Уроки самопожертвования

A sem ti povedal kdaj, kako lepo dišiš mi

Kako žariš, ko pred spanjem govoriš mi

Da boš naredila vse, da ne pozabim te

In da bom jutri spet, zraven tebe zbudil se

Joker Out — «A sem ti povedal»

***

Жизнь, на самом деле, удивительная штука. Самая волшебная вещь, самая прекрасная, которая вообще только может быть на белом свете. Возможность любить, творить, создавать что-то своё, другое, давать начало такой же новой жизни — ну чем тебе не настоящее волшебство? Некоторые наивно утверждают, что мир вокруг состоит исключительно лишь из чёрных и белых полос, которые поочерёдно сменяют друг друга и так вечно по кругу: за хорошим обязательно следует плохое, а за плохим — всегда только хорошее, пока тебе самому не надоест этот пресловутый танец. Или же пока судьба нагло не распорядится всё решить без твоего участия — тоже довольно-таки распространённая штука. «Как карта ляжет, как выпадут фишки», так ведь поётся в песне? Нет? Ну вот, теперь этот дурацкий вопрос будет мучить его до самого вечера. В любом случае Арсений привык думать совершенно по-другому. Возможно, тут сыграло количество заработанного им опыта, долгота прожитых лет и сотни миллионов людей, с которыми пришлось когда-либо близко и не очень пообщаться. А, может, он таким был всегда, просто не помнит — не каждому дано отпраздновать свой девятьсот двадцать четвёртый день рождения, пускай и от рождения в том празднике осталось лишь одно красивое название. Жизнь намного ярче, чем многие ошибочно считают. Конечно, она состоит и из пресловутых белых, и из чёрных полос, но помимо них есть ещё безграничное множество самых разных оттенков: красных, жёлтых, зелёных, голубых, оранжевых. Они смешиваются вместе, переплетаются друг с другом в красочных узорах, рождают тут же новые. Не зря же художники без устали елозят своими кистями в поисках тех самых необходимых им цветов, дают каждому какое-то заковыристое название. Вот, например, «дыхание слона». Достаточно загадочно и необычно. А ведь, казалось бы, обычный среднестатистический оттенок слоновьей кости, зато звучит как! «Дыхание слона»! «Лягушку в обмороке» и «гусиный помёт» в счёт брать мы, конечно же, не будем, пускай для начала там кто-то поработает над их названиями, а там уже поговорим.  Поэтому во всех подобных спорах Арсений всегда голосует «против» — против чёрно-белости. Сейчас, между прочим, его жизнь скорее передаёт какие-то сине-голубые настроения — цвета стремительно зарождающейся меланхолии. Или же раздражения. Да, тут определённо не хватает ярко-красных вспышек. Они-то точно идеально описали бы всю складывающуюся вокруг ситуацию. «М-да, вроде бы и ничего страшного, хотя, казалось бы, нихуя себе», — угрюмо проносится в голове, когда взгляд цепляется за бесконечно длинную очередь перед дверями полюбившейся кофейни. С одной стороны в этом недоразумении виноват, по сути, он же сам. Какой здоровый и адекватный человек — ха! — собственноручно выберет что-то в непосредственной близости от сразу четырёх огромных ВУЗов? Экономисты, строители, архитекторы и куча прочих разношерстных от них производных вечно шныряют вокруг тут и там, шумят, галдят без устали и нагло занимают все свободные места, особенно если речь идёт о времени между девятью утра и пятнадцатью часами дня. К слову, стрелка указывает сейчас ровно на двенадцать.  С другой же стороны виноват во всём очевидно один только Антон — нечего было работу выбирать себе в таком насыщенном районе. Ещё и заманил коварно как-то выпить кофе, поесть свежих булочек с корицей, «ну давай, Арс, ну ты не представляешь даже, как здесь круто!». Теперь Арсений всё прекрасно представляет — и страдает. Сильно. Под августовским палящим солнцем, в окружении десятков незатыкающихся ртов. Чужие телефоны и планшеты отбрасывают неприятно слепящие блики, от которых не спасают даже натянутые на нос чёрные очки, а от разговоров натурально вянут уши. Будь у Арсения магия внушения или чего похлеще, он точно с радостью бы ею воспользовался. Но, к сожалению, верх его способностей — это провожать души в мир иной, что в данной ситуации мало чем ему поможет: за подобные «переработки графика» по голове никто не погладит и премию в конце месяца никак не выпишет. Всё-таки баланс соблюдать нужно, а нарушать этот баланс из-за нехватки кофе в организме достаточной причиной вовсе не считается. Впрочем, долго скучать ему не позволяют. —  Я смотрю, развлекаешься ты прям на полную. Арсений не вздрагивает, лишь слабо ведёт бровью — постороннее присутствие почувствовал ещё до того, как были сказаны слова. — Судя по всему, ты решил невзначай присоединиться. — Арсений бросает краткий взгляд на стоящего рядом Диму и едва слышно хмыкает: чернее чёрного солнцезащитные очки, длинная серьга в ухе, которой ещё с неделю назад точно не было, татуировки на руках и шее — да он и без пресловутой косы за спиной больше напоминает самого настоящего Вестника Смерти, чем когда-либо Арсений. Может, оттого и машину сумел себе новую купить? Надбавка за поддержание общепризнанного стиля. — Что делаешь здесь? — То есть я не могу просто так повидаться с другом? Без какой-либо на то причины. — Можешь, конечно, но у твоего друга сегодня заслуженный выходной, планы на день и желание провести время с любимым человеком, так что лети мутным облачком отсюда и не возвращайся. — Для пущего эффекта Арсений даже складывает пальцы лодочкой и красноречиво дёргает рукой. — Фу, кыш. Проваливай. Дима же на подобные его выбрыки лишь флегматично вздыхает. — Арсюш, у таких, как мы с тобой, выходных никогда не бывает. Тут, конечно, присутствует драматическое преувеличение. Выходные у них есть — у посланников Смерти тоже должно быть время на самих себя, иначе весь стимул к работе сразу пропадает, а заодно и баланс может пострадать — да-да, всё ещё тот самый. К тому же не зря же Леди открыла для себя целый отдел: даже с её могуществом следить за всеми во вселенной достаточно проблематично и, чего уж там скрывать, довольно утомительно. А вот свободных душ в Этерналисе хоть лопатой греби, хоть попой жуй — меньше их от этого всё равно не станет. Далеко не все, перешагнув черту, спешат поскорее вернуться обратно, переродиться, попытаться построить свои жизни заново, исправить ошибки тёмного прошлого и стать на путь истинный. Некоторые, например, вообще настолько разочаровались, что готовы заключить контракт с самой Смертью — в буквальном смысле. А некоторые просто не привыкли без дела долго сидеть на месте. В любом случае исход для них всегда один — вечная работа. «Какой кошмар», — подумает кто-то, это услышав, и схватится за сердце. «Кайф, весь мир так можно посмотреть, дайте десять», — ответит им Арсений, тут же растворяясь в клубах дыма. То, что весь мир Арсения сейчас сосредоточен исключительно в Москве, — это лишь забавное стечение обстоятельств, но никак не более.  — Хочешь сказать, ты сейчас здесь по работе? Неужели мои молитвы были услышаны, и кто-то из этих недотёп вот-вот откинется? — Арсений снова пробегает глазами по количеству студентов вокруг. — Ура! Хоть так очередь сдвинется с мёртвой точки. — И довольно улыбается собственному каламбуру. — Спешу тебя расстроить, но нет, — задорно усмехается Позов. — С этими всё чисто: скучная учёба, среднестатистическая работа, семья, дети с пару штук, а потом уже знакомство с нами. Ну, или с кем-то из нас, неважно. Так что стоять тебе ещё тут долго. — Жаль, очень жаль. А я ведь уже понадеялся. — Твоя нескрываемая неприязнь к современному поколению меня поражает. Скажи, тебя так обижает то, что ты не понимаешь их мемы? — Моя неприязнь к современному поколению не сравнится с моей же неприязнью к очередям и лишнему шуму, — возражает Арсений и слабо кривит губы. — Вот о чём они там разговаривают? О каких-то крокодилах-бомбардилах. Что в этом забавного? Сплошные тралала и гогот, никакой же логики и смысла. И это — наше будущее? Дима мягко смеётся, параллельно с этим доставая из кармана сигареты — Арсений кривится ещё сильнее. — Звучишь прямо, как старый, дряхлый дед. Песок не сыпется ещё? Или не проверял? — Уж кто бы говорил. И вообще, мне уже девятьсот двадцать четыре года, если ты вдруг забыл... — Такое не забудешь! — ...я и разное повидал в жизни. Поверь мне, это — ещё не самое отстойное. — Противный искусственный голос смешивается вместе с не менее противным запахом крепкого табака. — Но очень близко. Очень. — О! Гляди-гляди. — Дима указывает пальцем куда-то вниз, Арсению под ноги, но что конкретно он имеет в виду так и остаётся загадкой. — Песок лежит — это, Арсюш, с тебя насыпалось. Говорю же: проверять надо, проверять. Арсений насмешливо закатывает глаза и фыркает. — Время идёт, а шутки всё такие же. — Это называется «классика жанра», — услужливо подсказывает Позов, от души затягиваясь. — Ты поэтому с Антоном замутил? Замолаживаться к нему ходишь?  — А что, завидуешь, что не к тебе? Или сам присоединиться хочешь? Учти: третий — всегда лишний. — Нет-нет, что ты, что ты. Просто боюсь, что однажды ты перестанешь вести себя, как древнее ископаемое, и я больше не смогу тебя нигде найти. — Так, плюсы ты перечислил, а минусы будут? — Минусы ты и без меня отыщешь, не волнуйся так. — Переживаешь? Смотри, чтобы брови опять не высыпались. — Во-первых, я никогда не был без бровей, у меня они просто чересчур светлые. А во-вторых, если и переживаю, то исключительно только за смертных рядом. Тебя же если выдрочить, то ты тут апокалипсис устроишь. А убирать потом всё мне. — Не устрою, — вздыхает Арсений как-то обречённо. — Уволить не уволят, а апокалипсис точно устроят, но уже мне. Не хочу сидеть с бумажками два века, как Бебур. Я ж сдохну. — Ещё раз? — И крышей поеду. — Куда уж больше. — Нет предела совершенству. Дима смиряет Арсения каким-то до жути красноречивым взглядом, с которым сам Арсений уже приготовился ещё пуще язвить, но, постояв так примерно с секунд пять, Дима попросту качает головой и выпускает в небо круги дыма. — И как тебя такого только Антон из раза в раз выдерживает? — С чувством и расстановкой. — И что, не надоело до сих пор? За столько-то времени. — Ни капли. — Счастливые люди. Ну, — тут же исправляется, — почти. Арсений не может не согласиться. Знакомство с Антоном стало приятной неожиданностью. Арсений давно свыкся с мыслью, что снова смертным ему больше никогда не стать — полностью его выбор, о котором он ни капли не жалеет, а, скорее, принимает просто как обычный факт. «Небо голубое, трава зелёная, я же навсегда прислужник Леди Смерти» — чётко и ясно, без лишних приукрашиваний. К тому же даже при жизни друзей Арсений себе находил с трудом, не говоря уже сейчас: общих интересов крайне мало, характерами тоже редко сходятся, ещё и приоритеты шибко разные. Так что с какой стороны ни посмотри — кругом одни проблемы и неудобные нюансы. Поэтому и близкое общение с кем-либо на земле для него не имело никакого сакрального смысла. Стоило лишь выпасть свободной минутке, как Арсений тут же спешил куда глаза глядят и куда сердце особенно тянет: бывало в театр заглянет в качестве зрителя, бывало и самостоятельно задержится с какой-нибудь труппой для пары-тройки выступлений, а после рванёт в бар, в тир, проскачет десятки километров верхом на лошади, разведёт на деньги очередных надутых самомнением вельмож, мельком взглянет на новоизбранную королеву и согласится выпить с ней на брудершафт — список можно продолжать до самой бесконечности и даже так не хватит описать всего, что посчастливилось увидеть и испробовать Арсению за всё прожитое время. Если же настроение выпадало чересчур шаловливым, он мог и запросто заговорить с какой-то милой дамой или славным юношей, пофлиртовать, отвесить горстку комплиментов, чтобы после оказаться с кем-нибудь из них в постели, жадно подставляясь под прикосновения. А стоило их вечеру закончиться, как Арсений тут же растворялся в мутной дымке, даже не соизволив попрощаться и не запомнив имени. С Антоном всё должно было быть абсолютно точно так же. И было — до поры до времени. А потом внезапно поменялось — Арсений и сам не обратил внимания, в какой момент их единственная встреча вдруг превратилась во вторую, затем в третью, а потом и в четвёртую, и в пятую, и так и продолжается до сих пор. Не заметил, как простая похоть сменилась настоящим притяжением, как после ласк Арсений больше не спешил сбегать, а сидел рядом и слушал чужой смех и голос. Не скажет, когда поцелуи перестали быть исключительно голодными и страстными, и стали отдавать откровенной нежностью и теплотой дома. Антон хитро пробрался в самое сердце и плотно засел там, сделавшись единственным хозяином. Теперь следит внимательно за всем, уборкой занимается, бытом, тщательно ухаживает за тем, чтобы нигде не проскочило и намёка на какую-то непрошеную пылинку.  А Арсений ему всё это без вопросов позволяет. Позволяет, радуется и выгонять его оттуда никогда не собирается. — Ну и тухляк же тут, конечно. — Дима бросает докуренную сигарету на асфальт и активно елозит по ней носком ботинка. — Стоять ещё долго? Арсений неопределённо пожимает плечами. — Я предлагал тебе уменьшить очередь, но ты же у нас правильный, ты же не станешь этого делать. — Не провоцируй. — Поверь мне: я ещё даже не начинал. Просто по-прежнему пытаюсь понять, во-первых, когда же я уже, наконец, куплю этот сраный кофе и пойду увидеться с Антоном, а во-вторых, что делаешь здесь именно ты. Что, с поездкой в Китай не сложилось? — Почему же? Всё прошло замечательно: туристический автобус перевернулся прямо на главной дороге, здание обрушилось из-за внезапного пожара, снова несколько десятков человечков, недовольных своей жизнью и решивших сократить её как можно поскорее. Ну, и так по мелочи туда-сюда. В общем и целом где-то около тысячи получилось. — Неплохо, неплохо. Дима гордо вскидывает голову. — По графику уложился быстрее обычного, так что я даже сумел пару часиков по Пекину пошариться. И тут я сейчас, как уже говорил, тоже по работе — пятёрку пенсионеров прихватил, провёл, только думаю уходить, так тебя увидел и решил компанию составить, развеселить. А то стоишь такой весь мрачный и печальный, ещё и смертные вокруг, аж жалко стало — такая красота неземная под солнцем жарится и пропадает просто так. Сердечко так и подскакивает. — Не трать свои флюиды зря, Димон, — я давно уже как занят, — фыркает Арсений, заправляя выбившиеся пряди. С Позом они знакомы уже столько веков, что сходу даже и не сосчитать, так что подобные двусмысленные разговоры для них более, чем привычны. Антону, правда, поначалу слышать это было странно, ревновал, бесился постоянно, зато теперь сам же каждый раз с них и смеётся. — Где ж ты раньше-то был? — Искал выход из твоих бездонных глаз. — Лучше бы не находил. — Фу, как грубо. И не стыдно ведь. А это всё, между прочим, виной твои стояния среди смертных — сразу становишься таким же унылым, как и все они. — И этот человек что-то там говорил мне про мою неприязнь, уж чья бы корова мычала. К тому же не все смертные унылые. — Перед глазами вмиг проносятся мягкие кудряшки и крохотная родинка на самом кончике носа. Даже на секунду кажется, что рядом слышится чужой заливистый смех, но это точно уже галлюцинации — Антон сейчас в офисе. — И вообще не обсуждай смертных при смертных — это некрасиво. — Арсений переводит взгляд на стоящую неподалёку группу из студентов. — Хотя они всё равно заняты своими тралалело-капучино. — Там запросы новые пришли. — Голос у Димы становится чуточку серьёзнее, но не настолько, чтобы Арсений вдруг заволновался и сорвался с места. Всего лишь смотрит с лёгким интересом. — Очередная авария на трассе по вине бухого водителя, в больницах пара человечков тоже вскоре отправляется в соответствующий путь. В общем, стандартная рутинная работка, но, если нужно, я могу и сам справиться, чтобы лишний раз не отвлекать тебя от твоего благоверного. — С чего это такая щедрость? — Настроение хорошее. Арсений улыбается уголками губ. — Спасибо, Поз. — Спасибо в карман не положишь. Вот купишь мне кофе, тогда и договоримся. — Хочешь сказать, что кофе ты в карман положить сможешь? — Не придирайся к словам друга, почти безвозмездно спасающего тебя от нескольких часов работы. — Понял-принял. Очередь постепенно двигается вперёд, что просто не может не радовать — чем раньше она закончится, тем раньше Арсений уже сможет упорхнуть к Антону и выдернуть его, наконец-таки, на его заслуженный обед. Опять ведь заработался небось. Да и контейнер утром в холодильнике оставил, зря только собирал тот с вечера. Видимо, его хмурые мысли слишком отчётливо отражаются на лице, потому что Дима тут же спрашивает: — Что там Шаст? Снова в лучшего работника месяца играет? Арсений в ответ лишь угрюмо кивает, супя брови. — Ага. Говорит, ему какой-то новый срочный проект поручили, нет времени даже банально в туалет сходить. Домой тоже весь выжатый приходит: разулся, принял душ и сразу отключается. — Ты ему пиздюлей выписал уже за это? — Когда? Времени же нет. Вон, полчаса назад отписался, что они закончили какой-то очередной созвон с заказчиком, и теперь тот хочет увидеть все обговоренные изменения под конец дня. — Разве это реально? — Нет, конечно! — Арсений так активно всплескивает руками, что чуть не задевает кого-то сбоку. — Но Антон же упрямый! И до жути ответственный. Правда, только когда речь идёт о ком-то другом, а не о себе любимом. Вон, — он вновь машет рукой, но теперь спокойнее и не в сердцах, а просто чтобы указать в сторону кофейни, — сейчас поесть ему возьму и пойду специально отвлекать от работы. В полностью законное, между прочим, время! Дима удручённо покачивает головой и вздыхает. — М-да уж. Вот поэтому я никогда и не перерождался — с лихвой хватило жизни при царе. Хотя, если так подумать, не сильно-то современная система и отличается: что тогда было рабство, что сейчас, только под другим названием. Кстати, ты слышал, что в Германии хотят увеличить рабочие часы? Мне вот только-только рассказали, слушок такой прошёл недавно.  — Полный беспредел, — бормочет Арсений и следом обращается уже не к Позу: — Здравствуйте, мне два кофе, один горячий шоколад и что у вас сегодня из готового?.. Ага, да-да, давайте ещё этот сэндвич с курицей. Там же нет риса, правильно?.. Ага, спасибо. — А выходные что? Ещё всё в силе? — Дима принимает свой стаканчик и мерно помешивает содержимое деревянной палочкой, после чего делает крохотный глоток — горячо же. — Или все планы пошли по пизде? Мы с вами на пикник ещё идём, или всё отменяется? — Да вроде пока что в силе всё. — Арсений расплачивается, и они вместе сворачивают в сторону, направляясь уже к офису Антона. Горячий сэндвич так маняще пахнет на всю улицу, что Арсений даже на секунду подумывает втиснуться вне очереди и заказать ещё один. — А если вдруг Антон начнёт опять всё переносить из-за работы, то я ему пиздюлей пропишу и скажу, что так и было. Я уже не помню, когда последний раз мы просыпались вместе! Или ложились спать. Или фильм смотрели! — Пауза. — Ладно, всё не настолько плохо, но он и правда себя совсем не щадит. Хотя уже намного лучше, чем было раньше — теперь-то хотя бы почти не забывает завтракать и не приносит ноутбук с работы, чтобы поделать что-то на дому. Как по мне, прогресс на лицо. Но определённо есть к чему стремиться. — М-да, — Дима вновь вздыхает и снова делает глоток из своего стаканчика — на этот раз более уверенный. — А ведь он всегда таким был. И будет, кстати, тоже. К сожалению, поспорить с этим Арсений никак не может. — Всегда. Но я всё равно его люблю, пускай и хочется порой хорошенько стукнуть за эту его придурошную привычку вечно трудоголить. — Как говорится, скажи спасибо, что живёте не в Японии — там даже ночуют на работе вместо дома. — Ну да. Мелочь, а приятно. Огромное офисное здание постепенно начинает вырисовываться. Вычищенные до блеска окна отдают голубоватым отливом и пускают резвых зайчиков в глаза, от которых никак не укрыться. Где-то там, на восемнадцатом этаже, сидит Антон за компьютерным экраном, полностью погружённый в свою работу, и даже не подозревает, что перерыв на обед уже давным-давно начался и рассчитан он вовсе не только на одно начальство, а и на всю компанию. Но ничего, совсем скоро Арсений ему об этом с удовольствием напомнит. Снова. В который раз. У самого входа вальяжно расхаживает кто-то из охраны: его с головой выдают униформа с бейджиком на груди и рация, болтающаяся на поясе. Конечно, Арсений мог бы легко сыграть по правилам: представиться так, как полагается, дождаться, пока вызовут Антона и пока тот спустится на лифте вниз, чтобы через минуту вновь на нём же и подняться. Но это скучно и излишне долго. К тому же не воспользоваться собственными способностями было бы настоящим кощунством.  Магия приятно разливается по всему телу, обволакивая невидимой дымкой, вибрирует в самых кончиках пальцев. Арсений свободно идёт мимо, без затруднений проходит сквозь все стены, скользит незаметной тенью среди толпы людей прямиком к широкой лестнице — можно было бы воспользоваться лифтом, но ждать больше нет никаких сил и никакого терпения. Ещё и спорт для здоровья полезен, пускай Арсений на этот счёт уже и не переживает.    Коридоры все похожи друг на друга — собственно, как и в любом типичном офисе. То тут, то там слышатся какие-то разговоры и смех, доносится запах свежезаваренного растворимого кофе. Иногда пробегающие рядом люди врезаются в него, но ни Арсений, ни, тем более, они сами ничего так и не чувствуют — его магическое присутствие заметно только тем, кому пришла пора прощаться с жизнью и уходить на покой. Очевидно новых контрактов вокруг пока что не предвидится.     Опенспейс Антона встречает Арсения почти кромешной тишиной — до слуха долетают лишь приглушенные щелчки клавиатуры и такое же клацанье мыши. Любимые зелёные глаза шустро бегают по строкам на экране, губы беззвучно шевелятся, проговаривая текст, а брови слабо хмурятся, явно категорически не соглашаясь с прочитанным — пальцы застывают в воздухе в попытке подобрать нужные слова. Волосы слегка взъерошены, спина опять сутулая. А у самого края стола стоят аж целых три немытых чашки. И даже так Антон кажется ему безумно красивым, таким увлечённым и горящим какой-то своей идеей. Он Арсения совсем не видит — по-прежнему мешает магия, — но сам Арсений позволяет себе всего пару секунд его поразглядывать, совсем не сдерживая тепла, мгновенно рвущегося из груди наружу, и той мягкой улыбки, которая тут же выдаёт все его чувства до последней капли.  А когда бороться с желанием дотронуться становится невыносимо, Арсений скрывается за первым попавшимся ограждением и стучится к Антону уже полностью осязаемым. Ожидаемо, Антон аж подрыгивает. — Прости. — Арсений строит провинившееся выражение лица и подходит ближе. — Не хотел пугать. — Арс! — Несмотря на всё ещё лежащую поверх сердца руку, Антон весь вмиг загорается, словно самая настоящая лампочка. И никакая усталость вовсе не помеха. — Что ты тут делаешь? — Как это что? Тебя пришёл увидеть. — Пальцы тянутся ласково погладить волосы, позволяя отросшим кудряшкам непослушно подпрыгнуть и обернуться вокруг себя, а губы радостно касаются чужих в долгожданном поцелуе. — А что? Хочешь сказать, нельзя? Антон смеётся. — Почему же? Можно, конечно. Просто не ожидал тебя здесь увидеть, вот и всё. Кстати, а как ты вахту прошёл? Там же Макар сегодня, у него глаз-алмаз и желания доебаться полные штаны. — Да? Ну, значит, мне чрезвычайно повезло, — уклончиво отвечает Арсений, но Антону и того вполне достаточно и больше он ничего не спрашивает, лишь обхватывает талию своими ладонями и мнёт бока поверх футболки. Арсению такое только на руку: мало того, что его всего ласкают и целуют, и сам он вдоволь наслаждается абсолютно тем же, так ещё и нечего Антона по пустякам грузить. Вполне хватает того, что тот себя не щадит и работает так, будто планирует заработать все деньги мира в крайне сжатые сроки. Если он ещё и нервничать начнёт из-за того, что его парень — вестник самой Смерти, Арсений себя попросту не простит. — Я тебе обед принёс. Ты же балбес, свой-то в холодильнике оставил. Нотации в планы совсем не входили, однако в голосе всё же проскальзывают осуждающие нотки, отчего Антон жалобно сводит брови на переносице. — Забыл, да. Прости. — Ты бы лучше перед собой извинился. — Зачем? Я на себя не обижаюсь. — Зря. Давно пора бы уже начать. — Арсений аккуратно убирает разбросанные по всему столу бумаги и ставит на освободившееся место свои покупки. Судя по тому, как молниеносно нападает на еду Антон, с выбором сэндвича Арсений всё-таки не прогадал. — И вообще давай собирайся. Я тебя похищаю. Антон мычит что-то очень нечленораздельное и активнее жуёт. — Это что ещё такое? Похищаешь? Куда? — На громкое сёрбанье горячего шоколада, который уже вовсе никакой не горячий, а в лучшем случае просто тёплый, Арсений даже не морщится — привык. — Ой, какой сладкий, кайф. Спасибо. — Пожалуйста. И что ещё за почемучки? Ты время видел вообще? У тебя сейчас законный перерыв, а ты сидишь один здесь в позе полугнилой креветки, голодный, холодный, неглаженный и мною незатроганный. Так не пойдёт, мне категорически не нравится. — Это да, но... — Никакие «но» не принимаются. — Там чуть-чуть осталось. — Знаю я твои эти «чуть-чуть». Лучше бы такие «чуть-чуть» в спальне оставлял, а не на работе ими понтовался. — Эй! Несмотря на всё то же противоречие во взгляде, Антон всё равно поддаётся и встаёт. — Арс, ну правда, мне там ещё закончить кое-что надо... — Потом, — спешно перебивает его оправдательную речь Арсений. — Всё потом. У тебя перерыв. Поверь мне, ничего за час плохого не случится, а ты отдохнуть успеешь и поесть нормально. — Но остальные... — Остальные меня не волнуют. Меня волнуешь только ты и то, что ты жертвуешь собой ради какого-то там проекта. Я такого не позволю. И точка. — Арсений вздыхает и ласково проводит по его по щеке. — Давай, Антош. Пошли. Клянусь, что верну тебя до того, как часы пробьют тринадцать. — А офис — превратится в тыкву? — Ага, а Стас — обратно в крысу. Хотя, как по мне, то он уже не шибко... — Ну, Арс. — Молчу, молчу. Антон несколько замучено прыгает глазами от монитора и раскинутых бумаг к Арсению, но вскоре, наконец, сдаётся. — Ты прав. — Делает очередной укус, тут же запивая тот горячим шоколадом, и спокойно позволяет вмиг повеселевшему Арсению за локоть мягко потянуть себя на выход. — Я и правда заслужил перерыв. — Вот именно. А теперь пошли гулять — будем тебя выгуливать. — Выгуливать? Как собачку, что ли? — озорно фыркает. — И где же мой поводок? — Ну, ты же у меня хороший мальчик и сбегать никуда не собираешься. Или всё же собираешься? Антон нажимает на кнопку вызова лифта и, пока тот неспеша спускается с этажа выше, притягивает Арсения к себе за талию. — Куда я денусь? Ты же меня кормишь и лелеешь, — шепчет низко и наклоняется несколько раз коротко поцеловать в уже улыбающиеся губы. — Могу даже на четвереньки стать, если захочешь. — И голос подать? — Если захочешь. — Главное не меть ничего, а то я тебя, конечно, люблю и всё такое, но убирать за собой сам будешь. — Гав-гав. В переводе с собачьего — это «крайняя степень возмущения». Рядом раздаётся слабый звон, и двери лифта открываются. — Идём, — смеясь, Арсений тянет его внутрь. — Гав-гав, блин. Команды «голос», кстати, не давалось. — Что, теперь накажешь? — М-м, если не станешь сегодня задерживаться на работе и сразу после шестнадцати поедешь домой, то вполне себе можем такое устроить. Я как раз новую портупею купил. А ещё кое-что поставил утром на зарядку. Кое-что продолговатое и умеющее вибрировать на трёх скоростях. Антон хитро щурит глаза. — Манипулятор. — Я бы сказал «прохаванный стратег». Парк возле офиса оказывается ещё популярнее той самой любимой кофейни: все лавки в ближайшей округе вновь заполонили одни сплошные подростки и студенты. Даже места для пары ворчащих бабулек не оставили — всё отобрали. Хорошо хоть, что фонтан успокаивающе журчит водой, а небольшая прогулка в тени широких крон деревьев Антону сейчас особенно полезна — насидеться до вечера он ещё успеет. Доев и допив свой обед, Антон увлечённо рассказывает о новом проекте, делится своими идеями и жалуется на какие-то правки от заказчика, что не имеют смысла в рамках обговоренного ранее ТЗ, показывает фотографии какого-то совсем крошечного котёнка с его предполагаемой молодой пушистой мамой, которых он встретил утром по дороге и из-за этого чуть ли не опоздал — слишком тщательно подбирал удачный кадр. Арсений же его слушает и с каждой минутой только пуще таит. Это же такой типичный Антон: искренне влюблённый в своё дело, в мир вокруг, во всё живое. С весёлыми морщинками в уголках глаз, с по-настоящему мальчишеской улыбкой, со спутавшейся шапкой из густых кудрей, которые с малейшим дуновением ветра так и норовят залезть туда, куда совсем не нужно. Весь мягкий, нежный и чертовски нужный.  И до безумия любимый.    Их первую встречу Арсений помнит досконально. Помнит, как над головой так же ослепительно светило солнце, как опаляло своими лучами тело прямо сквозь одежду, как воздух стоял настолько тяжёлый и горячий, что невозможно было лишний раз вдохнуть. Арсений в тот день был проездом в очередном крупном городе, искал себе каких-то развлечений на несколько часов. Антон же помогал своему близкому другу продать на площади собственно-выточенные из дерева фигурки, но торговля всё никак не шла, и люди проходили мимо, поэтому пришлось срочно подключать фантазию с харизмой, и чуть ли не разыгрывать на месте целое импровизационное представление, что Арсения в итоге и зацепило. — Как же потом смотреть на них и не вспоминать весь этот занятный театр? — спросил Арсений с добродушным смешком, остановившись недалеко от них. — Вот возьму я, к примеру, вон ту сову, которая только что летала и долго разглагольствовала о цветочных полях, и что дальше? Она мне дома никаких подобных секретов больше не нашепчет, будет сидеть и помалкивать. А я — сокрушаться и тяжко вздыхать. — Можете сами рассказать ей свои тайны. Поверьте, она просто отменный слушатель! — тут же подхватил Антон и указал на вышеупомянутую сову своей ладонью. — Попробуйте. Прошу, шепните ей что-нибудь на ухо, но только так, чтобы никто больше не услышал. — Не боитесь, что Ваша прекрасная сова возьмёт и улетит вместе со мной, не позволив мне даже рассчитаться? Антон пробежал по нему внимательным взглядом. — Уверяю, Вы не похожи на человека, который просто так сбегает с неоплаченными совами, поэтому давайте-давайте. Шепните ей свой маленький секретик. Арсений подносит фигурку к своему лицу и, смотря в глаза Антону, тихо произносит: — Mouais… je n’ai jamais eu de vrai petit bavardage avec des animaux imaginaires, mais bon, que ne ferait-on pas pour rigoler? — Что Вы ей сказали? — нахмурился Антон. — Вы что, подслушивали? — Нет, просто Вы очень громко шептали. — А я уже подумал, что Ваша сова выдала Вам мою великую тайну, хотел повозмущаться. — Вообще-то она может, если Вы её не купите. Птицы такие обидчивые, особенно когда им что-то по-секрету говорят и после пропадают восвояси. — Это угроза? — Обычное дружеское предупреждение. Или совет — называйте, как хотите. Сову Арсений всё-таки купил — не из-за шуточного шантажа, а просто потому, что та ему действительно понравилась. Как и понравился Антон. Ещё совсем не так, как нравится сейчас, до этих чувств им тогда было сильно далеко, но его манера разговора, лукавый взгляд и задорная улыбка заинтересовали сразу. Да настолько, что уходить оттуда никак не хотелось. — Если есть какие-то особенные пожелания, то мы и их можем исполнить. На заказ. — Антон вновь несколько игриво усмехнулся. — Совушке же нужна подружка, иначе совсем погрустнеет. — Я думал, ей вполне будет достаточно моей компании. — Само собой, но Вы же тоже не всегда будете рядом. Или же Вы собираетесь её везде таскать с собой? Тогда действительно, скучно ей не станет. Спустя время, когда они уже друг к другу прикипели и обменялись далеко не единственным на свете поцелуем, Антон и правда подарил ему ещё одну фигурку — рыжую лисичку с самым белоснежным хвостиком. Она стояла на трёх лапках, четвёртую же заинтересованно подняла в воздух, как и свой бесконечно чёрный носик, словно услышала что-то вдалеке и насторожилась, выжидая. А на вопрос, почему именно она, Антон признался, что та напомнила ему Арсения. — Ты так же фыркаешь смешливо, когда я тебе говорю комплименты. И ведёшь себя так же хитро, как самая настоящая лисица прямиком из детских сказок. И ласковый тоже. — Лисицы по природе хищники. — А ты — ручной и мягкий. — Только с тобой. — Мне полностью подходит. Антону тогда было всего двадцать. Сейчас же ему уже целых тридцать четыре, если не считать копейки. А Арсений до сих пор хранит эти фигурки в своём доме, что за чертой в Этерналисе, и бережно смахивает с них осевшие пылинки. Антон, который настоящий, а не в воспоминаниях, довольно вздыхает и поглаживает большим пальцем внутреннюю часть запястья у Арсения. — Спасибо тебе, Арс. Арсений сжимает его руку в ответ. — Пожалуйста. А говорил, что не голодный. — Я не про это. — Антон вдруг притормаживает у края дорожки, заставляя Арсения остановиться следом. Проворные солнечные лучики просачиваются сквозь густую листву и настойчиво светят прямо в глаза, ослепляя, отчего Арсений жмурится, щурится, морщится, но упрямо отказывается отводить взгляд. Антон же смотрит в ответ с такой трогательной нежностью, что не смущаться совсем не получается. — Ну тебя, конечно, и перекосило. Можем дальше пройти, чтобы ты совсем в шарпея не превратился. — Не успею, не переживай так. — Надеюсь, надеюсь. Всё-таки состариться я планировал вместе и сильно далеко отсюда, а не за пять минут в каком-то стрёмном, захолустном парке. Ещё и только наполовину. — Что, не хочешь, чтобы все считали тебя извращенцем? — А, то есть дед, который целуется со своим внуком, — это норма, это не извращение? — А ты зачем в инцест всё сводишь? Тайный фетиш? — Погоди. О чём мы говорили вообще? Я что-то запутался. — Отдыхать больше надо, тогда и запутываний в башке, — Арсений легонько щёлкает его между бровей, — не было бы. Достаточно чистый намёк? — Кристально, — фыркает Антон, всё с такой же умилительной улыбкой, от которой внутри что-то одновременно плавится, летит, бурлит и прыгает. — Я правда что-то в последнее время чересчур заработался, совсем берега попутал. А тут ты взял и вытащил меня. Спасибо. Антон облизывает губы, с секунду мнётся на месте, а затем прижимается к щеке Арсения в долгом поцелуе. — Что, всё-таки стесняешься засосать при всех? — Скорее, боюсь получить люлей от мамочки счастливых ангелочков. Вон, она уже во всю смотрит. — Не её, вот и бесится. Антон снова фыркает и утыкается лбом Арсению в плечо. — Сто процентов. Арсений обнимает его крепче, ласково поглаживая по спине. — Всегда пожалуйста, Шаст. Я рад, что тебе уже получше. Просто было бы хорошо, если бы ты и без меня не забывал об отдыхе, у меня ведь тоже не всегда есть возможность вот так к тебе вырываться. — Знаю. — Антон несколько секунд молчит, лишь сопя тихонько куда-то в район шеи. — Давай сегодня в кино пойдём? Где-то на девятнадцать. — Давай. Уверен, что не уснёшь ещё во время рекламы? — Не уверен. Но я очень хочу просто побыть с тобой где-то вместе. Арсений мягко улыбается. — Предлагаю тогда оформить доставку, а потом скачать какой-то сериал и просто лежать обжиматься на кровати под кондиционером. Я тебе даже массаж сделаю. — Ладно, твоя идея мне нравится больше. — Ура, значит, я победил. Антон поднимает голову, вновь о чём-то старательно размышляет, и всё-таки обхватывает скулы Арсения ладонями и целует, слизывая с его губ еле заметные смешки. — Сейчас кому-то ка-а-ак въебут, — шутит он и отвечает на новый поцелуй. — Смотри-смотри, мамочка уже точит ножи. — Та насрать, — легко отмахивается Антон. — Зато умру счастливым. «Надеюсь, нас это настигнет ещё очень нескоро», — проносится совсем мельком. «Надеюсь, времени у нас ещё целый вагон».

