Просто посидишь, послушаешь. Может, даже покажешь, как ты делаешь свои биты? Джейк, наш барабанщик, всё ноет, что хочет добавить электроники в наш новый трек, но он в этом вообще не шарит. А ты шаришь. Она убрала ладонь от лица и посмотрела на Ландо серьёзно — так серьёзно, как только может смотреть шестнадцатилетняя японка, которая верит в своих друзей больше, чем те верят в себя. — И перестань говорить, что хочешь удалить Echo. Если ты это сделаешь, я лично пойду к Пиастри-сенсею и скажу, что ты трус. А он этого не любит. — Ты не посмеешь, — с наигранной холодностью в голосе сказал парень и поднял руки, грозясь, что сейчас начнёт щекотать девушку — та этого не любила. И всё же в субботу, когда назначалось очередное собрание клуба, Ландо пришёл. Он сел вместе с Аяне на небольшой кожаный диван в огромной студии звукозаписи, где обычно проводились клубные дни, и снова весь закрылся — с каждым новым учеником, кто заходил и бросал взгляд на их парочку, становилось некомфортно: долговязый белокурый мальчишка с глупым лицом, старшеклассница, которая смотрит так, что кровь в жилах стынет, даже моющий пол уборщик не внушал доверия. Ландо обещал самому себе, что он просто посмотрит, как работает клуб, как ведутся занятия, и, может, действительно что-то новое для себя узнает. И в тот момент, когда зашёл мистер Пиастри, взгляд зелёных глаз метнулся на мужчину — словно какое-то детское, наивное чувство быть увиденным заговорило за него, ожидая хотя бы короткого кивка, хотя бы мимолётного признания того, что их разговор в машине что-то значил. Но учитель просто перешагнул порог студии и сразу заговорил о предстоящей работе, даже не посмотрев в его сторону. Не то чтобы Ландо надеялся, но в груди неприятно сжалось от того, что его не заметили; внутри шевельнулось что-то похожее на детскую обиду, и он тут же придавил её, разозлившись на себя за то, что вообще по-идиотски захотел, чтобы на него обратили внимание. Какое ему дело до этого мужчины, в конце концов? Он ведь и сам не хотел сюда приходить. Мистер Пиастри действительно не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он вошёл в студию ровно в одиннадцать — в своей обычной манере: чёрный пиджак переброшен через плечо, рукава рубашки закатаны до локтей, на ногах всё те же конверсы, которые сегодня были подозрительно сухими. Очки сидели чуть криво, а под глазами залегли тени — видимо, опять не спал, сидел над каким-то сведением или просто курил у окна до рассвета. — Так, народ, — начал он без предисловий, хлопнув в ладоши. — Сегодня работаем над структурой. К следующей среде у вас должен быть готов черновик для фестиваля, а у нас пока нет даже вступления. По студии пронёсся коллективный стон; Мистер Пиастри проигнорировал его с той же безжалостностью, с какой обычно игнорировал опоздания и отговорки. — Джейк, ты обещал мне партию ударных. Где она? Аяне, ты тянешь с аранжировкой. Если вы думаете, что фестиваль — это просто тусовка с пивом, то у меня для вас плохие новости. Он прошёл к микшерному пульту и начал что-то переключать, попутно бросая указания; его взгляд скользнул по дивану, где сидел парень — скользнул и не задержался. Ни кивка, ни улыбки, ни намёка на то, что он вообще заметил нового человека в студии. Ландо сжал пальцы в кулаки, спрятанные в рукавах толстовки, и опустил взгляд в пол, чувствуя, как внутри поднимается глухая, липкая волна разочарования, которую он сам же себе и создал. Аяне, сидевшая рядом, толкнула Ландо локтем и прошептала: — Не дёргайся. Он всегда так. Проверяет, надолго ли тебя хватит. Если сейчас подойдёшь и спросишь что-то по делу — оценит. Если просто просидишь молча — решит, что ты пришёл поглазеть, и к концу дня забудет, что ты здесь был. Ландо нахмурился; слова Аяне ему не особо понравились, да и вообще не воодушевили. Они оба вели в тупик: если подойдёшь — придётся выдать себя и влиться в коллектив, если промолчишь — ты серая мышь. И всё же Ландо выбрал второй вариант, продолжая сидеть на месте, однако его внимание привлекли слова уже самого мистера Пиастри: — Про какой фестиваль идёт речь? — шёпотом спросил он у девушки, пока остальные брались за инструменты, словно знали, с чем им предстоит работать, и сам не понимал, зачем лезет в этот разговор — он ведь не собирался оставаться, не собирался вступать в этот чёртов клуб, и вообще ему не должно было быть дела до их проблем, но слова сами сорвались с языка, будто внутри сидел кто-то другой, более любопытный и менее напуганный. Аяне наклонилась к самому уху Ландо, сделав вид, что поправляет шнурок на кроссовке; её голос был тихим, но взволнованным: — Ежегодный школьный фестиваль в Порт-Анджелесе. Туда съезжаются музыкальные клубы со всего округа. Типа конкурс, но на самом деле просто тусовка. Для нас это важно, потому что... Она замялась, покосившись на Мистера Пиастри, который в этот момент что-то втолковывал Джейку про ритм-секцию, и Ландо сам не осознавал, как сильно ему захотелось услышать продолжение — не из любопытства, нет, скорее из того странного чувства, что вдруг зашевелилось где-то под рёбрами, заставляя его податься вперёд на диване. Он бросил быстрый, тревожный взгляд на мужчину исподлобья и тут же испуганно перевёл глаза на Аяне, боясь, что она заметит его внимание к учителю, и внутри снова всё сжалось от этой внезапной, липкой тревоги, которая смешалась с необъяснимым интересом к тому, что говорила Аяне. — Потому что наш клуб хотят закрыть. Ну, типа, финансирование срезать. Директор говорит, что мы «не показываем результатов», а вся эта аппаратура стоит кучу денег. Фестиваль — наш единственный шанс доказать, что мы чего-то стоим. Если провалимся — всё, студию отдадут под какой-нибудь кружок робототехники. — она замолчала, а потом добавила совсем тихо: — Пиастри-сенсей из-за этого сам не свой уже месяц. Он же вложил в эту студию всё. Слышал, как он спорил с директором на прошлой неделе? Кричал так, что в коридоре было слышно. Сказал, что скорее сам купит всё оборудование, чем позволит его выкинуть. Но ты же знаешь учительские зарплаты... Ландо поджал губы и на этот раз смелее, без прежней опаски, скосил взгляд на мужчину, поглощённого работой: он заметил, как напряжены плечи учителя, как пальцы сжимают край пульта с той едва заметной силой, которая выдаёт усталость, а между бровей залегла глубокая морщина, не разглаживающаяся даже в те короткие секунды, когда Мистер Пиастри замолкал. Парень и не думал, что всё в клубе может быть настолько серьёзно — он всегда считал это просто внеурочным занятием, отдушиной для тех, кому повезло, — и от этого осознания внутри шевельнулось странное, новое чувство: что-то похожее на уважение, более глубокое, чем простое признание учительского авторитета, и оно смешалось с тревогой, потому что он вдруг понял, что всё это время ошибался насчёт Оскара Пиастри. — Дерьмово, — шепнул он снова, переводя на Аяне всё свое внимание, — Я думал, вы просто от скуки всем этим занимаетесь во внеурочное время... Аяне покачала головой, и в её обычно весёлых глазах промелькнула тень — та самая, что появляется у людей, которым пришлось слишком быстро повзрослеть. — Не-а. Не от скуки. Для некоторых из нас это единственное место, где мы вообще можем быть собой, — она кивнула в сторону долговязого парня за барабанной установкой. — У Джейка отец хочет, чтобы он поступил в медицинский. Говорит, музыка — баловство. А Джейк жить без ритма не может. Или Ким — наша басистка. Её родители вообще не знают, что она здесь. Думают, она ходит на дополнительную математику. Она помолчала, теребя край рукава, и добавила уже совсем тихо, почти шёпотом: — И для Пиастри-сенсея это тоже не просто работа. Он... ну, ты сам, наверное, понял. Он не умеет расслабляться. Всё время требует «честности», а сам, по-моему, врёт себе больше всех. Что у него всё нормально, что кризиса нет, что он справится. — она вдруг резко выпрямилась и легонько пихнула Ландо локтем в бок. — Ладно, хватит шептаться. Сейчас он закончит с Джейком и начнёт всех строить. Если хочешь уйти — лучше сейчас, пока он не заметил. Или... останься. Ты реально можешь помочь. Ты же слышишь то, что другие не слышат. Может, хоть ты ему объяснишь, что не все потеряно? — Ты же знаешь, что я не могу помочь, — шепнул Ландо напоследок, и внутри тут же шевельнулся голос, который спрашивал: а зачем он тогда вообще влез в этот разговор, если не собирался оставаться? Зачем ему знать про фестиваль, про проблемы клуба, про мистера Пиастри, если он здесь чужой, если он даже не член клуба и не собирался им становиться? Он поймал себя на том, что уже сам запутался в собственных желаниях: вроде бы хотел просто посмотреть, но сейчас сидел и вникал в чужие проблемы, как будто они имели к нему хоть какое-то отношение. — Эй, Кавасаки!.. — но было поздно: девушка уже встала с дивана и подошла к учителю, чтобы включиться в работу, оставив Ландо одного с этим липким, неудобным вопросом, который он не решался задать самому себе. Ландо остался сидеть на месте, чувствуя себя ещё более потерянным, чем до этого, — как никак, Аяне была для него единственным человеком, с которым он мог нормально общаться в школе. Точнее… Аяне первая с ним заговорила, и всё это просто само собой стало нормой. Вздохнув, парень попытался расслабленно устроиться на диване, хотя пальцы всё ещё теребили край толстовки, и начал наблюдать за тем, как ученики в небольшом составе после брифинга начали отыгрывать наработки. Мистер Пиастри, закончив с Джейком, повернулся к остальным и начал дирижировать процессом — не столько руками, сколько голосом и взглядом. Он двигался по студии, как капитан по палубе тонущего корабля: спокойно, сосредоточенно, но с той едва уловимой обречённостью, что выдавала — он не уверен, доплывут ли они до берега. Репетиция пошла своим чередом: Ким взяла бас, Джейк сел за ударные, Аяне встала к микрофону; зазвучала музыка — что-то среднее между инди-роком и пост-панком, с ломаным ритмом и меланхоличным вокалом. Ландо слышал такие треки сотнями на SoundCloud, но здесь, вживую, это звучало иначе — грязнее, честнее. Так, как будто подростки не играли, а выкрикивали что-то, что не могли сказать словами. От этого внутри что-то ёкнуло: он вдруг почувствовал разницу между записью и живым звуком, которую раньше никогда не замечал. Или замечал, но боялся себе признаться. В этой комнате музыка дышала, спотыкалась, ошибалась — и от этого становилась настоящей, почти осязаемой, такой, какой он сам никогда не умел делать; и чем глубже он в неё вслушивался, тем острее ощущал, что недостоин сидеть здесь, на этом продавленном диване, и слушать то, чем другие не боятся делиться. Потому что сам он всегда прятал свои треки в наушниках, подальше от чужих ушей, а эти — вытащили наружу, всю свою сырую, некрасивую правду, — и от этой мысли становилось одновременно восхищённо и тошнотворно стыдно. Мужчина стоял у пульта, скрестив руки на груди. Он не перебивал, не делал замечаний — просто слушал, чуть прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он задремал, но Ландо заметил, как его пальцы едва заметно отбивают ритм по предплечью. Когда трек закончился, повисла пауза. Все ждали вердикта. — Джейк, ты опять опаздываешь на втором переходе, — сказал мистер Пиастри, не открывая глаз. — Ким, ты держишь ритм, но теряешь тональность на бридже. Аяне, ты звучишь так, будто боишься, что тебя услышат. А я хочу, чтобы тебя услышали все, включая того парня на заднем ряду, который пришёл сюда явно не за тем, чтобы смотреть, как вы лажаете. Он открыл глаза и впервые за всё занятие посмотрел прямо на ученика в углу студии — не вскользь, не случайно, а прицельно, и Ландо, сам того не осознавая, ждавший этого взгляда всю репетицию, вдруг понял, что совершенно не готов к нему: внутри всё оборвалось, дыхание перехватило, а пальцы вцепились в край дивана, будто ища опору, потому что быть увиденным оказалось страшнее, чем быть незамеченным. — Норрис. Раз уж ты здесь — может, скажешь им то, что сказал мне тогда? Про то, что песня не звучит, если автор не решился сказать правду? Ландо наблюдал за началом репетиции, вслушиваясь в то, как мелодия набирает обороты: инди-музыка звучала вроде бы хорошо, но что-то явно было не так — он не мог объяснить это словами, просто чувствовал где-то под кожей, и от этого чувства становилось не по себе. Когда на него вдруг обратили внимание, он внешне не дрогнул, но внутри всё сжалось: по телу прошлась тревожная волна, словно его окатили ледяной водой, и он понял, что теперь просто так не отмолчишься. Он молчал долго, слишком долго, пытаясь привыкнуть к взглядам — каждый из которых был обращён на него одного, — и в голову наконец пришла мысль, но он никак не мог подобрать под неё слова, боясь сморозить чушь. — …Мне кажется, не хватает глубины, — ответил он тихо, почти шёпотом, и сам удивился, что решился это сказать. На эту мысль его подтолкнул взгляд мужчины: тёмные карие глаза — и Ландо вдруг подумал, что ещё никогда не замечал, до чего же они карие, смотрели с усталостью, но с той странной глубиной, которая словно подсказывала неозвученное — мужчина помнил их разговор в машине, помнил слова Ландо про честность, и это на секунду придало уверенности, хотя внутри всё ещё колотилось где-то в горле. Ландо облизал пересохшие губы, выпрямился и добавил, чуть громче, но всё ещё неуверенно: — Ну, в смысле… Звучит хорошо, но… это не то, что вам подходит… — и тут же