***

Отчего-то принято считать, что все формально неживые существа априори не интересуются привычными для обычных смертных вещами: не любят ходить по ресторанам, не увлекаются кино и постановками, музыкой, танцами, не пишут стихи, не вышивают у камина крестиком, медленно попивая горячий чай и закусывая периодически собственноручно испечёнными печеньями — только-только из духовки. Даже не спят, что тоже достаточно забавно — видимо, наличие хобби является чем-то чересчур очеловеченным. Всё с точность наоборот, минуты для себя — это спасательный круг, который не даёт утонуть в хаосе. Сон ускользает постепенно. Арсений сопротивляется: хватается за его проворный хвост, пытается вновь нырнуть обратно в приятный уют Морфея, но чем больше он старается, тем хуже у него это выходит.  Глаза, ещё не привыкшие к темноте, упрямо отказываются открываться. За окнами не слышится ни звука: ни шороха проезжающих машин, ни шагов одиноких прохожих, ни треска веток от внезапного потока ветра. Нарушать идеальную тишину не хочется, но удержаться от недовольного вздоха не получается. Арсений натягивает одеяло повыше и переворачивается на противоположный бок, чтобы снова прижаться поближе к Антону, оплести его всеми конечностями и вдохнуть привычный запах его геля для душа в надежде, что чужие объятья как и всегда безотказно сработают. Только вместо любимого тепла находит лишь холодную пустую простынь. Зато теперь ясна причина его такого внезапного пробуждения. На кухне приглушённо горит свет — лампочки под вытяжкой заменяют основной. Антон, расположившись на стуле с ноутбуком, подпирает подбородок кулаком и уныло водит курсором по каким-то схемам и таблицам. Рядом по всему столу раскиданы исписанные яркими ручками бумаги, телефон и две пол литровые банки из-под энергетика — явно уже выпитые. Арсений поджимает губы. — Ты почему не спишь? Не расслышав его приближающихся грозных шагов, Антон вздрагивает. Бедный, кажется, в последнее время ему совсем не везёт: если не работа, так сам Арсений ему нервы делает и во всю пугает на ровном месте. В следующий раз нужно будет обязательно что-то уронить по дороге. Несмотря на собственное возмущение, Антона моментально становится жалко. Глаза у него дикие и безобразно красные: с паутинкой лопнувших сосудов и лёгким раздражением на коже — явно тёр их слишком часто. Волосы опять стоят дыбом во все стороны, тело напряжено, словно пружина — ещё чуть-чуть, и точно оборвётся. Даже пальцы еле заметно подрагивают поверх мыши — то ли от нехватки сна, то ли от выпитой пары энергетиков.  — Я тебя разбудил, да? Прости, — хрипит он удручённо и тяжело вздыхает. — Думал, что успею быстренько управиться, но там что-то одно, второе, третье и понеслась душа в рай. — Давно сидишь? Антон переводит взгляд на телефон. — Давненько. — А если точнее? — Часа три. — Видимо, все мысли кристально отражаются у Арсения на лице, потому что Антон вдруг враз сжимается и мягко произносит: — Извини. — Та я-то тут причём? Ну проснулся, и проснулся, всё, забыли, похуй, — отмахивается Арсений. Он делает пару шагов вперёд, вглядывается внимательнее в валяющиеся бумаги, полностью исписанные миллионом из заметок, и светящийся экран. — Ты-то зачем встал? Я думал, мы договорились: дома никакой работы. — Я знаю. — Рука сама зарывается Антону в волосы и ласково массирует, проводит кончиками пальцев за ухом, постепенно опускаясь вниз, к основанию шеи. Антон прикрывает глаза и блаженно выдыхает. — Просто я лежал, смотрел всякие рилсы с котятами, а тут вдруг заказчик написал, что срочно нужно внести кое-какие изменения в проект. — Ну и какого чёрта ты ему ответил? Смотрел бы свои рилсы и дальше, а лучше — спать бы пошёл. — Он мне позвонил. Брови сами подлетают в воздух. — Что, прости? Позвонил? — Да. — Во сколько? — В начале первого. — Анто-о-он, — Арсений стонет. — Нужно было сразу послать его куда подальше с такими запросами! — Я так не могу. — А должен! Мне плевать, что у него там озарение случилось, это его проблемы! Открыл тетрадку, спокойно записал весь свой маразм туда и утром поделился с остальными.  — Ну, получается, он поделился очень сильно ранним утром, — Антон устало улыбается, упираясь лбом в мягкий от пижамы бок. — В общем, он позвонил и попросил... — Приказал, хочешь сказать? — ядовито перебивает Арсений. — ...ну, или так... Приказал срочно внести правки, потому что сайт нужен уже вот-вот, а ему там что-то не понравилось и, короче... — Да плевать мне, что там ему не понравилось! Это не повод звонить вне рабочего времени! Ещё и ночью! — Арс... — Нет, не «Арс»! Не «Арс»! Даже не вздумай тут оправдывать своих долбачей-клиентов! — Там почти готово уже всё. Пара дней и досвидули. — И за эти пару дней ты себя доконаешь окончательно. — Малыш, не драматизируй. Зато зимой в отпуск на лыжи поедем. Круто же, ну. Будто бы они не смогли поехать туда без отчаянных самопожертвований со стороны Антона — вполне себе смогли бы. Пришлось бы, правда, выдумывать, откуда у Арсения вдруг взялись такие баснословные деньги, но если бы стоял выбор между внезапным полётом фантазии и здоровьем Антона, Арсений выбрал бы всегда второе — Антон ему в разы дороже. Дороже вообще всего на свете. Злость бурлит внутри с каждой минутой только пуще. Но ни в коем случае не на Антона, а за него, поэтому касания его по-прежнему мягкие и успокаивающие, а губы в поцелуе прижимаются к кудрявой макушке.  — Ты зачем выпил литр энергетика? — Спать хотел, а кофе уже не помогал. — Антош, ты хоть представляешь, что вся эта лабуда делает твоему сердцу? — Примерно. — Примерно, — эхом повторяет. — Скажи спасибо, что тебя пока приступ никакой не хватил. — Ну Арс... — «Ну Арс, ну Арс», — передразнивает Арсений, кривляясь, и Антон тихо смеётся. — Всё, хватит с тебя. — Он хватает банки и выбрасывает их в ведро. — Давай, Шаст. Сохраняй эту свою ерунду, и идём в кровать. Буду тебя ремнями пристёгивать к матрасу. — М-м, игры с обездвиживанием? Я такое люблю. Ты будешь медбрат, а я буду каким-то там, не знаю, директором больницы. Или пациентом. — Ага. Психдиспансера. — Звучит не очень сексуально, но можно попробовать. Только, если что, смирительную рубашку я не надену. — Наденешь-наденешь. Наденешь, как миленький. — Арсений скрещивает руки на груди, кивая подбородком в сторону ноутбука. — Закрывай. — Я ещё не закончил, — слабо протестует Антон, явно для вида, но всё равно клацает несколько раз мышкой, после чего захлопывает крышку и снова трёт глаза руками. — Ладно. Перерыв не помешает. — Закончишь завтра в офисе. Антон вопросительно сводит брови. — Завтра?  — Да, завтра. Потому что сегодня ты берёшь выходной по состоянию здоровья. — Я не могу. — Очень даже можешь. — Стас мне потом весь мозг ложечкой выест. — Если только попробует, то я сделаю всё, чтобы он тут же насмерть подавился. Антон хмыкает, в то время как Арсений всерьёз задумывается о том, что же ему будет, если он и правда нарушит слегка график и заберёт на тот свет одного внепланового человека. Выговор, наверное. Возможно, какой-то штраф или бумажная работа. Главное, чтобы длилось всё не чересчур долго, а то так и Антона можно потерять, а это уже и правда обернётся настоящим наказанием. Телефон вдруг коротко вибрирует и вспыхивает новым пришедшим сообщением.  Антон поднимает заторможенный взгляд — кажется, до кровати его придётся уже нести. — Никого нет дома? Арсений кивает. — Именно. Нахуй все пошли, почти четыре часа утра, совсем уже все поахуевали в край. Всё, лавочка закрыта. Телефон вибрирует снова, затем ещё раз и ещё. А через пять секунд и вовсе начинает плясать по всему столу из-за входящего вызова.  Если бы у Арсения была возможность испепелять вещи глазами, он точно сейчас не удержался бы. — Когда-нибудь я точно их убью. Антон, совсем не подозревая, что Арсений сейчас никак не шутит, а просто констатирует факт, еле слышно фырчит. — Какой кровожадный. — Я серьёзно. — Если ты всех возьмёшь и убьёшь, то тогда я не закончу проект и не получу за него денег, а, значит, и страдаю сейчас тоже просто так, бесплатно. Хобби у меня, знаешь ли, такое. Вот оно тебе нужно? — Что мне сейчас нужно, так это чтобы ты пошёл отдыхать, а не пичкал себя вредной химией ради хотелок каких-то тупых долбаёбов. — Арсений снова подходит к Антону и аккуратно обхватывает его лицо руками, поглаживая большими пальцами колючие от щетины щёки. — Пошли спать, а? Антош. Антон расслабляется и льнёт ближе. — Пошли. — И напиши Стасу, что берёшь на сегодня выходной. — Он не отпустит. — А ты скажи, что у тебя температура или что-то около того. Скажи, что облюёшь его всего с ног до головы, если выйдешь на работу. Губы тут же дёргаются в улыбке от звука давно полюбившегося смеха. — Или обосру фонтаном? — Это уже на твоё усмотрение, как тебе самому больше нравится. — Фу. Гадость какая. — Антон показательно морщится, прижимая Арсения к себе за талию. — Ладно, твоя взяла. Но проект я доделаю всё же сегодня. — Шастун. — Но позже, — тут же добавляет. — Позже. После, например, обеда. — Арсений одаривает его долгим и тяжёлым взглядом. — Сильно после обеда? — Ты же всё равно сядешь работать прямо как проснёшься. — Сяду, — соглашается Антон, кивая. — Не могу не, Арс, ну ты же знаешь. А Арсений знает. Даже чересчур хорошо, но легче от этого знания никак не становится. — Ладно. Всё равно тебя не переубедить. — Не-а. Не переубедить. — Антон ласково проводит кончиком своего носа по носу Арсения и чмокает в губы. — Как только сдам этот проект, мы с тобой куда-нибудь поедем, договорились? На выходные. И будем только вдвоём с пятницы и по самый вечер воскресенья. Забились? Он смотрит и улыбается настолько искренне, что Арсений не в силах сопротивляться. — Забились. — На губы опускается новая порция коротких поцелуев. — Пошли уже, трудоголик ты мой. На ногах еле держишься, весь на мне повис. — Пошли. Арсений позволяет себе снова заснуть только тогда, когда чувствует, как в его объятьях Антон расслабляется и мирно дышит.