пожалел, что вообще открыл рот. В студии повисла тишина — такая, какая бывает только в моменты, когда кто-то сказал правду, которую все чувствовали, но боялись произнести вслух. Джейк перестал крутить барабанную палочку, Ким замерла, обхватив гриф баса, Аяне обернулась от микрофона и уставилась на Ландо с выражением «ну наконец-то». Ландо почувствовал, как все эти взгляды впиваются в него, и внутри снова всё сжалось — он не привык быть в центре внимания, и каждую секунду этого молчания хотелось провалиться сквозь землю или просто исчезнуть. Мистер Пиастри молчал дольше всех; он смотрел на парня всё с тем же прицельным, изучающим выражением, но теперь в его глазах появилось что-то ещё — не удивление, скорее, удовлетворение, как у шахматиста, который просчитал ход противника на три шага вперёд и наконец дождался, пока тот его сделает. Ландо не знал, как интерпретировать взгляд — то ли мужчина сейчас его размажет, то ли действительно признает правоту, — и от неопределённости пальцы сами собой вцепились в край толстовки, а дыхание стало поверхностным и частым. — Глубины, — повторил он, пробуя слово на вкус, потом кивнул — скорее себе, чем остальным. — Спасибо, Норрис. Пять слов, а толку больше, чем от всего нашего предыдущего обсуждения. Ландо не знал, что ответить; он просто сидел, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее и сбивчивое, смешанное с паникой от того, что его слова приняли всерьёз. Мистер Пиастри повернулся к группе и хлопнул в ладоши — уже не раздражённо, а скорее подбадривающе: — Слышали? Вы играете то, что, как вам кажется, от вас ждут. Инди-рок для инди-фестиваля, по канонам, по методичке. А надо играть то, что вы сами чувствуете. Даже если это не влезает ни в один жанр. Особенно если не влезает. Он снова бросил взгляд на Ландо и на этот раз не отпускал. — А ты. Иди сюда. Раз уж начал раздавать советы — помоги им перестроить аранжировку. Ты слышишь то, чего не слышат они. Я хочу, чтобы ты показал, как это должно звучать. Не словами — на пульте. Умеешь же? Ландо застыл, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз, а ладони мгновенно взмокли; он не был готов к такому повороту, не был готов подходить к пульту при всех, показывать, как он что-то делает, тем более после того, как его только что заметили. Он хотел отказаться, хотел сказать «нет», но слова застряли в горле. Ландо встал практически неосознанно: ноги сами потащили его медленным, неуверенным шагом ближе к пульту, за которым сидел руководитель, а ладони похолодели, словно он шёл на экзамен как минимум; внутри всё сжалось от страха, что сейчас он опозорится перед всеми, но тело уже двигалось, не слушая мозг. Однако его поразило то, как мистер Пиастри попросил его включиться в процесс — как будто Ландо уже был частью клуба, а не просто пришёл впервые только от того, чтобы Аяне Кавасаки, лучшая вокалистка школы, отстала, и от этого внезапного принятия внутри разлилось что-то тёплое, смешанное с паникой. — Ну, есть идеи, — неуверенно начал Ландо, садясь в кресло рядом с пультом, и наконец посмотрел в глаза мужчины открыто, как бы невербально спрашивая разрешения, — Но это займёт где-то полчаса на наброски. У вас же есть записанная версия инструментала и голоса на компе? Мужчина выдержал этот взгляд — открытый, ищущий разрешения — и едва заметно кивнул; не как учитель ученику, а как музыкант музыканту, и от этого жеста Ландо на мгновение стало легче, будто его приняли всерьёз. — Полчаса? — он хмыкнул, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. — Норрис, если ты за полчаса сделаешь то, над чем мы бьёмся уже две недели, я лично куплю тебе кофе. Или что там пьют твои сверстники. Энергетики? Я не в курсе. Он потянулся к компьютеру, несколько кликов — и на мониторе открылся проект. Дорожки инструментала, вокала, барабанов — всё разложено по полочкам, но именно поэтому и звучало так плоско: слишком правильно, слишком причёсанно. — Вот. Исходники. Аяне писала вокал в четверг, но я ещё не сводил. Джейк и Ким — живьём, в этой же студии. Делай что хочешь. Я не вмешиваюсь, — он чуть понизил голос, чтобы слышал только Ландо. — Но если нужен совет — я здесь. Не как учитель. Как второе ухо. Он откатился в кресле на полметра назад, давая парню пространство; жест был красноречивее слов: «Это твой пульт. Твоё время. Покажи, что ты можешь». Ландо перевёл взгляд на пульт; сейчас аппаратура казалась ему чужой и какой-то слишком серьёзной, даже если раньше он пользовался ею втихаря — он и не знал, что за ним в основном сидит мужчина, и от этого становилось не по себе, будто его тайное место вдруг стало открытым для всех. Щёлкнув костями, как обычно делал перед работой, он на секунду замер, словно проверяя, не передумал ли, но всё же взялся за пульт, потыкал пару раз неуверенно, на пробу — будто привыкая к инструменту заново, хотя привыкать-то вроде и не к чему. — Перерыв, — кивнул мужчина ученикам, а сам подошёл к окну, предварительно открыв его, чтобы закурить. Ландо снова прослушал инструментал в наушниках и принялся за работу, сам до конца не веря, что из этого выйдет что-то путное: он набросал пару заметок карандашом на стикере (вопреки всем шуткам про зумеров с их гаджетами), наскоро нашёл в сети пару ссылок на треки, которые хотел бы добавить — как ему казалось, в них звучало то, чего не хватало оригиналу, — и кое-как собрал всё в аудиоредакторе, примерно так, как собирают пазл без картинки на коробке. (Примечания автора: я собираю песню, как оригинальный трек BABYMETAL — from me to u (Jordan Fish Remix)) Ландо подтянул биты с микшера, чуть ускорил вокал Аяне, чтобы он зазвучал выше и острее, а под самый конец вырезал паузу перед финальным припевом и дублировал его дважды — пусть взрывается, чёрт возьми. Через сорок с лишним минут, когда пальцы уже начали неметь от напряжения, он выдохнул и тихо сказал: «Я закончил», — хотя сам был далеко не уверен, что закончил правильно, и внутри всё сжалось в ожидании вердикта. Оскар за сорок минут выкурил две сигареты, выпил чашку остывшего кофе, который принесла Ким, и ни разу не подошёл к пульту; он стоял у окна, делая вид, что наблюдает за дождём, но на самом деле всё это время следил за Ландо — краем глаза, исподлобья, не поворачивая головы. Он замечал, как парень хмурится, сосредоточенно грызёт кончик карандаша, как его пальцы на мгновение зависают над кнопками, будто он прислушивается к чему-то внутри себя, прежде чем нажать; он видел, как Ландо чуть заметно покачивает головой в такт биту, как наклоняет голову к наушникам, отгораживаясь от всего мира, и в этом жесте было столько погружённости, столько тихой, почти одержимой преданности звуку, что Оскар сам не заметил, как задержал дыхание. Он подметил, как уверенно парень тыкает в кнопки — не хаотично, не наугад, а с той осторожной, выверенной точностью, которая бывает только у тех, кто действительно понимает, что делает, и внутри мужчины шевельнулось что-то похожее на уважение: этот пацан, который ещё час назад сидел сжавшись в комок на диване, теперь преображался за пультом, как будто это единственное место, где он чувствовал себя живым. Когда Ландо объявил о готовности, мужчина затушил вторую сигарету о край пепельницы и повернулся; вся группа, которая до этого тихо сидела на диване, тут же подобралась: Аяне подалась вперёд, Джейк перестал крутить палочку, Ким замерла. — Хорошо. Включай, — коротко сказал мужчина, подходя ближе; он встал за спиной Норриса — не нависая, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло от его плеча. — И не на наушниках. На колонках. Пусть все слышат. Он скрестил руки на груди и приготовился слушать. Ландо вздохнул с каким-то внутренним, почти физическим усилием — будто воздух вдруг стал гуще, и его приходилось проталкивать сквозь сжатое горло; работать в одиночку для самого себя было одно, а вот так, в открытую, выкладывать то, что он наваял за сорок минут, да ещё под взглядами тех, кто считает себя настоящими музыкантами, — это имело слишком большой вес, почти неподъёмный. Он прекрасно знал, что трек сырой, что биты краденые, что настоящий сведенец вывернул бы его наизнанку, но деваться было некуда — Мистер Пиастри стоял за спиной, группа замерла в ожидании, и Ландо с обречённой ясностью понял, что показать придётся, как ни крути. Собрав волю в кулак, он нашарил кнопку на пульте, отключил наушники и врубил трек на колонки — пусть все слышат, как он, чёрт возьми, понятия не имеет, что делает. С первых же секунд из динамиков ударил голос Аяне — звонкий, почти стерильный, без разбега и без долгого вступления: Ландо срезал его, чтобы вокал пробил с первого удара. Лёгкий автотюн сжал её голос, превратив природную мягкость в острую, почти болезненную чистоту — он понял, что Аяне боится петь в полную силу, и просто снял этот страх. А следом вырвался бит: электроника вплавилась в живые барабаны Джейка, синтезатор задышал низко и тяжело, и эта гибридная плоть забилась частотой, которую пальцы ещё не могли нащупать, но грудная клетка уже ловила. Слабый первый припев — как намёк, как обещание, — и тут же бас Ким прошёл сквозь микс жирным, охуенным звуком, который не играл, а давил, заполняя всё пространство от пола до потолка. Дальше пошла лавина: биты посыпались, наслаиваясь и ускоряясь, сбивая дыхание. К финалу Ландо приглушил всё до едва слышного тройного шёпота — и в эту притихшую паузу, когда все уже выдохнули, он врубил двойной припев на полной мощности. Комната взорвалась звуком, голос Аяне взлетел выше, чем она когда-либо осмеливалась, ударные рассыпались дробью. Это уже не было инди-роком — это граничило с электро-металлом, грязным, нечесаным, именно таким Ландо слышал эту музыку: не как школьную поделку, а как настоящую боль, засунутую в цифровой конверт. Именно так он слышал Аяне — не испуганную девочку у микрофона, а голос, который пробьёт бетон, если дать ему правильный порох. Тишина после финального аккорда длилась ровно три секунды — три секунды, за которые Ландо успел мысленно проклясть всё на свете: свой перфекционизм, свою глупость, Аяне с её уговорами и особенно — мистера Пиастри, который стоял за спиной и молчал. А потом Джейк присвистнул. — Это что, блин, вообще было? — выдохнул он, и его голос звучал не возмущённо, а скорее ошарашенно. — Я в жизни такого не слышал. Это мы? Мы так можем? Ким молча кивнула, её пальцы всё ещё лежали на гриф баса, хотя она не играла — видимо, пыталась мысленно повторить ту самую партию, которую Ландо выделил в треке. Её губы шевелились, будто она что-то считала. Аяне не сказала ничего; она просто смотрела на Ландо, прижав ладони к щекам, и в её глазах блестели слёзы — не печальные, а те, что появляются, когда кто-то наконец-то услышал тебя по-настоящему. Услышал и сделал громче. И только мистер Пиастри молчал. Он стоял всё так же — руки скрещены, взгляд прикован к монитору, где замерли звуковые дорожки; потом медленно, очень медленно, снял очки и протёр их краем рубашки — жест, который Ландо уже видел однажды, в машине. Ландо смотрел на него, затаив дыхание, и внутри всё сжалось до предела: похвала Джейка и слёзы Аяне были приятны, но не они решали всё. Ему было важно, что скажет именно этот человек — тот, кто разбирается в музыке по-настоящему, кто не станет врать из вежливости; и от этой внезапной, острой потребности услышать его вердикт дыхание перехватило, а пальцы, всё ещё лежавшие на пульте, начали мелко дрожать. — Норрис, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло, будто он сам только что отпел партию. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты взял сырой материал, который они не могли свести две недели, и за сорок минут превратил его в трек, который можно ставить на радио. Не на школьное. На нормальное. Он надел очки и посмотрел на парня; в его карих глазах читалось что-то, чего Ландо раньше не видел — не гордость, не удивление. Признание. Как будто Оскар смотрел не на ученика, а на равного. Ландо почувствовал, как внутри всё перевернулось, и от этого взгляда — прямого, без снисхождения, — дыхание перехватило на мгновение, а руки на пульте напряглись, вцепившись в край. — Я был прав. Ты не просто слышишь музыку. Ты её чувствуешь. А это, блядь, большая редкость. Ландо раскрыл рот, но снова не смог заставить себя сказать ничего стоящего; он слышал, что в треке есть недочёты, но за чертовы сорок минут невозможно собрать полноценный трек, который мог бы его удовлетворить — он лишь набросал то, что посчитал нужным, да и то большую часть битов стырил из другой композиции. От осознания этого внутри поднялась глухая, стыдливая волна, и он снова почувствовал себя самозванцем, который сейчас провалится под пристальным взглядом мужчины. — Ну, недочётов еще полно, — всё же ответил он неуверенно и нервно облизал губы; слышать похвалу из уст мужчины было слишком приятным, но и волнительным одновременно, поэтому Ландо снова скрылся за оправданиями. — Я просто подумал, что трек звучал бы лучше в стиле метал-групп, а не в инди-роке. Я всё равно в этом не особо разбираюсь... Когда он посмотрел за плечо, их с мистером Пиастри глаза встретились, и Ландо по привычке снова опустил их вниз, словно боялся очередного укора от взрослых, и внутри всё сжалось от ожидания, что сейчас его размажут за неуверенность или за этот детский лепет. Оскар заметил этот взгляд — быстрый, скользнувший вниз, как у побитого щенка, который ждёт окрика. И что-то в груди сжалось. Не от