***

Квартира вокруг самая типичная, советская. И пахнет соответствующе. На стене во всю длину висит видавший виды ковёр: то ли обои менять было жалко, то ли дыру пришлось им закрыть — другого оправдания Арсений не находит. Тонкая выцветшая плитка местами побитая, из-за чего в глаза постоянно бросается потрескавшийся под ней старый бетон. Разве что мебель кажется по-настоящему добротной — вся так и блестит, сияет, несмотря на возраст. Видимо, привезённая. Наверняка, бывший ГДР.  На расстеленной кровати лежит глубоко пожилой мужчина. Волосы у него длинные, полностью седые, и, как и борода, местами с очевидными проплешенами. Со стороны легко могло бы показаться, что мужчина просто спит, вот только грудь его совсем не вздымается, глаза под веками не бегают, разглядывая сны, и мимика никак не реагирует на разговоры прямо у него над ухом. Этот же мужчина сидит на кресле и смотрит поражённо на свою же копию. — Не может быть. Нет. Нет-нет-нет. Я не верю.  Голос его слабый, скрипучий, а под конец и вовсе срывается. Оно и неудивительно: не каждый день ложишься, ничего не подозревая, спать, а уже через мгновенье приветствуешь какого-то странного незнакомца в доме и видишь собственное бездыханное тело.  Арсений же к подобному уже давно привык — излишки профессии. — Может, дедуля, очень даже может, — говорит он абсолютно без эмоций, вальяжно опираясь плечом о дверную раму. — Отрицание здесь не помощник. — Но... Голубчик, а ты точно не ошибся? — Всё же не унимается мужчина. — У нас в доме много стариков. Я вон, например, давненько соседку одну не видал, Галин Петровна которая. Последний раз ой когда было! Она к дочке своей собиралась ехать, на сумках уже сидела. Быть может, ты всё-таки к ней? — Вы готовы променять её жизнь на свою? Отправить к нам другого человека, лишь бы самому спастись? От подобного вопроса мужчина явно теряется, хохлится так, словно не он только что предложил Арсению забрать невинную старушку.  — У меня же дети! Внуки! — А у неё дочь, дочь тоже ведь ребёнок. — Это не одно и то же! — продолжает возмущаться. — У них с дочерью отношения натянутые, они постоянно ссорятся да и вообще, мне кажется, откровенно недолюбливают друг друга — Галочка мне постоянно жаловалась, что Оля ей совсем не пишет и почти не звонит! А у меня другое, совсем другое! Мои Миша с Толиком, они ко мне всегда приезжают, помогают, если на то нужда есть. Вон, с неделю-полторы назад холодильник мне новый привезли. Навороченный! И внучата мои всегда заглядывают, новостями из кружков и школы делятся. Любочка, к примеру, скоро на соревнования поедет по балету, у меня на этом самом холодильнике даже приглашение висит! Ты погляди, ну! Детально гулять по чужой квартире и внимательно её рассматривать у Арсения нет ни времени, ни сильного желания — на сегодня уже давно скрупулёзно выстроены планы, а таких, как Семён Викторович на руках ещё, как минимум, с десяток. И почему самые проблемные клиенты всегда самые престарелые? Им что, жилось чересчур мало? — Это всё безумно увлекательно, но Вам бы собираться пора, — говорит ему Арсений, на что в ответ получает очередной шквал искреннего негодования. — Голубчик, ты что, не слышал меня? — Слышал. — Чего тогда не слушал? — И слушал тоже. Но правила есть правила, умершие души должны им подчиняться. Я бы сказал, обязаны. Семён Викторович опять недовольно сопит. — Никуда я не пойду! Всё! Отказываюсь. — Ещё как пойдёте. — Нет! — Боюсь, у Вас нет выбора. — Сначала Галка, а потом уже я! Эта старуха проклятая старше меня на целых полтора месяца! — всплескивает он руками. — Да по ней могила уже плачет! А я ещё в самом соку, в самом расцвете сил, между прочим! — А если я скажу вам, что соседка Ваша тоже уже умерла? Тогда Вы согласитесь? В комнате наступает гробовая тишина. Когда-то она тяжело опускалась на плечи, заставляла сжаться под своим неподъёмным весом, поморщиться от неприятного уху молчания. Теперь же Арсений встречает её каждый раз, как родную. Семён Викторович вдруг грустнеет, словно вмиг растратил весь свой пылкий запал: брови грузно сходятся на переносице, глаза бегают по полу от одного угла к другому, а руки сжимаются поверх домашней кофты. — Это... Это как это — «умерла»? — лепечет. — Как же так-то? Мы ж только недавно-то видались с нею. — Ну, какой «недавно»? Путаете Вы что-то, Семён Викторович — сами же минуту назад говорили, что «давненько не видали». — Арсений отталкивается от деревянного проёма и медленно подходит к раскрытому окну — солнце поднялось, но ещё далеко не в зените, не жарит настолько, что нечем дышать, а лишь приятно ласкает своими лучами проснувшихся уже прохожих. Сейчас бы на пляж, поваляться у моря, а не вот это вот всё. Однако, работа есть работа. — А забрали её как раз-таки от дочери, если Вам вдруг интересно — болезнь внезапно разыгралась. Так что, Семён Викторович, Вам, считай, ещё сильно повезло — Вы же во сне ушли, а не страдая на глазах у близких. — Арсений снова поворачивается к нему. — Поднимайтесь. Нам давно уже пора.  Семён Викторович всхлипывает, перебирая дрогнувшими пальцами. — Рано мне ещё туда, к вам. Рано. — С чего бы это? Вы что, забыли сколько Вам уже лет? С удовольствием могу напомнить. — Да помню я, конечно, — отмахивается рьяно. — Помню. — Тогда к чему все эти отрицания? — Арсений слегка склоняет голову в бок, щурясь. — Самое время на упокой. Собирайтесь. По морщинистой старой щеке скатывается одинокая слеза. — Это несправедливо. — Справедливо. — Нет! — упрямо поджимает Семён Викторович губы. — Ко мне внуки на выходных должны были приехать. — Ничего. Теперь приедут сразу на похороны, невелика разница.  Ахнув, старик хватается за грудь. — Невелика разница! — поражённо повторяет он. — Невелика разница! Да у тебя хоть сердце есть, изверг?! — Как и у всех. — Нет! Нет у тебя никакого сердца! Иначе отвечал бы совершенно по-другому и дал бы мне со всеми попрощаться по-человечески! Галка-то, небось, имела время. Чем я-то её хуже? — Что-то мне настойчиво подсказывает, что соседку свою Вы всё же недолюбливаете. Арсений едва ли сдерживается от закатывания глаз.  Каждый раз всегда почти одно и то же: слёзы, сопли, мольбы, давление на жалость. Периодически даже обвинения летят в его адрес, хотя сам Арсений к смертям не имеет никакого отношения — он просто выполняет свои прямые обязательства, а Леди его в этом только направляет. К тому же сочувствие к клиентам он отключил ещё в первые годы работы. Нечего проникаться всякими душераздирающими историями, так ведь и с ума сойти вполне возможно. И бессмертие вовсе никакая не помеха. — Собирайтесь, — кажется, уже в сотый раз говорит Арсений. — Мы и так уже достаточно с Вами здесь задержались. — Никуда я не пойду с тобой! Я отказываюсь умирать! — Почему же? Неужели Вам так нравится чувствовать себя обузой для своих детей, страдать от сильных болей в ногах и суставах? Задыхаться, когда приходится подняться с кровати или же пройтись в ларёк за хлебом? Выслушивать раздражённые вздохи от сиделки, потому что изо дня в день ей приходится опять и опять убирать за Вами Ваши же испражнения по всей квартире? Пожалуйста, Семён Викторович, Вам уже девяносто восемь лет. Пора бы и честь знать, как говорится. Скажите ещё спасибо, что прожили такую долгую и богатую на впечатления жизнь. — Арсений становится посредине комнаты, скрещивая руки. — Собирайтесь. Ожидаемо, Семён Викторович не сдаётся и лишь ещё пуще супится. — Всё равно несправедливо это всё. — Несправедливо — это когда тебе сорок, а у тебя находят рак, и через месяц ты сгораешь, — говорит Арсений ровно. — Несправедливо — это когда твои родители делают всё, чтобы ты смог поступить в приличный ВУЗ в другом городе, а твой автобус по пути разбивается, потому что какой-то идиот нажрался и не справился с управлением, врезавшись в вас со всей своей дури. Несправедливо — это когда ты соглашаешься на операцию, а врач случайно делает критическую ошибку, несовместимую с жизнью. Вот, что несправедливо. Вот, что достойно мольб и сожаления. У Вас же, как по мне, уже было достаточно подарков от судьбы, включая и вполне себе спокойную смерть — Вы умерли во сне. Это уж явно больше всего того, что обычно получают люди. Впервые за утро на лице напротив видно понимание, сменяющееся след на некое смирение.  — Если... Если я уйду с тобой, моя семья будет в порядке? Арсений этого не знает — не часть его работы. Он не видит будущего, не умеет предсказывать грядущих событий, да и не интересуется ими — сам-то он бессмертный. Для таких, как он, будущего априори нет — только вечная постоянность. Однако каждый раз он повторяет всегда одну и ту же фразу: — Конечно. Первое время им будет тяжело, будут вместе Вас оплакивать. А затем полегчает. — Точно? — Обязательно. Семён Викторович обрывисто кивает. — А Любочка... Любочка балериной известной станет? Ей так нравятся танцы, она так балетом горит! Ты бы видел, как она танцует, как тонко чувствует музыку... У меня аж сердце замирает, когда вижу её на сцене. — Если она того хочет, то всё получится. А Вы сможете наблюдать за её успехами с противоположной стороны. — Видя очевидное принятие неизбежного, Арсений вытягивает вперёд руку и произносит нужные слова. Голубоватый туман густо кружится по всему полу, скапливаясь, наконец, вокруг того самого проёма, на который некогда опирался Арсений, пока вместо обычной деревянной двери не открывается мерцающий портал. — Готовы? — спрашивает, и на этот раз Семён Викторович поднимается со своего места. — Нет. Но выбора у меня очевидно нет. Нет ведь? — Выбора нет. Есть только новая дорога. — Арсений протягивает к нему раскрытую ладонь, которую Семён Викторович нехотя, но принимает. — Пойдёмте. И вместе они исчезают. Провожать души в Этерналис дело не из лёгких, пускай сначала всем новичкам именно так и кажется. Что сложного? Открыл досье, пришёл на место встречи и готово — бери и уводи скорей за ручку. Ну повыпендриваются там немного, ну пострадают чуть-чуть, ну и ладно. Всё равно ведь придётся согласиться. Нет. Так это не работает. На самом деле играет сразу много факторов: характеры клиентов и их возраст; наличие у них каких-то важных дел, без завершения которых они напрочь отказываются делать даже крохотный шажочек и всё продолжают упрямо отнекиваться; объём работы в целом — нередко случаются трагедии, отчего приходится общаться не в одной проблемной душой, а с несколькими одновременно, если не с десятком или вовсе сотней. Вот там даже у самых опытных Вестников может глаз задёргаться — не всякий выдержит такой сильный шквал из негатива, плача и грязных оскорблений. Арсению сегодня особенно не повезло — все как на подбор и все один в один Семёны Викторовичи: нахальные, капризные, ругливые. И главное —  не доказать, что возмущаться бесполезно. Что уже есть, тому не миновать. Поэтому сообщение от Антона Арсений замечает далеко не сразу. городской козёл (15:48) привет, всё ещё в силе? Примерно с неделю назад Арсений где-то прочитал, что в Москву приезжает со своей постановкой один известный театр, побывать на выступлении которого он мечтает уже минимум год. Антон тогда покорно выслушал все томные ахи и охи, покивал на восторженное жужжание на оба уха подряд, и просто согласился, что «да, прикольно, Арс, м-м, очень интересно». А уже на следующий день на столе ждали целых два билета на тот самый спектакль.  Сказать, что Арсений тогда его всего зацеловал, это всё равно, что не сказать ничего. Хорошо хоть, что выпала суббота, и Антону не пришлось в офисе клевать носом — он вообще из постели почти не вылезал, разве что сходить в ванную или поесть. Впрочем, Арсений так-то тоже. Поэтому кинув быстро взгляд на наручные часы и на небольшую стопку оставшихся «дел на сегодня», Арсений тут же печатает ответ:

Вы (17:51)

Конечно, в силе. Я уже почти закончил.

городской козёл (17:52) тогда я заеду за тобой как обычно?

Вы (17:54)

Да. Только не опаздывай — спектакль в 19:30, а нам нужно ещё успеть переодеться.

городской козёл (17:54) [стикер кота с огромными глазами] договорились Антон и правда приезжает вовремя — Арсений его почти не ждёт. Повезло хоть, что с помощью порталов можно не только провожать души на тот свет, но и самому свободно перемещаться туда, куда захочется, иначе успеть к зданию своей фальшивой работы Арсений точно не сумел бы. Губы тут же сами расплываются в улыбку. Правда, так же быстро и сплываются обратно, стоит Арсению сесть в машину и увидеть замученное выражение лица Антона. — О боже, что с тобой? — говорит он вместо привычного приветствия и поцелуя. Антон на это лишь вяло усмехается, шумно шмыгая носом. — Что? Неужели так всё плохо? — Шаст, я не понял. — Рука ложится на заметно вспотевший лоб, а брови тут же поражённо подскакивают в воздух. — Ты что, с температурой попёрся на работу? Ты совсем уже больной? — Ну-у-у... Типа того, да. — Я не в буквальном смысле. Хотя, глядя на тебя, тут оба смысла очень даже кстати. Когда ты успел вообще? Мы же всего двое суток не виделись. И почему сразу не сказал? — Ничего страшного, я с утра уже выпил противовирусное. Скоро должно пройти. Арсений осуждающе хмурится и на этот раз касается его лба губами. — Ты горячий пиздец. — М-м, сочту за комплимент, — шутит Антон, но серьезнеет под тяжестью взгляда напротив. — Сори. Защитный механизм. — Я серьёзно. По ощущениям словно все тридцать девять. Ты почему больничный себе не взял? Стоило мне отвлечься по своим делам на пару дней, так у тебя опять обострился синдром трудогошизма? — Ты имел в виду «трудоголизма»? — Нет, потому я имел в виду именно шизу — шизу на почве работы.  Антон вздыхает и тут же заходится мокрым кашлем, поэтому все его потенциальные аргументы автоматически теряют всякую силу. — Я... увлёкся, — хрипит он спустя время. — Думал, что побуду в офисе до обеда, а потом отпрошусь, но там было совещание, затем ещё одно, потом Стас сказал, что в четырнадцать к нам должна подъехать какая-то очень важная шишка, которую со всех сторон всем нужно облизывать, и как-то... не смог. Тем более платит он в три раза больше, чем обычно. — Мы и так с тобой не бедствуем. — Я знаю. Но просто... — Антон отводит глаза, задумчиво дёргает бровями и сдаётся. — Я запланировал кое-что, хотел тебе подарок сделать. Плюс у мамы скоро день рождения, а она качели новые на дачу давно хочет, и как раз сейчас скидки в магазинах — сезон же закончился, можно и дешевле те купить. Ну и, э-э... По деньгам немного очень много получилось, поэтому лишними они бы точно не были.  Семён Викторович сегодня утверждал, что сердца у Арсения в груди нет, но как же он ошибался — вот же оно, сжимается и ноет одновременно и от сильной любви, и от невыносимой боли.  Арсений вздыхает и зачёсывает со лба Антона взмокшие волосы — тот настолько горячий, что обжигает пальцы. — Дурак, — ласково ворчит. — Почему у меня не попросил? Антон смотрит с недоумением. — Что? Денег тебе же на подарок? — Нет. На качели. — Так это же моя мама. — А, то есть свекровью делать ты её не собираешься? — по-доброму дразнится Арсений. — Всё с тобой ясно. Понятно. Антон открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает и просто смеётся. — Ей только не рассказывай, а то она реально же в это поверит и потом расстроится. — Он мягко хватает Арсения за руку. — И свекровью твоей она будет, не переживай. Я... работаю над этим. — И вновь отводит взгляд. Всё внутри Арсения так и просит расспросить Антона поподробнее, что же именно тот имел в виду, хотя и так всё кристально ясно. Но рациональная часть, а тем более часть, которая трепещет даже от простой мысли о нём, от мимолётного касания, от каждого «люблю» и каждого поцелуя, словно он первый, кричит о том, что в данный момент это неважно, а важно то, чтобы они как можно побыстрее доехали домой и по дороге запаслись таблетками. — Вставай давай, сегодня веду я. — Мне не настолько плохо. — Это ты просто себя со стороны не видишь, — фыркает Арсений. — Давай. Как раз тут в центре аптека есть, сейчас купим всё необходимое и будем тебя лечить. Антон строит непонимающую моську, сравнивая время на экране телефона. — Арс, спектакль через час, мы не успеем. — Плевать на спектакль. — То есть «плевать на спектакль»? — Ты собираешься сидеть в таком виде два с половиной часа и плюс антракт? — Со мной ничего не будет, посижу себе спокойно, посплю в кресле. — Когда Арсений продолжает стоять на своём, Антон вздыхает: — Ты же хотел. — Хотел, — кивает. — Но посмотреть его мы можем и позже. Поверь мне, твоё здоровье мне в разы дороже. А теперь, — Арсений самостоятельно отстёгивает ремень Антона и тянется к ручке его двери, — давай выкатывайся из насиженного места. Давай-давай. Или думаешь, что я шутил? Ага, хуюшки. Катись послушным кабанчиком на пассажирское, а лучше вообще на заднее. Остаток дня проходит в каком-то непонятном сумбуре.  По приезде домой Арсений первым делом вручает Антону градусник, который показывает тридцать девять и два, а после отправляет в спальню и сам берётся за аптечку. Готовит лёгкий ужин, чтобы было что отправлять в микроволновку. Под вечер Антону становится заметно хуже. Он проваливается в тревожный сон, кряхтит и кашляет, почти не ест — хватает лишь на пару ложек, чтобы не принимать лекарства уж совсем на голодный желудок. Даже из-под одеяла едва ли выбирается — нет никаких сил. Арсений успокаивающе гладит его по голове и искренне жалеет, что среди перечня его способностей нет ни одной, которая могла бы как-нибудь помочь: забрать болезнь, частично исцелить или хотя бы просто перенять себе чужую боль — воспользовался бы сразу, ни на секунду не задумываясь.  На следующее утро Антон сам, без всякого давления со стороны, пишет Стасу, что не выйдет и вообще берет больничный. Арсений составляет список приёма всех лекарств и внимательно следит за любыми изменениями в самочувствии. А ещё — встречается с Позом и просит того взять на себя часть своих клиентов, обещая позже отплатить тому этой же монетой. Дима в шутку говорит, что всё запомнил. Когда же спустя трое суток Антон приходит более или менее в себя, Арсений радуется так, словно выиграл лотерею.  — На, поешь, — он протягивает пиалку с только-только разогретым супом и чистую ложку. — Хотя бы половину, чтобы потом выпить таблетки. — Спасибо, — хрипло говорит Антон, а когда заканчивает с обедом и лекарствами, устраивает голову на груди Арсения и снова повторяет: — Спасибо, Арс. — На здоровье. — Руки сильнее сжимают чужие плечи в объятьях, а губы касаются спутавшихся завитушек. — Надеюсь, я его не пересолил? Вроде не должен. — Даже если и пересолил, то из-за насморка я этого не почувствовал. — Так себе комплимент, конечно, но у тебя температура, так что будем считать, что я ничего не слышал. Антон слабо фыркает. — Вообще-то я не только про суп. Вернее, не про суп совсем. — Он громко хлюпает носом, отстраняется, чтобы высморкаться и зайтись в очередном приступе кашля, после чего уже возвращается обратно. — Носишься со мной, как с маленьким. — Так ты меня и младше, — посмеивается Арсений. Намного, намного младше. — Мелочь пузатая. — Зато я выше, — тут же парирует в ответ. — Так что ты тоже мелочь. — Вот так мы с тобой и выяснили, что оба ростом под два метра, а всё равно две мелочи. — Идеально сочитаемся. — Не то слово. Пальцы зарываются во влажные из-за температуры кудряшки, почёсывают ласково кожу головы, в процессе путая волосы ещё больше. Если Антон после болезни запишется на стрижку, Арсений его обязательно привяжет к батарее. — Я серьёзно, Арс. Сидишь со мной целыми днями вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным, отгулы на работе взял. — Опять шмыгает носом. — На спектакль тот свой не пошёл. — Пофиг, — отмахивается Арсений. — Так говоришь, будто бы это последний спектакль в моей жизни. Мы с тобой потом ещё раз сходим, может, поедем в отпуск туда, где у них выступления запланированы. А, может, вообще пойдём на что-нибудь другое — ты же театр не особо любишь, так ведь? — Ответ Арсений и так прекрасно знает, но Антон всё равно спустя время согласно кивает. — Ну вот, пожалуйста. Поэтому не парься на этот счёт. Сейчас главное тебя на ноги поставить, а уже после планы какие-то другие строить. Антон сипло посмеивается. — М-да уж. Стас уже пару раз написал в чате, спросил, как я себя чувствую, и когда буду снова готов появиться в офисе или хотя бы взять какого-то клиента на созвон. Внутри Арсения моментально поднимается раздражение.  — В следующий раз дай мне телефон, я с удовольствием ему на всё отвечу. — Ага, щас. Ты ответишь, а я потом работу потеряю. — Зато избавишься от этого недоначальника-самодура. — Обожаю то, как искренне ты его терпеть не можешь. Это ещё мягко сказано: Стасу сильно повезёт, если провожать в Этерналис его возьмётся не Арсений. — Его терпеть не могу, зато тебя люблю до невозможности. Я, знаете ли, достаточно разносторонний. Антон подпрыгивает в его руках от едва слышного хихиканья, трётся щекой о воротник халата. — Я тоже тебя люблю, Арс. Очень. Арсений обнимает его крепче.