жалости — от злости. Злости на тех, кто приучил этого парня бояться похвалы, кто заставил его отводить глаза, когда кто-то говорит ему правду. Он не стал наклоняться или сокращать дистанцию — наоборот, чуть отступил в сторону, опёрся бедром о край пульта и заговорил негромко, так, чтобы слышал только Ландо: — Норрис, посмотри на меня. Он дождался, пока зелёные глаза снова поднимутся — с той осторожной, настороженной медлительностью, будто парень всё ещё не верил, что его не ударят, — и продолжил, без улыбки, но и без обычной хмурости: — Ты сказал три вещи, и две из них — чушь. Во-первых, недочёты есть всегда. Даже у тех, кто получает «Грэмми». Ты сделал набросок за сорок минут — и этот набросок уже звучит лучше, чем то, что они репетировали две недели. Во-вторых, ты говоришь, что не разбираешься. Это неправда. Ты разбираешься. Просто не знаешь, как это назвать. Теорию не учил, терминов не знаешь, но уши у тебя работают лучше, чем у половины моих знакомых звукорежиссёров. Он сделал паузу и чуть повысил голос, чтобы слышали остальные: — И в-третьих. Метал? Да. Именно метал. Аяне, ты когда-нибудь пробовала петь в такой манере? Не бояться, что голос сорвётся? Просто взять и дать его на полную? Аяне замотала головой, её щёки всё ещё были красными, будто готовясь к чему-то новому и пугающему. — Вот и попробуешь. Прямо сейчас. Джейк, ты сможешь добавить двойную бочку на припеве? Ким, твоя бас-партия — это просто пушка. Я хочу, чтобы ты сыграла её громче. Вообще без стеснения. Он повернулся обратно к парню и сказал уже тише, почти интимно, так что остальные не могли слышать, и в его голосе, несмотря на всю обычную сдержанность, вдруг проскользнула та едва уловимая, скрытая нота, которую Ландо не сразу распознал — что-то похожее на надежду, на осторожное, почти неуверенное ожидание, будто мужчина сам боялся, что Ландо сейчас встанет и уйдёт, и это был первый раз, когда Оскар Пиастри показал, что ему не всё равно: — А ты останешься за пультом. Потому что если ты сейчас встанешь и уйдёшь — мы вернёмся к тому, с чего начали. Ты понял? Ландо кивнул машинально — голова качнулась сама собой, без участия мозга, потому что внутри всё ещё колотилась паника, смешанная с удивлением от того, что его не просто терпят, а оставляют, встраивают в процесс. Наверное, вот так и попадают в секты: стоит тебе попробовать, как ты уже член сообщества — это сравнение пришло в голову само, от нервов, и Ландо мысленно усмехнулся, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Ему не дали выбора уйти, но он знал, что его никто не держит; он мог встать, развернуться и выйти за дверь, и никто бы не побежал за ним. Причина была в другом: Ландо вдруг понял, что сам не хочет уходить. И от этого осознания внутри стало одновременно легко и тревожно, как будто он переступил какую-то невидимую черту, за которой уже нельзя было просто наблюдать со стороны. И всё началось снова — но на этот раз в студии звукозаписи чувствовалось что-то иное: воодушевление, которого не было раньше, будто воздух стал плотнее, звонче, и музыка звучала иначе, чем в начале занятия. Может, именно это и не отпускало Ландо, не давало ему покоя, намекая, что что-то здесь не так; и как сказал мистер Пиастри — «Ты разбираешься. Просто не знаешь, как это назвать.» — Ландо всё ещё прокручивал эти слова в голове, чувствуя, как внутри шевелится что-то новое, опасное и тёплое одновременно. Раз за разом, когда группа репетировала, пробуя новое звучание трека на вкус, музыка звучала увереннее в каждом члене клуба: Джейк бил по ударным с той яростью, которой не было в начале, Аяне начала отпускать голос, Ким врезала по басу так, что струны гудели. Даже Ландо попытался импровизировать на ходу, подбирая электронный бит, чтобы не плагиатить уже готовый, и от этого собственного решения внутри стало чуточку легче, будто он перестал быть просто вором чужих идей. А потом его взгляд — прямо над бас-гитарой, через головы музыкантов — снова встретился со взглядом мистера Пиастри. Оскар не отвёл взгляд. Он смотрел на парня поверх очков — те снова чуть сползли на нос, и в его глазах читалось что-то, чего Ландо раньше не видел: не просто одобрение, не просто профессиональное признание. Что-то глубже, теплее, опаснее. Ландо замер на мгновение, пальцы зависли над кнопками пульта, и внутри всё сжалось от этого взгляда — он не знал, как его интерпретировать, и от этого становилось одновременно страшно и до дрожи приятно. «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.» Мысль пронеслась в голове Оскара быстрее, чем он успел её подавить. Он слишком хорошо знал этот взгляд — не со стороны Ландо, а со своей собственной. Так смотрят на человека, который вдруг стал важен. Не как ученик. Не как музыкант. Как кто-то, чьё отсутствие теперь будет ощущаться острее, чем хотелось бы. Он заставил себя моргнуть. Медленно. И отвести взгляд — перевести его на группу, которая всё ещё репетировала, не замечая ничего вокруг, и внутри мужчины шевельнулась глухая, непривычная тревога: он не должен был этого чувствовать, не должен был смотреть так на ученика, но тело уже не слушалось рассудка. — На сегодня хватит, — сказал он громче, чем собирался. Голос прозвучал ровно, но сам он чувствовал, как внутри натянулось струной что-то, что он не хотел замечать, и от этого каждый слог давался тяжелее, чем должен был. — Все свободны. Хорошая работа. Джейк, не забудь забрать свои палочки, в прошлый раз я на них наступил. Ким, передай матери спасибо за печенье, если это она пекла. Аяне… Он запнулся на секунду, заметив, что девушка уже собирает вещи и не слушает, да и чёрт с ней; он и не хотел говорить лишнего, потому что голос всё ещё не слушался. Мужчина снова посмотрел на Ландо — на этот раз без увёрток, прямо, как тогда в машине, и в этом взгляде не было прежней отстранённости, только какая-то тяжёлая, тихая решимость. — Норрис, задержись на минуту. Есть разговор. Ландо снова кивнул; что-то за эти несколько часов репетиции, когда группа вдруг стала его частью, хоть и ненадолго, поменяло внутри него: он всё чаще соглашался без пререканий, просто на автомате, как будто боялся потерять это хрупкое чувство — что он часть всего этого, что его присутствие имеет значение. Пальцы сами собой отпустили лямку рюкзака, и он поднялся с кресла, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая теплота от того, что его оставляют, когда все уже ушли. Он неуверенно подошёл ближе к окну, где мужчина закурил уже, кажется, пятую за репетицию сигарету — интересно, знает ли директор, что учитель музыки позволяет себе это при учениках? Ландо надеялся, что нет. Или что тот не против: ведь в этом была своя особенность, какая-то принадлежность к тайне, которая теперь связывала их обоих. — О чём? — хрипло спросил Ландо и поспешил прочистить горло, чувствуя, как голос сел от молчания; за остаток репетиции он не произнёс больше ни слова, стоило им снова заняться музыкой, и от этого говорить сейчас было непривычно и трудно. Мистер Пиастри выпустил дым в приоткрытое окно и проследил, как сизая струйка растворяется в сером небе; дождь наконец прекратился, но воздух всё ещё был влажным, тяжёлым, пахнущим хвоей и мокрым асфальтом, и от этого запаха внутри Ландо шевельнулось что-то смутное, неуловимо знакомое. — О том, что ты сделал сегодня, — он говорил не поворачиваясь, глядя в окно, и голос его был низким, почти усталым, но с той ноткой, которая заставляла слушать внимательнее. — И о том, что будет дальше. Он затянулся ещё раз — глубже, чем следовало, — и наконец повернулся к ученику; между ними было метра полтора, но в пустой студии, где только что гремела музыка, эта дистанция ощущалась почти интимной, и Ландо почувствовал, как от этого близкого, пристального взгляда по спине пробежал холодок, смешанный с непривычным теплом где-то в груди. — Ты в курсе про фестиваль? Про то, что клуб могут закрыть? — он не стал дожидаться ответа, просто продолжил, и в его голосе на мгновение проскользнула та едва уловимая, дрогнувшая нота, которую Ландо не ожидал услышать от этого всегда уверенного, всегда собранного человека. — Мы должны выступить через три недели. У нас есть три трека на выбор, один из которых ты только что пересобрал с нуля. И у нас нет человека, который мог бы свести всё это в нормальное живое выступление. Я могу. Но я нужен на сцене, чтобы выполнить то, что я тебе предлагаю. Он помолчал, стряхивая пепел в пустую банку на подоконнике, и Ландо заметил, как пальцы мужчины чуть дрогнули, когда он сжимал сигарету, — маленькая, почти незаметная деталь, которая выдавала, что мистер Пиастри сам не до конца уверен в том, что говорит. — Я хочу, чтобы ты был за пультом на фестивале. Не вступая в клуб, не оформляя никаких бумаг. Просто пришёл и сделал то же, что сегодня. Но с живым звуком. Это сложнее, гораздо сложнее. И я не могу обещать, что всё получится. Но я обещаю, что если ты согласишься — я научу тебя всему, что знаю. Не как ученика. Как… — он запнулся, подбирая слово, и в этой короткой заминке Ландо почувствовал, как что-то внутри него ёкнуло, потому что мужчина не привык запинаться, и от этого слова стали тяжелее, весомее. — …как человека, которому я доверяю свои уши. Он замолчал и посмотрел на парня в ожидании ответа, и в этом взгляде, под этой внешней спокойной маской, Ландо угадал что-то новое — не требовательность учителя, не холодную уверенность профессионала, а ту самую скрытую, почти робкую надежду, будто мужчина боялся, что сейчас Ландо скажет «нет» и уйдёт, и это будет означать не просто отказ от фестиваля, а потерю чего-то большего, что он сам до конца не мог себе объяснить. Ресницы Ландо вздрогнули, когда мистер Пиастри закончил свой монолог, но на этот раз он сдержал себя, и лицо его осталось непринуждённым, хотя внутри всё сжалось до предела; это не означало, что Оскар этого не заметил — с высоты своего опыта и возраста это выглядело почти очевидно, и он задержал взгляд на парне на секунду дольше, чем следовало, подмечая, как тот пытается скрыть своё волнение. И вот снова Ландо заставляют делать выбор. Это было слишком много для него за один вечер, учитывая, что в самом начале дня он вообще не хотел даже приходить в клуб, и теперь стоял здесь, чувствуя, как внутри всё переворачивается от одного только вопроса. — Стоять за пультом… на сцене? — неуверенно спросил Ландо и снова опустил взгляд в пол, на носки своих потёртых кед, пальцы сами собой вцепились в лямку рюкзака, будто ища опору. — Разве электронная музыка не записывается поверх минуса? Ну, для усиления живой игры… Оскар чуть наклонил голову, и уголок его губ дрогнул — не усмешка, но что-то близкое к ней, и Ландо краем глаза поймал это движение, почувствовав, как внутри от этого жеста стало чуть теплее, хотя он всё ещё не знал, что ответить. — Ты сейчас говоришь о диджей-пульте, Норрис. А я тебе предлагаю место звукорежиссёра. Это другая история. Он затушил сигарету и полностью развернулся к парню, прислонившись плечом к оконной раме; скрестил руки на груди — привычный жест, но сейчас он не выглядел закрытым, скорее сосредоточенным, и Ландо снова встретился с ним взглядом, чувствуя, как от этого спокойного, ожидающего взгляда внутри разливается паника. — Ты будешь не на сцене. Ты будешь за ней. Вместе со мной. Твоя задача — сводить живой звук в реальном времени. Балансировать громкость вокала, когда Аяне уходит в верхние ноты и микрофон начинает фонить. Вытягивать бас Ким, когда она входит в раж и начинает переигрывать. Следить, чтобы бочка Джейка не забивала всё остальное. Это не наушники и не студия. Это адреналин в реальном времени, где нет кнопки «отменить» и второго дубля. Он сделал паузу, а потом добавил — тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте проскользнула такая откровенная, незащищённая надежда, что сам Оскар, кажется, испугался собственной интонации; каждое слово ложилось на уши Ландо как отдельный, тяжёлый камень, и в голосе мужчины впервые за весь вечер не было привычной уверенности — только тихая, почти робкая мольба, будто он боялся, что сейчас Ландо снова скажет «нет» и этот хрупкий момент рассыплется, как пепел от только что затушенной сигареты. — Ты сегодня сделал за сорок минут то, что я не мог им объяснить две недели. Ты услышал то, что они хотели сказать, но не могли. Звукорежиссёр — это переводчик. Между музыкантами и публикой. И сейчас мне нужен переводчик. Не ученик. Не член клуба. Напарник. Он смотрел на Ландо и ждал. Не давил. Просто дал словам повиснуть в воздухе, смешаться с запахом сигарет и дождя. Ландо поджал губы, чтобы из глотки не вырвалось ничего, что он боялся произнести. Конечно, он хотел. Он очень хотел, но боялся, что у него ничего не получится: ведь он не знал никаких основ, только то, как с помощью программы вылить все свои эмоции через биты, а через микрофон прошептать то, что должно кричать. От этого страха внутри всё сжалось, а пальцы на лямке рюкзака побелели, вцепившись в ткань, будто он готовился исчезнуть в любую секунду. — Мистер Пиастри... — начал он все же так, словно сейчас готов был вынесли приговор — с паузой, через которую просачивалась вся его неуверенность и усталость от этого бесконечного дня. — Вы сейчас хотите, чтобы медведь вам станцевал балет. Глупое сравнение — да, он знал, но Ландо просто не умел сказать это иначе, не через метафоры; он не мог сказать даже простого «Не могу», потому что внутри, где-то глубоко, он чувствовал, что это было бы ложью. Мистер Пиастри издал короткий, хриплый смешок. Он покачал головой и стянул очки, устало потирая переносицу. Без очков его глаза выглядели темнее, а морщинка между бровей — глубже. — Медведь, значит, — повторил он, возвращая очки на место. — Норрис, я десять лет играл в группе. Из них половину мы пытались научить нашего барабанщика попадать в ритм. Он был глухим на одно ухо. В прямом смысле. И ничего — записали EP, отыграли два тура. Так что медведь — это не оправдание. Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ближе — не угрожающий, но сокращающий дистанцию до откровенной; Ландо почувствовал, как от этого движения внутри всё сжалось, а дыхание перехватило на мгновение, потому что мужчина оказался слишком близко, и он не знал, куда деть глаза. — Ты говоришь, что не знаешь основ. Окей. Я не предлагаю тебе сесть за пульт завтра. У нас есть три недели. Три недели, за которые я могу показать тебе всё, что знаю. Не в классе, не по методичке. Здесь, в студии. Один на один. Ты и я. Он замолчал, давая этой фразе осесть. «Ты и я». Это прозвучало иначе, чем он планировал — более лично, более весомо, и Ландо вздрогнул, словно от этих двух слов по спине пробежал электрический ток. Но отступать было поздно. — Ты сегодня пришёл сюда и сделал то, чего не смогли они. Не потому что ты гений, а потому что ты слушаешь. Ты слышишь. А технике можно научить. Я научу. Если ты согласишься. Он сунул руки в карманы брюк и чуть склонил голову к плечу. — Ну так что, Норрис? Медведь станцует? Ландо снова поднял голову в тот момент, когда мужчина сделал шаг ближе, и их глаза встретились; он бы соврал, сказав, что его сердце не пропустило удар — внутри разлилось странное чувство волнения и нервозности, когда он понимал что-то важное для себя, но сейчас не мог осознать, что именно это было за чувство. Он так же пропустил всё, что мистер Пиастри сказал после, потому что в голове крутилась только одна мысль, которую он поспешил подтвердить, перебив мужчину на полуслове: — Вы играли в музыкальной группе? — голос прозвучал хрипло и удивлённо, и Ландо сам не ожидал, что его зацепит именно это — не предложение, не надежда, а эта случайная деталь из прошлого мужчины, которая вдруг сделала его живым, настоящим, не просто учителем, а кем-то, у кого была своя история. Оскар моргнул. Из всего, что он сказал — про технику, про три недели, про «ты и я» — Норрис зацепился именно за это. За старую, почти забытую деталь, которую он обычно не афишировал, и внутри мужчины шевельнулось что-то похожее на удивление: этот парень вечно выцеплял то, что другие пропускали мимо ушей, и сейчас он снова сделал это, вытащив из тени прошлое, которое Оскар уже привык считать неважным. Он выдохнул — длинно, почти обречённо — и отступил на полшага назад, снова прислоняясь к подоконнику. На лицо вернулась привычная тень, но теперь она была другой: не хмурой, скорее ностальгической, и Ландо заметил, как мужчина на мгновение прикрыл глаза, будто возвращаясь куда-то далеко, в другое время. — Играл, — сказал он коротко, а потом, поняв, что этого недостаточно, добавил: — The Silent Fade. Название дерьмовое, знаю. Мы были молодыми и думали, что это звучит загадочно. Играли что-то среднее между пост-панком и гранжем. Выпустили один EP. Почти пробились на лейбл. А потом разосрались из-за творческих разногласий. Классика. Он замолчал, глядя в окно. Дождь снова начал накрапывать — мелкий, противный, форкский, и внутри мужчины шевельнулось то самое чувство, которое он привык глушить сигаретами и работой: он знал, что не должен был этого говорить, не должен был открывать эту старую, заросшую пылью дверь, потому что за ней было слишком много всего, что он хотел забыть. Но он сказал — и теперь стоял, чувствуя, как слова повисли в воздухе, тяжёлые и слишком личные, и от этого внутри разливалась глухая, почти обречённая тяжесть, потому что он не был уверен, что это вообще следовало произносить вслух. Однако где-то глубоко, под слоями усталости и сомнений, он понимал: именно это могло стать ключом — не техника, не обещания, а эта голая, незащищённая правда о том, кем он был когда-то и кем стал теперь, потому что Норрис не реагировал на правильные слова, он чувствовал честность, и Оскар, сам того не желая, только что предложил ему самую честную вещь, которая у него была — своё прошлое. — Это наши сэмплы ты использовал в Echo. Старый трек, который я написал, когда мне было двадцать три. Ты тогда в машине сказал, что текст слишком эмоциональный, и автор хотел сказать не то, но не решился. И был прав. Абсолютно прав. Он повернул голову к парню, и в его карих глазах читалось что-то странное — смесь уязвимости и вызова; Ландо почувствовал, как внутри всё оборвалось, когда он понял, о чём говорит мужчина, и слова застряли в горле, потому что он вдруг осознал, что его трек, его случайная находка, была не просто чужой музыкой, а частью жизни этого человека. И это дорогого стоило. Слишком честно. Слишком откровенно. — Так что да, Норрис. Я играл. А теперь учу. И сейчас я пытаюсь понять, хочешь ли ты играть вместе со мной. Не на сцене. За пультом. Три недели тренировок, и потом фестиваль. Ну так что? С каждым новым словом, сказанным так, словно заставляют, Ландо начинал дышать чаще и тише, как будто медленно подбирался к чему-то очень важному — сердце колотилось где-то в горле, а пальцы на лямке рюкзака сжимались и разжимались сами собой, не слушаясь. Мистер Пиастри сказал, что играл в группе, что тот трек, что попался Ландо в рекомендациях, принадлежал ему, подтвердил, что слова были слишком эмоциональные — без прикрас, вот так в открытую, словно обнажил душу, и это заставило Ландо чувствовать себя особенным. А ещё он почувствовал то, что пока ещё не было его по праву, но уже захотел этого — чтобы мужчина научил его всему, что знает, чтобы этот человек, который только что открылся перед ним, стал его наставником, его проводником в тот мир, куда Ландо всегда боялся войти. На этот раз Ландо не стал медлить, как будто знал, что снова последует предложение, и ответил сразу же, как мистер Пиастри закончил, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал: — Я согласен. Оскар выдохнул — и только сейчас понял, что всё это время, пока Норрис молчал, он не дышал. Буквально. Воздух застрял где-то между рёбер, как заевшая нота, и вышел только сейчас — с коротким, почти беззвучным смешком, и внутри него разлилось что-то лёгкое, давно забытое, от чего он сам удивился собственной реакции. — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно мягко — без привычной хрипотцы, без менторской интонации. Просто «хорошо», как будто он и правда рад, и Ландо заметил этот