***

Арсений откидывает голову назад, ещё сильнее зарываясь затылком в подушку. Всё тело вибрирует, по нему волнами проходит самый настоящий жар, мышцы живота вздрагивают и сокращаются, а грудь вздымается от частого дыхания. Антон снова нажимает на кнопку пульта, и с губ срывается изумлённый возглас. — Ан... тон... — невнятно бормочет Арсений, выгибаясь в спине. Пальцы сами собой с силой сжимают простыни настолько, что те жалобно трещат. — Тих-тих-тих. — Антон успокаивающе проводит обеими ладонями по всей длине обнажённых бёдер до коленей и обратно. — Не надо портить совместно нажитое имущество, оно ни в чём не виновато. Антон плавно разводит его ноги ещё шире, наклоняясь ближе к возбуждённому члену. Головка ярко-красная, блестит и манит — из самого кончика уже сочится смазка, стекает крупными каплями и собирается на коже. Арсений жутко хочет, чтобы Антон его всего потрогал. Горячее дыхание коварно дразнится и сладко обжигает. Антон касается его едва заметно, будто бы беря на пробу, хотя и досконально выучил эту палитру вкусов уже давным-давно, царапает легко своей щетиной тазовую косточку. Арсений того не видит, но точно знает, что тот жадно облизывает губы, и всё равно вздрагивает, когда эти же губы целуют где-то у основания. — Какой же ты... — Какой? — Вопрос мурашками проходится по телу. — Мне правда интересно, Арс. Какой я? Арсений жмурится и толкается тазом навстречу, кристально намекая на свои желания. — Бесячий. Козёл вонючий. — Не совсем тот ответ, которого я ждал. — Язык влажным пламенем скользит по животу, но к члену ни на миллиметр больше не приближается. — Уверен, что ты в положении со мной сейчас ругаться? — Уверен, что я не лягну тебя ногой по голове? Антон самодовольно фыркает. — Вполне себе, — и давит одной рукой на стоппер вибропробки, вжимая её прямиком в простату. Арсений раскрывает рот в немом крике. — Ты же у меня хороший мальчик, так ведь? А хорошие мальчики лежат послушно и не дерутся. Глаза так крепко сомкнуты, что под веками отплясывают танцы разноцветные звёзды. Антон, чьи угрозы быстро оказываются мнимыми, ведёт полураскрытыми губами по всей длине наверх и накрывает ими жаждущую внимания головку. Он демонстративно очерчивает её языком, скользит самым его ребром вдоль уздечки, легко посасывает, словно та какая-то конфета — знает ведь, что от подобных ласк у Арсения особенно подрагивают бёдра и поджимаются на ногах пальцы. Даже руками будто специально себе не помогает — хочет довести до края только своим ртом. И пробкой, вибрирующие волны от которой приятно отзываются по всему телу.  Головка постепенно проходит глубже. В ушах эхом стоят причмокивающие звуки и смешанные стоны их обоих, пока Арсений завороженно следит за тем, как Антон увлечённо лижет и вбирает его член, пропуская тот всё дальше в своё горло. От ощущения сводящего с ума тепла вокруг хочется завыть и лезть на стены. А ещё больше хочется просто ухватиться за Антона и задать уже свой ритм — быстрый, резкий, не такой размеренный и осторожный, заставить взять себя всего прямо сейчас и до последней капли. Но любое лишнее движение сразу обрывается, едва ли успев сформироваться в мыслях, — даже без слов власть Антона над ним настолько безоговорочна, что ей невозможно сопротивляться. Грудь ходит ходуном, горит, пылает так же, как и лицо, и плечи, и всё тело. Волосы спутались на лбу от пота, а зрение подводит — плывёт, отказываясь толком фокусироваться на чем-то, помимо одного Антона. Антона, который настойчиво глядя в глаза, то отстраняется совсем, протягивая от головки и до своих манящих губ красноречивые ниточки слюны, то вновь насаживается на член, упирая тот то в нёбо, то показательно заводя себе за щёку, а после сглатывая вокруг всей поместившейся в него длины. Антона, который параллельно с этим умудряется каким-то образом нажать на кнопку и переключить режим игрушки. Антона, который оставляет поцелуи и укусы на нежной коже бёдер и живота, который держит его с такой силой, что неудивительно, если вечером на нём везде будут властные отметины. Арсений уже представляет, как будет те рассматривать в ванной перед зеркалом и вспоминать случившееся.  А тем более думать о том, как идеально и абсолютно сумасшедше нос Антона упирается прямо в пах, окончательно срывая все тормоза с их хлипких предохранителей. Пальцы сами собой зарываются в русые кудри и тянут. Антон как-то жалобно стонет, резко впиваясь в бока, — то ли от боли, то ли от неожиданности, а, может, и от всего одновременно, — и вибрации от его стонов ощущаются каждой клеточкой тела, каждым напряжённым нервом, а внизу живота сильнее начинает стягиваться узел. Крепче обхватив его ногами, Арсений жмурится и, всхлипнув, выгибается в спине. — Ан... Антон... — еле различимо выдыхает он. Бёдра дрожат, толкаются навстречу, будто бы есть куда толкаться ещё глубже, пятки елозят по простыне и по чужой голой пояснице. Антон вопросительно мычит. — Что, мой хороший? — Голос у него низкий и заметно хрипловатый, отчего по телу проходит очередной разряд тока. — Есть особые пожелания? Советы? Может быть, — Антон обхватывает ладонью член, потирая большим пальцем щёлку, — просьбы? Говори — я всё устрою, обещаю. Кажется, проходит целая вечность, пока Арсений не находится с ответом. — Я... Я долго так не выдержу... — А это что, должно меня как-то напугать? Давай, Арс, — язык плашмя ложится на головку, — не стесняйся. Не останавливай себя, давай же. Я хочу тебя всего и прямо сейчас. В голове что-то мгновенно щёлкает. Секунда, вторая — и Арсений с протяжным стоном кончает. Тело всё тяжелое. Перед глазами расплываются цветные пятна, в ушах шумит так громко, что не разобрать даже собственных мыслей — впрочем, тех тоже не густо. Вернее, нет ни одной. Арсений не видит, но знает, что Антон глотает его сперму, чувствует, как тот нежно целует его сначала в живот, чуть ближе к тазовой косточке, затем постепенно поднимается выше: к груди, к ключицам, особенно ласково касается шеи — помнит, куда и как именно дотронуться, чтобы по коже вмиг поползли мурашки. Пока, наконец, не останавливается на губах, и Арсений лениво ему отвечает. На языке отчётливо считывается собственный привкус, что, наверняка, должно быть противно, но вместо этого лишь пуще будоражит. Он откровенно ластится к Антону, жмётся, втягивая носом его запах, впитывая в себя его прикосновения, шёпот, который никак не разобрать, но который точно пронизан заботой и любовью. И Арсений плывёт.  Плывёт куда-то далеко, а куда конкретно — непонятно. Его убаюкивающе качает на волнах сознания, накрывает тёплым пледом, хоть рядом никакого пледа и в помине нет. Когда Антон плавно переворачивает его и ставит на колени, Арсений совсем не возражает. — Думаю, она тебя уже достаточно растянула, правда, Арс? Смысл слов доходит до него не сразу, поэтому когда Антон многозначительно надавливает на игрушку, Арсений тихонько скулит и прячет пылающее лицо в подушке. — Су-у-ука-а-а!.. — М-м? Что ты сказал? — Я сказал, что ты изверг. — Если бы я был извергом, то крутанул бы сейчас режим сразу на максимум и смотрел бы, как ты по всей кровати скачешь, а так, — конец вибропробки касается простаты, и Арсения резко подбрасывает. Благо Антон придавливает его тело своим, — а так я всего немного тебя помучаю и отпущу, как тебе идейка? — Арсений ничего не отвечает. — Молчишь? Значит, согласен.  Обещание своё Антон действительно держит — игрушка надоедает ему уже через минуту. Впрочем, как и самому Арсению: зачем она ему сдалась, когда рядом отчётливо слышится звук раскрывающейся обёртки от презерватива, а сверху на спину укладывается знакомая и приятная тяжесть.  Член толкается внутрь аккуратно. Стенки хоть и подготовлены, но разница между пробкой и Антоном ощущается прилично, поэтому Арсений глубоко дышит и сопит, пока сам Антон неспеша входит всё глубже. Судя по тому, как тот напряжён, как шумно он пыхтит прямо на ухо, подобный темп даётся ему непросто. Тем не менее Антон не торопится, не злится, а только целует успокаивающе взмокшую шею и рассыпается на множество грязных комплиментов, которые вне спальни точно будет, краснея, отрицать. Привыкнув, Арсений на пробу качает бёдрами и, убедившись, что готов, лепечет: — Давай, Шаст. Твоя очередь не стесняться. Антон глухо фырчит, мимолётно прижимаясь губами к плечу. — Как пожелаешь. Толчки сначала медленные, но вскоре набирают частоту и силу. На новое возбуждение энергии особой нет, поэтому Арсений полностью фокусируется только на Антоне: на том, как тот чередует свой ритм, ловко сменяясь с быстрого на глубокий и снова обратно; как правильно его грудь накрывает лопатки, плотно вжимая Арсения в матрас; как, несмотря на собственный каменный член, Антон не забывает об Арсении, следит за тем, чтобы не сделать больно, целует везде, куда он в состоянии достать, и кусается так же — Арсений только за и подставляется под всё с не меньшим энтузиазмом и удовольствием. — Я тебя обманул, Арс, — хрипло бормочет Антон, еле-еле выговаривая членораздельные слова. Мышцы ощутимо натянуты, ноги дрожат, а движения становятся обрывистыми — Антон уже явно держится на последнем издыхании. — Я никогда тебя не отпущу. Никогда и ни за что. Арсений хочет ему что-то ответить, но не успевает — Антон наваливается на него всем телом и кончает с облегчённым всхлипом. Сердце бешено колотится в груди, а в горле пересохло. Арсений слепо находит руку Антона и переплетает с ним пальцы, поднося их к своим таким же измученным губам — сам толком не заметил, как искусал их чуть ли не до самой крови.  Его хватает примерно на минуту, в лучшем случае на две, а после лежать вот так становится ужасно жарко и неудобно. Местами вообще чересчур мокро — оставшаяся смазка с пóтом неприятной смесью ощущаются на коже, раздражают и стекают вниз, оставляя после себя липкие дорожки. Повезло хоть, что Антон сегодня был в презервативе, иначе Арсений точно заставил бы его самого всё срочно убирать. С другой стороны, навряд ли Антон был бы сильно против — в отличие от Арсения, он не особо привередлив и явно не такой брезгливый, а когда дело касается Арсения, то вообще готов его буквально облизать всего с головы до ног. И это без каких-либо преувеличений. — Хочу в душ. Антон лениво тыкается носом в щёку. — Я не поднимусь. — Вытащи из меня свой член, и я поднимусь сам. — Теперь тем более не вытащу. — Сгиб у шеи несколько раз коротко целуют. — Спать будем. — Спать на грязном? Фу. — Ну, давай я лягу на спину, а ты сверху устроишься. — Ты тоже грязный. И я тоже грязный. И липкий. — Могу тебя с удовольствием вылизать, подходит? — Чтобы показать, что он не шутки шутит, Антон и правда проводит языком по плечу и игриво то прикусывает. — К тому же смазку ты купил мою любимую, жвачную, ну точно специально же. Весь на вкус, как настоящая мороженка, которую я обязательно съем. По телу пробегают мурашки одновременно от такого откровенного обещания, от томного и бархатного голоса, и от ощущения горячего дыхания на изнеженной и чересчур чувствительной сейчас коже. — Согласен на вылизывание, но только в ду́ше, — говорит Арсений, касаясь чужих пальцев губами. — Там можешь со мной делать вообще всё, что угодно. — Всё, что угодно? — низко повторяет за ним Антон. — Прямо-таки всё? — Да. — Хм. До дня рождения вроде ещё далеко, а подарками сегодня ты меня просто завалил: и масс эффект лэджэндари эдишн, и смазка, и ты сам — только бантика сбоку не хватало. Зря, зря — я бы его зубами развязал. Арсений фыркает. — Будто бы в обычные дни тебе что-то мешает напялить на меня бантик и хорошенько трахнуть. Ах да, ты же постоянно на работе. — Арс... — Молчу, молчу. — Хватает его, правда, всего на полторы секунды, но даже это уже рекорд. — И я серьёзно. Антон вздыхает, однако спорить не спешит — и так понимает, что Арсений прав, знает, что опять забылся и проторчал в офисе сильно выше допустимой нормы. — Боюсь, тогда тебе придётся каждый день меня встречать в одном только бантике. Давай эксперимент поставим? Проверим надёжность предложенной теории. — Давай, — тут же соглашается Арсений. — Только учти — я не шучу. — Я так-то тоже, — отзывается Антон. — С понедельника так и сделаем. А пока что... — Он осторожно выходит из Арсения и явно с обожанием мнёт обеими руками ягодицы, после чего наклоняется, чтобы укусить одну из них. — Пока что пошли в душ. Ты, кажется, мне что-то там обещал разрешить сделать. И смазку прихвати — понадобится. Он точно хочет, чтобы Арсений заставил его сегодня слизывать с себя свою же сперму. А кто такой Арсений, чтобы что-то ему запрещать.