непривычный оттенок в голосе, и внутри от этого стало чуть теплее, хотя он всё ещё не до конца верил, что это происходит на самом деле. Он снова снял очки, протёр их о рубашку — на этот раз медленнее, почти задумчиво — и водрузил обратно, и Ландо поймал себя на том, что наблюдает за этим жестом с каким-то новым, почти нежным вниманием.. — Тогда с завтрашнего дня. Здесь, в студии. После уроков. Я составлю тебе график занятий, но предупреждаю сразу: будет сложно. Я не делаю скидок на возраст и не хвалю за старание. Только за результат. Если ты облажаешься — я скажу тебе об этом прямо. Без «молодец, попробуй ещё раз». Идёт? Он протянул Ландо руку — не как учитель ученику, а как один музыкант другому; ладонь была сухой, тёплой, с мозолями от струн на подушечках пальцев, и Ландо почувствовал, как от этого простого жеста внутри разлилась волна дрожи, потому что он вдруг осознал, что это не просто рукопожатие — это начало чего-то нового, чего он никогда раньше не позволял себе, и от этого становилось одновременно страшно и до головокружения правильно. — И ещё кое-что, Норрис. То, что ты услышал сегодня — про группу, про трек, — он чуть понизил голос, и в этом понижении послышалась та самая уязвимость, которую Оскар редко кому позволял видеть. — Это не для всех. Я не рассказываю ученикам про Silent Fade. Это… личное. Ты понял? — Не то чтобы у меня много знакомых, кому я мог бы это рассказать, — от нервов вырвалось у Ландо, но стоило ему поймать укоризненный взгляд мужчины; он виновато улыбнулся, чувствуя, как щёки начинают гореть, и поспешно добавил: — Понял. Идет. Он ответил на все два предложения и пожал руку: в тот момент, как их ладони соприкоснулись, по телу прошелся разряд тока — ладонь мистера Пиастри была холодной, но это прикосновение обожгло, и сердце снова ухнуло, как до этого при взглядах. Снова. Снова, снова и снова. Ландо не мог понять, почему он вдруг так волнуется, почему раньше не замечал в себе этой реакции, но сейчас ничего со своим телом поделать не мог, и чуть сильнее сжал руку, будто пытаясь удержать этот момент, не дать ему исчезнуть. Оскар почувствовал, как пальцы парня сжались крепче — чуть заметно, но достаточно, чтобы жест не прошёл мимо. Он не отдёрнул руку, не разорвал контакт поспешно, как сделал бы с любым другим учеником; вместо этого задержал пожатие на секунду дольше, чем требовали приличия, и внутри мужчины шевельнулось что-то тревожное и тёплое одновременно, от чего он мысленно выругался. Только потом отпустил, и Ландо показалось, что в этом движении было что-то большее, чем просто вежливость. — Вот и договорились, — сказал мужчина, отступая на шаг и возвращая руки в карманы; голос снова стал ровным, деловым — почти, но в нём проскользнула та едва уловимая нотка, которую Ландо уже начал узнавать. — Завтра в четыре. Не опаздывай. Я ненавижу, когда опаздывают. Он отвернулся к окну — якобы проверить, не закончился ли дождь, но на самом деле просто чтобы не смотреть на Норриса. Ему нужно было перевести дух. Теплая ладонь парня всё ещё ощущалась на его коже, и это было… странно. Непривычно. Давно он не чувствовал ничего подобного от простого рукопожатия, и от этого осознания внутри разлилась глухая тревога, которую он тут же попытался задавить. — И да, Норрис, — добавил он, не оборачиваясь. — Возьми зонт. Я сегодня не подвожу. Мне в другую сторону. Это была ложь. Ему было по пути. Но он чувствовал — если они снова окажутся вдвоём в тесном салоне, под шум дождя и с этим странным электричеством между ними, он может сказать или сделать что-то, о чём потом пожалеет. А Оскар Пиастри не привык жалеть о своих действиях. Лучше вообще не давать себе повода. — Я не опоздаю, — ответил Ландо с лёгкой улыбкой на губах, которая появилась сама собой, стоило ему осознать, что именно сказал мужчина — он хотел его подвезти, как будто это давно устоявшаяся привычка, хотя об этом они даже не договаривались, и от этого внутри стало тепло и немного глупо. — До свидания. Он вышел из студии со странным чувством удовлетворения за сегодняшний день, и улыбка с его лица не сходила до самой остановки. Ландо не стал брать зонт — ему хотелось остыть, остудить этот странный жар, который разливался в груди, — и дошло до него только в самый последний момент: он выглядел как идиот, как чертов ребенок, который радуется новой игрушке. Поэтому парень поспешил нахмуриться, пряча глупую улыбку в воротник толстовки, хотя внутри всё ещё трепетало от только что произошедшего. Натянув наушники, он снова включил трек The Silent Fade, чтобы на этот раз прослушать его с осознанием, что голос человека на припеве, скрытый за основным вокалистом, больше не просто так кажется смутно знакомым — теперь Ландо знал, кому он принадлежал, и от этого знания музыка зазвучала иначе, глубже, почти лично. Оскар остался в студии один. Он постоял у окна ещё пару минут, глядя, как удаляющаяся фигура в чёрной толстовке мелькает между лужами, а потом скрывается за поворотом. Без зонта. Конечно. Он выдохнул, чувствуя, как внутри разливается что-то тягучее и тревожное, и от этой тревоги стало немного легче, потому что он знал, что делает всё правильно — держит дистанцию. — Идиот, — пробормотал он вслух, но было совершенно непонятно, кого именно он имеет в виду — Норриса или себя самого. Он закурил очередную сигарету — шестую за день, лёгкие когда-нибудь ему этого не простят — и сел в кресло у пульта, в то самое, где сорок минут назад сидел Ландо. На мониторе всё ещё горел проект с пересобранным треком. Оскар нажал Play. Музыка заполнила студию — громкая, дерзкая, совершенно не похожая на то, с чего они начинали утром. Он слушал с закрытыми глазами, и перед внутренним взором вставало лицо Норриса — то, как он нервно облизывал губы, как прятал глаза, как сжимал его руку чуть крепче, чем нужно. — Блядь, — выдохнул Оскар в пустоту. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что с ним происходит. И достаточно умным, чтобы понимать — это ничем хорошим не кончится. Ему тридцать восемь. Ландо — семнадцать. Они учитель и ученик. И даже если задвинуть все эти формальности, есть ещё кое-что: Ландо только начинает свой путь в музыке. А Оскар свой уже давно прошёл. Или думал, что прошёл. Он остановил трек на середине припева и уставился в тёмный экран монитора. В отражении на него смотрел уставший мужик в съехавших очках и с пеплом на рубашке. — Ты не будешь ни хрена усложнять, — сказал он своему отражению. — Ты будешь его учить. Только учить. Потому что он талантлив. Потому что клуб нужно спасать. Потому что фестиваль через три недели. Отражение ничего не ответило. Только смотрело с той же усталой, всё понимающей иронией, и Оскар знал, что оно, как всегда, было право.