***

Чайник постепенно закипает, выпуская вверх клубы пара, а следом по всей кухне разливается аромат свежего кофе. Не натурального, конечно, но в целом тоже неплохо. — Какие у тебя планы на выходные? Там в центре новый ресторан открылся, я тебя приглашаю. И угощаю, кстати, тоже, так что не вздумай кошелёк брать, бери только себя.  — Арс. Это что, свидание? — Даже сквозь динамик телефона голос Антона отчётливо заигрывающий и весёлый. Вот что с человеком обычный отдых делает — всего каких-то пару раз отправишь полуобнажённые фотографии в первые минуты обеденного перерыва, и твой парень уже сам спешит поскорее убраться из шумного офиса куда-то в намного менее оживлённое место. И чего это Арсений так глупо позабыл о собственном лайфхаке? Нужно было пользоваться им без остановки, а не чередовать с воспитывающими лекциями. Ну и что, что привык бы? То же мне, напугал ежа голой жопой и возбуждённым хуем. Зато эффективность сразу на лицо! — Ты меня на свидание зовёшь? Я тебе что, нравлюсь, да? Арсений фыркает, отпивая кофе. — Ну, разве что совсем чуть-чуть. — А домой потом проведёшь? — Проведу. — И с ночёвкой останешься? — Даже у подъезда поцелую, если захочешь. И отсосу с удовольствием, чтобы спалось лучше, и чтобы сны только хорошие приснились. — Ты такой романтик, — наигранно умиляется Антон и тут же смеётся. — Что за рестик-то хоть? Надеюсь, не азиатский там какой-нибудь, а то я одной травой питаться не собираюсь. — Итальянский. Я уже меню всё глянул, поэтому туда и приглашаю. Не переживай, Антош, про твою аллергию я прекрасно помню. Наличие риса в блюдах — это вообще самое первое, что я проверяю в принципе, даже для себя. Вдруг я съем какие-то условные суши, а ты потом от минета весь пятнами покроешься? Нет, ты мне живым нужен. — М-м, догадываюсь, для чего. — В том числе и для этого, но необязательно. — Да-да. У меня уже вся галерея в фотографиях того самого «необязательно», приходится отдельные папки создавать, чтобы случайно перед кем-то из соседей не спалиться. — Не нравится? Могу тогда не слать, — дразнится Арсений и довольно покусывает губы, когда Антон вмиг начинает возмущаться, апеллируя тем, что, вообще-то, подобные фотографии категорически ему необходимы для поднятия морального духа в течение длительного рабочего дня. — Ладно, ладно, допустим убедил. А, скажи, у тебя только моральный дух поднимается или что-нибудь ещё? Например, хорошее настроение. — Не понимаю, о чём ты, — отнекивается Антон, но интонация говорит сама за себя — поднимается всё сразу и одновременно. — Кстати, я с Саней клиентами махнулся, на этот раз взял себе того, что менее проблемный, а не как обычно. Так что наш отпуск всё ещё в силе. Арсений улыбается. — Моя ж ты умница. И как? Как тебе осознание того, что упариваться на работе до полуобморока совсем не нужно? — Непривычно, но приятно. — Рад за тебя. А если ты сегодня ещё и приедешь вовремя домой и не задержишься в своём этом вонючем офисе, то тебя ждёт отдельное вознаграждение. — М-м, — задумчиво тянет Антон. — Это как-то связанно с теми, — резко понижает голос, — наручниками, которые ты мне отправил полчаса назад? И твоей новой прозрачной рубашкой. — Возможно. — М-м-м... — Но больше ничего не скажу. Узнаешь позже. А лучше потрогаешь всё сам сразу на пороге. — Какой же интриган, — фыркает Антон, а кокетство в голосе льётся аж через самый край. — Я бы тебе ответил, но, боюсь, если меня кто-то здесь услышит, то потом до конца дней вспоминать во всех деталях будут. Поэтому просто загадочно скажу, что очень жду нашей с тобой встречи. — Надеюсь, реальность оправдает ожидания. — С тобой-то? — мягко посмеивается Антон в трубку. — С тобой любые ожидания всегда оправданы, Арс. И даже сильно больше. Глаза опускаются вниз, упираясь в стол, а в груди что-то мгновенно взрывается и затапливает всё вокруг теплом. За то длительное время, что они с Антоном уже вместе, казалось бы, давно пора было привыкнуть к его комплиментам, шуткам, мыслям, которыми он делится от всего своего сердца. К истинным чувствам, что Антон ни капли не скрывает — просто не умеет. Но каждый, даже мимолётный, взгляд отзывается так, будто бы он самый первый. Каждое объятие, каждый поцелуй, каждое крохотное напоминание, что вот он, здесь, и он так бесконечно им дорожит и так искренне любит, несмотря на все нюансы и недостатки, что Арсений плавится и тает без всякой возможности заново собраться воедино.  И даже сейчас хочется наплевать на правила и просто перенестись к Антону, где бы он ни прятался от своих коллег. Чтобы вдохнуть запах его одеколона, так плотно въевшийся в сознание, пробежать пальцами по выглаженной рубашке и почувствовать её мягкость под собственной щекой. Вздохнуть умиротворённо, ощутив на себе крепкость чужих рук. Но Арсений не может. Нельзя. Поэтому приходится лишь беззвучно проскулить и смиренно ждать наступления вечера. Пиликающий вдруг у уха телефон вырывает из раздумий, заставляя мигом сфокусироваться на экране. Плашка с входящим параллельным вызовом показывает нового потенциального собеседника в лице Поза, а вернее — «Димазавра». Хорошо, что тот уже давно смирился со своим новообретённым именем. Арсений хмурится. Без повода они друг другу обычно не звонят, только если что-то срочное. — Антош, мне тут по работе нужно отойти, я тебе потом перезвоню, ладно? — Окей. Люблю, целую. — И я тебя. Когда разговор с Антоном завершается, Арсений перезванивает Диме. — Димазавр? На прозвище Поз никак не реагирует, что уже поднимает внутри неспокойную волну. — Ты занят? — Сразу, без каких-либо издёвок и приветствий, спрашивает Дима. Голос у него тоже звучит достаточно серьёзно. Волнения лишь набирают силу. — Не сильно. Вон, с Антоном болтал, кофей на кухни пью. Что-то случилось? — Ты у себя или у Антона? — У Антона. — Хорошо, сейчас зайду. А через секунду двери ванной раскрываются, демонстрируя голубоватый свет портала, и в коридор выходит Дима. Сказать, что он выглядит пугающе, — это не сказать ничего вообще: весь какой-то смурный, мрачный, и дело даже не в одежде, а в банальной ауре вокруг. Брови низко сидят на переносице, на лбу выстроились в ряд глубокие морщины. Но что действительно цепляет взгляд, так это одинокая папка, которую Дима сжимает в руке, ещё и с такой силой, что бедные её бока аж гнутся в этой твёрдой хватке. Никакие слова больше не нужны — Арсений и так прекрасно знает, что сейчас услышит. И от этого больного осознания трескается сердце. — Боже. Что с тобой? Видок, конечно, просто отвратительный, — хмыкает он, зачем-то играя в отрицание. Как будто глупые шутки способны что-то изменить. — Что случилось? Заставили работать в выходной? Или забрать подающего надежды футболиста? Поз останавливается напротив и молча протягивает ему папку. Фальшивая улыбка окончательно сползает с губ. Пальцы не дрожат, но они впиваются в светло-бежевую обложку, а глаза хаотично скачут по столь знакомым имени и фамилии. Арсению и открывать ничего не нужно, он выучил всё сам и даже сильно больше, тщательно собирал каждую возможную крупинку на протяжении такого длительного времени:  «Антон Андреевич Шастун, тридцать четыре года, место рождения Воронеж, но в данный момент проживает в Москве...» Семья, работа, должность, где учился — всё чётко задокументированно вплоть до минуты. Даже фотографию вставили самую новую. Арсений узнал бы этот голубой пиджак из тысячи похожих — только вчера он ругался на него из-за дурацкого пятна, которое никак не хотело отстирываться, а уже сегодня в этом же пиджаке Антон уехал утром в офис. Арсений и предположить не мог, что прощались они так буквально. И, тем не менее, среди этого подробного досье не было ни слова про то, какие у Антона потрясающе красивые глаза — зелёные, как летняя трава прямо у дома, как необъятное поле под ярким солнцем где-то далеко за городом, как просторный лес — умиротворяющий, манящий своим великолепием, но такой богатый на собственные тайны. Ни строчки про его заливистый и добрый смех, про то, что он в моменте наваливается на Арсения всем телом, хлопая в ладоши и топая ногами. Никто так и не написал, как сильно Антон любит мамин борщ, но в то же время сам готовить совершенно не умеет. Как он внимателен, как чётко чувствует чужие настроения, особенно когда речь идёт о близких ему людях, как тут же спешит сделать всё возможное, всё, что в его силах, лишь бы поддержать их. А о его любви к животным и родным можно вообще слагать легенды. Арсений уже и сам сбился со счёта, сколько раз замечал Антона с камерой, фотографирующим то пробегающего мимо котика, то странного жучка, присевшего на подоконник в спальне, то самого Арсения, который всего лишь с умным видом вчитывается в книгу или специально балуется, чтобы вызвать у Антона очередную фырчащую улыбку. Ни единого упоминания того, что правда важно. Зато, наверняка, целый вагон ненужной сводки про работу. — Он поступил сегодня, — говорит Дима. — Вернее, мне сегодня вручили его дело, видимо, в отдел кадров опять взяли кого-то новенького, вот и... — вздыхает. — Решил, что разбираться будет дольше, а быстрее будет... Сам понимаешь. Арсений коротко кивает. — Причина? — Хронический стресс, перенапряжение, недостаток отдыха и сна — в общем, типичный набор среднестатистического человека. А ещё и врождённые проблемы с сердцем, излишнее курение, плохое и несистематическое питание... — Короче говоря, всё то, за что я его всё это время дрючил. — Короче — да. С губ срывается грустный смешок — всё-таки у Леди специфическое чувство юмора. — Когда? — Сегодня вечер. — Так быстро? — Обычно между получением клиента и его сбором проходит пара дней, исключения же лишь несчастные случаи, врачебные ошибки и трагедии — вещи, которые просчитать не так легко и просто. — Ты уверен? Может, очередной проёб в отделе кадров? Сам же сказал, что там кого-то новенького взяли. Однако Дима отрицательно качает головой. — Никакого проёба. Я файл уже просмотрел — Антон сегодня ляжет спать и больше не проснётся. — Понятно, — Арсений моргает. — Смерть во сне — это роскошь, доступная не каждому. — На это Дима ничего не отвечает, поэтому Арсений продолжает: — Ему будет больно? До этого, я имею в виду. Сейчас, например. — Не больше, чем обычно. — Я... рад. Кухня как-то подозрительно плывёт перед глазами, и Арсений быстро промаргивается. — Арс, — Дима смотрит так внимательно, что от его взгляда хочется куда-нибудь укрыться, — ты справишься? — Конечно, — фыркает он мокро. — Это же моя работа. С чего бы мне не справиться? — Я имел в виду не это. Арсений знает. Но сути это никак не меняет. — Поз, мы столько раз уже проходили через это. Неужели ты считаешь, что ещё один что-то поломает? Умоляю, — снова фыркает. — Не нужно драматизма. Всё нормально. — А затем чуть тише добавляет: — Но спасибо. За вопрос и за... предупреждение. Считай, я у тебя в долгу. — Брось, — Дима легко отмахивается. — Ты поступил бы точно так же. К тому же, — тут он слабо улыбается, явно в попытке как-то разрядить обстановку, — ты уже столько раз говорил про долги, что я даже не помню, когда ты вообще в них не был. Кстати, та штука с переработкой? Когда я за двоих пару дней подряд впахивал, как лошадь. Ты до сих пор торчишь. Арсений театрально закатывает глаза. — Мог бы и забыть, приличия ради. — Ага, конечно. Так и бегу весь, волосы назад. — Хотел бы я на это посмотреть — на тебя с длинными волосами. — Не дождёшься. Надолго Дима не задерживается — в отличие от Арсения у него сегодня полностью рабочий день, а уже со следующей недели отпуск. Забавно — у Антона ведь тоже должен был быть скоро отпуск. Они уже всё распланировали, заказали номера в отеле, Арсений даже себе прикупил четыре новеньких толстовки и два вида штанов. Теперь же вместо лыж их с распростёртыми объятиями ожидает Этерналис. Впрочем, там тоже всё достаточно красиво. Антону обязательно понравится. Остаток дня Арсений проводит в напряжённом ожидании. Он чисто механически протирает пыль в квартире, заказывает на вечер ужин, отвечает на сообщения Антона. Последнее особенно ощущается неправильным и несправедливым: навряд ли у Арсения достойно вышло сымитировать хорошее настроение, а Антон наверняка это почувствовал, он же эмпат, но спрашивать не стал — всё равно они через пару часов встретятся дома. И, тем не менее, от звука поворота ключей в замке Арсений вздрагивает. Подпрыгивает так, словно кто-то рядом резко уронил что-то очень хрупкое на пол, заставив мелкие осколки разлететься по всей комнате; как если бы до этого безоблачное небо вдруг прорезал сильный раскат грома, хотя прогноз не обещал непогоды. Даже дурацкая чашка, и та противно проезжается по деревянному столу, вызвав невольную гримасу. Антон шуршит вещами в коридоре, разувается, вешает куртку. А Арсений сидит и просто злится. Не на Антона, нет — он здесь совсем ни при чём, наоборот — он полностью невинен. Арсений раздражается на самого себя, корит, что не в состоянии собраться, не в силах встать из-за стола и выйти поздороваться, поцеловать при встрече, как обычно. Ведёт себя, как маленький ребёнок, а не как вестник, которому давно уже за девятьсот. И плевать, что это ожидаемо, плевать, что снова сработал привычный закон жизни, и они не расстаются навсегда с Антоном, а встретятся опять, как только тот пройдёт проверку — легче на душе от этого не становится. Всё равно это всё несправедливо. Антон должен был дожить до поздних лет, а не уйти вот так — в самом разгаре, едва взглянув на этот мир. — Привет. — Антон неловко тормозит на пороге, заламывает пальцы, а потом наклоняется и коротко целует в губы. Арсений жмурится, сжимая до белых костяшек его свитер. — Ты как? Нормально? — Конечно. Чего вдруг спрашиваешь? — Да как-то... — Антон хмурится и смотрит так пристально, будто бы заглядывает в самую душу. — Чуйка, что ли, какая-то. Не знаю, как объяснить. — Чуйка? На что, на плохое настроение? — На то, что тебя что-то волнует. Арсений отводит взгляд. Глупо было пробовать съехать с темы, пока Антон читает его лучше всякой книги. — Ничего не скрыть, да? Всё-то ты слышишь и видишь, — ласково произносит он, поглаживая щеку Антона большим пальцем. — А ну колись давай, ты телепат? Только честно. А то что-то чересчур похоже. Антон несмело улыбается. — Нет, не телепат. Просто особенно внимательный, когда дело касается именно тебя. — Ага, то есть другими словами сталкер? — Скорее, преданный фанат или просто глубоко влюблённый придурок. — Как насчёт и того, и другого? — А что, вполне подходит. Кстати, раз мы заговорили о телепатии, то будь у меня и правда такая возможность, первое, что я бы сразу сделал — это побывал бы в твоей голове, где всё такое волшебное и непонятное. Так и представляю этот миллиард витиеватых коридоров, разноцветных дверей всяких разных размеров. Прям как из сказки. Гулял бы там целую вечность. — Ой, только не надо притворяться, что ты голову мою совсем не знаешь, — фыркает Арсений. — Сам прописался в ней, вещи давно перевёз, стены своим этим Роналду в шортах все завесил, а теперь делает вид, что это не так. — Тебе кажется. — Нет, поверь мне. Я это знаю. Антон садится на стул напротив, тепло переплетая руки Арсения со своими, касается губами его пальцев и обратной стороны ладоней. Жест такой до жути привычный, правильный, но именно сейчас сводящий сердце. За окном уже давно глубокий вечер. Фонари на улицах освещают едва заснеженные дороги, машины шумно проезжают мимо, сигналя непутёвым прохожим, которые совсем не следят за светофорами и зеброй. С каждой ускользающей минутой времени у них становится всё меньше, а папка, продолжающая лежать на столе, давит на Арсения всё сильнее.  Будь на то его воля, он бы выкинул её куда подальше, сжёг бы, порвал бы в клочья. Но ему нельзя. Потому что Арсений понимает: это его работа, а от работы никак не убежать и никуда не скрыться. Только вот с чего начать он искренне не знает. Рот открывается, а слова упрямо застревают в горле. Антон, почувствовав очевидное замешательство, нарушает тишину первым. — Это... из-за того звонка, да? Который днём был. — Дождавшись, пока Арсений утвердительно кивнёт, Антон продолжает: — Кто звонил? Начальник? Или кто-то из коллег? — Дима. — Какой Дима? Позов? — Ага. Антон снова выжидает паузу. — И... что он тебе сказал? Что-то серьёзное? — Вполне. — Не зря, значит, у меня весь день какое-то нехорошее предчувствие. Видимо, не врут таро, — хмыкает. — А я ещё Олесе с её предсказаниями не верил. Незамеченной эта фраза совсем не остаётся. — Какое предчувствие? Какие предсказания? — Да там, — тут же ёрзает Антон. — Ерунда, потом скажу. — Нет, говори сейчас. — Арс, ты переводишь тему. Думаешь, не вижу? — А говорил, что не бываешь в моей голове. Врушка, — Арсений криво улыбается и моментально серьезнеет. — И, поверь мне, эти две темы связаны между собой сильнее, чем может показаться. Поначалу Антон явно хочет отмахнуться, но, видимо, внимательно вглядевшись в выражение лица Арсения, почти сразу сдаётся. — Насчёт всего дня я, конечно, загнул, — медленно говорит он, — но что-то всё равно периодически тревожило. Ныло. Не знаю что, не знаю, как это всё описать, но вот... что-то. Я сначала думал, что это опять из-за того, что не позавтракал утром, или тупо не выспался, потом — что из-за нового проекта: очередная шишка какая-то, Стас все мозги через трубочку высосал, мол, там особенно в колени кланяться нужно и вопросы лишний раз не спрашивать. Видимо, кто-то посоветовал, вот все они к нам и слетелись. Арсений же слышит совершенно другое. — У тебя что-то болело? — Поз же сказал, что болеть ничего не должно! Неужели обманул? Зачем? Кому от этого стало бы легче? — Где? Как сильно? Давно? — Арс, стой, угомонись. — Антон крепче сжимает его руки в своих. — Там, может, нерв какой-то защемило или и правда что-то мистическое — видишь, у тебя проблемы какие-то, я, видимо, их и почувствовал. В любом случае уже всё прошло. — В смысле прошло? — Я как домой вернулся, то сразу полегчало. Арсений недовольно поджимает губы. — А до этого как? Болело? — Жалобный взгляд и выгнутые брови говорят всё сами за себя. — Антон. Говори честно. — Ну-у... Да. Пару дней как. — И ты ничего не сказал? — Я... не хотел тебя лишний раз беспокоить. — Арсений уже открывает было рот, но Антон вмиг его опережает: — К тому, как я и сказал, сейчас уже всё прошло! Я как домой зашёл, то сразу всё наладилось. Видишь? Просто обычная дурацкая тревога, зачем я тебя по пустякам бы дёргал? Тем более, у тебя своих переживаний куча, вон, на работе что-то явно произошло, а ты всё про меня да про меня. Давай ты пиздюли потом пропишешь, а? Дай мне сначала за тебя поволноваться, а уже потом местами махнёмся, ладно? Забавно. Со смертными Арсений привык отключать свои чувства, действовать холодно и чётко, чтобы не пропускать через себя ненужные эмоции. Но именно с Антоном так никогда не получается. С Антоном вообще многое не получается из того, к чему Арсений приспособился за длительные годы своей жизни, потому что Антон постоянно умудряется найти какую-то едва заметную лазейку, потайную дверь, закрытое окно, в которые, пыхтя, но так упрямо лезет, ломая на пути все скрепные устои и ранее зазубренные правила. Вот и сейчас абстрагироваться никак не получается. Арсений понимает, что боль прошла не из-за простого возвращения домой с работы, а потому, что дома его мирно ждал тот самый вестник, готовый увести Антона совсем скоро в Этерналис. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — голос как можно более нейтральный, но даже он срывается чуть-чуть ближе к концу предложения. — Ты веришь в загробный мир? В то, что мы не просто умираем, не пропадаем навсегда, а переносимся в другое измерение? Что есть что-то — кто-то, кто провожает каждого из нас в последний путь? Антон хмурится. — Наверное? Не знаю. Теорий, в целом, много, наверняка, какие-то из них реальны. Это сейчас так прямо важно? — Не то, чтобы важно, просто... любопытно. — Снова съезжаешь с темы, Арс. — Удивительно, но нет. Ни капли. — Ты… меня пугаешь. Что происходит, Арс? Что это за вопросы? Только не говори, что… — кадык нервно подскакивает, — …не говори… Арс, скажи уже хоть что-нибудь. Пожалуйста. Арсений переводит взгляд на папку, тянется за ней одной из высвободившихся из хватки рук. — Когда мы познакомились, я сказал тебе, что работаю дизайнером. Придумываю всякие забавные принты, договариваюсь с печатью и поставщиками, заключаю контракты с разными магазинами. — Чёрные буквы на бежевом фоне будто прожигают пальцы. Антон наверняка уже увидел, что там выведено его имя, но сам ничего не говорит, а Арсений не решается встретиться с ним глазами. — Так вот. Я тебя обманул. Никакой я не дизайнер и личного бренда у меня никакого нет. Офиса, собственно, тоже. Всё это было продуманным до мелочей враньём. Пауза, которая следует за этими словами, неприятно режет уши. — Обманул? — наконец, спрашивает Антон. — Но зачем? — Затем, что о моей настоящей профессии тебе знать никак нельзя было, а притворяться безработным я не мог: и статус сам по себе сомнительный, и времени свободного у меня не так уж и много для человека, ничем не занимающегося. Поэтому пришлось сказать, что хобби — это моя основная деятельность. — Окей? — Несмотря на вдруг вскрывшуюся ложь, Антон по-прежнему не отпускает его руку и продолжает успокаивающе поглаживать запястье. Это внезапное осознание греет душу. — Я думаю, у тебя были на то причины, так ведь? — Арсений кивает. — Хорошо. Тогда... кем ты работаешь на самом деле? Только, пожалуйста, не говори, что там что-то нелегальное, иначе я откинусь. От уровня иронии Арсений не выдерживает и смеётся. — Нет-нет, всё полностью легально, просто... — Просто? — Просто я не забавы ради спрашивал тебя до этого все эти вопросы. Сердце в груди колотится, как после марафона. Арсений говорил эти слова уже столько раз, столько раз признавался буквально во всех подробностях, со всеми вытекающими нюансами, что пора бы уже и привыкнуть, и не реагировать так остро. Но глаза Антона всегда настолько внимающие, настолько большие и ожидающие объяснений, что морально подготовиться к этому разговору никак не получается. — Ты сказал, — начинает Арсений осторожно, — что в мире существует множество теорий о том, как именно мы уходим из жизни, что нас всех ждёт после, есть ли вообще то самое пресловутое «после». И это действительно так. Кто только не выдвигал свои мнения на этот счёт: и философы, и знать, и церковь, и учёные, и самые обычные люди — у всех взгляды разнятся, а то и абсолютно противоречат друг другу, и это нормально. Логично. Времена меняются, меняются и рычаги давления, вера, в целом мировоззрение. Единственное, что их безоговорочно связывает, — это то, что правду они рано или поздно все узнают. Вот только рассказать уже не будут в силах. Потому что в какой-то момент дорога жизни подходит к своему закономерному концу, и каждый обязуется встретиться с нами... С проводниками. — Он щёлкает пальцами, и домашняя одежда, взявшись слабым голубоватым свечением, превращается в привычную мантию Вестника: чёрную и длинную, как сама ночь. — Моя задача — это служить Смерти. И сегодня она поручила мне прийти за тобой.   Антон, до этого задумчиво, но тихо сидевший на своём месте, резко выравнивается и поражённо смотрит на Арсения. — Погоди. Как ты это сделал? — Магия. — У тебя всё это время была магия, и ты мне не сказал? — Тебя что, только это волнует? Или ты половину моей речи вообще не слушал? — Слушал, конечно. Но... но магия! — всплескивает он руками. — Ахринеть! А что ты ещё умеешь? Летать? Путешествовать во времени? Создавать вещи из воздуха? Плеваться огненными шарами и стрелять лазерами из глаз? — Ничего из вышеперечисленного. Моя магия напрямую связана с тем, что я забираю души, Антон. То, что я могу за секунду переодеться в рабочую униформу, не делает из меня волшебника. — Я бы поспорил, но, мне кажется, ты поспоришь в ответ. — Тебе не кажется. Антон, всё ещё очевидно впечатлённый, часто моргает в явных попытках переварить полученную информацию. Однажды, лёжа на полях Этерналиса, Арсений у него спросил — какого это, когда твой любимый человек врёт тебе о чём-нибудь подобном, насколько больно осознавать, что всё, что ты знал о нём до этого момента — одна сплошная ложь? Антон тогда задумался, жевал губу где-то с минуту, если не целых пять. А потом ответил:  — Это сложно. В каждую свою жизнь я думал по-разному. Иногда мне было обидно и больно, иногда я будто бы и так догадывался, что что-то с тобой не так, что ты не из этого мира, как будто. Иногда хотелось психануть и послать тебя куда подальше за такие шутки. — Но ты не слал, — сказал ему тогда Арсений. — Ни разу не отталкивал меня. — Не отталкивал. — Почему? — Потому что я смотрел в твои глаза и видел, что ты говоришь правду. Пускай пугающую, горькую, неожиданную, но самую настоящую правду. А ещё я чётко видел, как тяжело она тебе давалась. — Антон притянул его ближе, позволив глубже уткнуться в собственную шею. — Особенно учитывая то, что всегда предшествовало ей и следовало дальше. — Я привык. — А вот сейчас не верю. Интересно, каким для него будет этот раз? Досадным, задевающим за самое живое? Или больше ужасающим? Колючим, как утренний морозный ветер? А, может, вообще забавной неожиданностью — так, в качестве разнообразия. Антон ещё никогда не говорил, что чувствовал что-то схожее с весельем в подобные моменты. Взгляд постепенно принимает осознанность. Антон медленно весь как-то оседает, серьезнеет прямо на глазах и сдувается. На лбу прорезаются морщины. Нет, видимо, снова без веселья. Очень жаль. — Смешно, — едва слышно говорит Антон и хмыкает, опуская взгляд на свои уже одинокие руки — Арсений и сам не понял, когда хватка разомкнулась. — Смешно. — Что именно? — Скажи, я ведь сейчас сплю, да? В офисе, что ли, заснул? А ты меня придурка дома ждёшь и задаёшься вопросом, в какой по счёту пробке я уже застрял. — С чего ты взял? — Потому что ты по щелчку пальцев меняешь на себе одежду и говоришь, что Вестник Смерти. Арсений, это совсем немножко не укладывается в голове. Арсений сглатывает. — Я знаю. Но, к сожалению, так оно и есть. — Значит, хочешь сказать, я сегодня умру? Ты поэтому здесь? — Да, — отвечает через силу. — И нет. Я здесь, чтобы тебя забрать, но и потому, что ты мне очень сильно дорог. Безумно дорог, Антон. Антон снова хмыкает и кивает. — Ясно, — голос кажется совсем бесцветным. — И как? Как я умру? Или это очередной секрет, который я узнаю позже? — Во сне. — Нижняя губа предательски дрожит, но Арсений мысленно приказывает себе не поддаваться. Не хватало ещё расплакаться, пока Антон переживает кризис. — У тебя остановится сердце, и ты больше не проснёшься. Это... никак не исправить, прости. Почему ты не сказал мне, что у тебя проблемы? Почему не сказал, что у тебя что-то болело, а просто молча терпел? Мы могли бы записаться к врачу, сдать кучу анализов, всё проверить. Возможно... возможно этого разговора сейчас бы и не было. — Не хотел тебя волновать. Хотя, видимо, стоило. Впрочем, поздно что-либо загадывать — сам ведь сказал, что больше ничего не изменить. Определённо без веселья. Антон подходит к холодильнику и достаёт оттуда пиво. Будь в доме что-нибудь в разы покрепче, наверняка, полез бы и туда, намешав какой-нибудь отвратительный коктейль. Арсений и сам не против сейчас выпить, но работа не позволяет. Жестяная крышечка звонко падает на тумбу. — Что за папка? — указывает Антон в сторону стола, после чего присасывается к горлышку —  всего в каких-то три глотка нет уже больше половины. — Там моё имя. У вас что, настолько всё под запись? — Порядок должен быть во всём, тем более в смерти. — С ума сойти, — фыркает и снова выпивает. — А глянуть можно? Или клиентам свои дела читать нельзя? Что-то про нарушения баланса или ещё какая-то дурацкая херня. Арсений легко протягивает ему папку. — Почему же? Можно. Но, боюсь, ничего нового оттуда ты всё равно не узнаешь. Это просто краткая сводка, чтобы понимать, кого именно мы забираем. — Вся жизнь уместилась всего в какой-то жалкой паре офисных листов. Умереть не встать. Как же, сука, иронично. — Антон пробегает глазами по составленным спискам и табличкам, замирает, когда видит свою фотографию — тоже ведь прекрасно понимает, что сделана она сегодня. — Хорошо, что ты вчера отстирал это пятно. Было бы неловко. Слабая улыбка мелькает на губах. — Хорошо, да. Он тебе очень идёт. Пиджак. — Надеюсь, мне его положат в гроб, чтобы я смог ходить в нём даже на том свете. — Не переживай. У тебя уже достаточно вещей в моём шкафу, но, если хочешь, можем и его прихватить, конечно. Антон резко ловит взгляд Арсения. — Мы были знакомы раньше? — Думаешь, зачем я спрашивал тебя, веришь ли ты в перерождение. — Как долго? — Достаточно. — Это не ответ, я хочу знать точно. Сколько тебе лет вообще? — Девятьсот двадцать четыре. Арсений вяло смеётся, когда Антон чуть ли не проливает на себя остатки пива. — Сколько?! Мне что, послышалось? — Нет, мне правда девятьсот двадцать четыре. Но не волнуйся — ты сильно меня младше. Твоя душа считается пока что молодой — ей всего двести шестьдесят два года. — Кажется, у нас сильно разные понятия о молодости, Арс. — Возможно. Ты слышишь число, я же вспоминаю, сколько за это время ты успел прожить полноценных жизней. Поверь мне, двести шестьдесят два — это почти ничто. Особенно учитывая, что каждый раз нужно начинать всё с самого начала. — Почему же тогда я ничего не помню? О прошлых жизнях. И о смертях тоже. Разве я не должен что-то помнить? Арсений отрицательно качает головой. — Нет. Перед перерождением душа забывает всё, что ей пришлось выучить, всех людей и события, которые она пережила, иначе не выйдет построить новые. Иногда прошлые жизни могут приходить во снах, но не более. Это вполне нормально. — Нечестно. И в папке тоже ни слова. — Ты вспомнишь всё, когда мы с тобой пересечём черту. Обещаю. Между ними повисает тишина — Арсений не сказал бы, что до конца комфортная, но хотя бы не такая напряжённая, как прежде. Антон спешно допивает своё пиво, листая друг за другом страницы, после чего откладывает всё на тумбу за спиной и грузно вздыхает. — Мне нужно в душ, — говорит он, потирая лицо сразу двумя ладонями. — Я... хочу просто помыться и сделать вид, что ничего не было: ни папок этих, ни разговоров — вообще ничего. Давай притворимся, что я пришёл с работы как обычно, поздоровался с тобой и сразу пошёл в душ, окей? — Окей, — легко соглашается Арсений. — Звучит отлично. — Отлично, да. А пока я был в душе, ты заказал нам ужин, да? Покушать что-то, Арс. — Заказал. Я ещё днём оформил доставку на восемь вечера, скоро должны уже привести. — Отлично, — повторяет Антон. Он долго смотрит на Арсения усталыми глазами, тщательно разглядывает, будто видит того впервые, затем качает головой и дёрганно заправляет назад волосы. — Хорошо. Значит, так и сделаем: я схожу в душ, мы поужинаем, а потом ляжем что-то посмотреть, да? Обычный вечер, договорились? — Договорились. — Арсений старается улыбнуться, но выходит несколько натянуто. — Без проблем. — И смени, пожалуйста, свою эту униформу обратно на какую-то толстовку, ладно? Она меня нервирует. — Ладно. Антон слабо хлопает шкафами в спальне, ходит тенью по коридору, исчезает за дверями ванной — слышно, как звенят колечки шторки душа и долго шумит вода. Арсений же так и сидит на кухне, едва ли пошевелившись. Доставка приезжает ближе к половине девятого — впрочем, негативный отзыв никто сегодня оставлять не будет: как-то не до этого. Антон, вкусно пахнущий шампунем и гелем, молча жуёт привезённый ужин и лишний раз не поднимает взгляда от своей тарелки, даже почти не обращает внимания на сериал, что играет фоном. Арсений решает его не дёргать и просто принимает тишину, как должное. В кровать Антон ныряет первым. Он залезает сразу с головой под одеяло, не удосужившись переодеться или стянуть носки, в которых щеголял до этого по всей квартире, оставляя снаружи одни только кучеряшки. А когда Арсений не ложится следом, высовывает нос и спрашивает: — Ну и долго мне тебя тут ждать? Я, между прочим, не молодею. Буквально. Помираю на глазах. — Прости. Не хотел просто оставлять бардак, чтобы когда к тебе пришли, то не подумали... — Да плевать, — фыркает Антон. — Пусть думают, что я свинья, мне похуй. Лучше сюда иди. — А затем вполголоса добавляет: — Пожалуйста. Мне очень нужно, чтобы ты меня обнял. Они включают всё тот же сериал на фоне и тушат основной свет, позволяя декоративной ленте, что висит на шторах, залить комнату слабым золотым свечением. Арсений забирается под одеяло, укладывается на спину и моментально попадает в плен чужого тела. Голова Антона устраивается на груди, прямо поверх гулко отстукивающего сердца, ноги и руки надёжно оплетают талию, не давая и намёка на возможность куда-либо сбежать. Не то, чтобы Арсений сбегать вообще планировал. Наоборот — в ответ он обнимает так же отчаянно и крепко. Герои что-то говорят, но Арсений их совсем не слышит. Вместо этого он вслушивается в тихое сопение Антона рядом, пытается запомнить мягкость его кофты, его запах, то, как в рот настойчиво лезут его волосы и щекочут своей пушистостью, и как правильно он ощущается в его, Арсения, объятьях. За чертой они не потеряются, обязательно встретятся снова — такое было уже не один раз и повторится тоже не единожды. И, тем не менее, Арсений не в состоянии с собой ничего поделать. — Сколько раз я уже умирал? — спрашивает Антон шёпотом, будто хочет узнать правду и одновременно её боится. Арсений нежно пробегает пальцами по его спине, гладит по макушке, а сам прикрывает глаза, прижимаясь губами к кудрявому виску в долгом поцелуе. — Я не могу тебе сказать, Антош. Но какое-то количество уже было, да. — И что, меня всегда забирал ты? Или был кто-то ещё? — Нет, всегда только я. — Разве это не больно? Даже учитывая, что это твоя работа. В носу неприятно свербит. — Больно. Но как ты уже сказал: это моя работа. На какое-то недолгое время вновь воцаряется тишина — на этот раз совсем не тяжёлая, а достаточно привычная. Почти привычная. Почти не тяжёлая. — Хорошо, тогда что ты можешь мне рассказать? — Зависит от того, что именно ты хочешь от меня услышать. Антон задумывается. — Как мы познакомились с тобой впервые? Я имею в виду в самый-самый первый раз, а не в этой жизни. Как мы познакомились в этой жизни я и сам прекрасно помню. — Ты вынудил меня купить свою сову. От неожиданности Антон заходится фырчащим смехом. — Чего-о? Это что, как там его... Эвфемизм какой-то, что ли? — Не-а, — Арсений моментально подхватывает его веселье. — Буквально. Ты помогал своему другу продавать фигурки на площади, мы с тобой разговорились, а потом ты заставил меня купить фигурку совы. Очень красивая, между прочим. Ручная работа. — А потом? — А что было потом ты и сам всё скоро вспомнишь. — Так нечестно, я хочу всё знать уже сейчас. Губы вновь целуют висок, затем лоб, бровь, нос и снова возвращаются к своей первоначальной цели. — Осталось потерпеть совсем немного, и на все твои вопросы обязательно вспомнятся ответы. — Как красиво ты завуалировал, что скоро я умру. — Как смог, Антош. Как смог. Антон наигранно пыхтит. — Повторюсь: это нечестно. Мало того, что ты не признаёшься вообще ни в чём, не делишься нашим общим — между прочим! — прошлым, так ты ещё, выходит, и выучил меня давным-давно и всё время нагло пользовался этими знаниями. А я — я! — был вынужден учить всё постепенно. Да я чуть ёбу не дал, пока понял, какие цветы ты любишь! Ты же никогда прямого ответа не давал. — C’est la vie, — улыбается Арсений и подпрыгивает, заливаясь смехом, когда получает болезненный тычок прямиком под рёбра. — Эй! Отставить драку. — Ага-ага, хуюшки! Драке быть! — И тыкается ещё активнее. — Ты вообще козлина вонючая! Выучил сто миллионов лет назад все мои слабые места и пользовался ими с самого начала! Вот откуда ты так хорошо знал, как нужно целоваться. И куда трогать надо. — Ну-у, не совсем. Скажем так: у нас с тобой было о-о-очень, — специально выделяет, — много практики за всё время нашего знакомства. — И первых поцелуев. — И первых поцелуев тоже. Зато последних никогда не было, потому что мы никогда с тобой не прощались надолго. Антон возится, вертится, чтобы в итоге приподняться на локте и грозно нависнуть над Арсением. — Козёл, — ворчит он. — Не знаю, что там мои остальные двести с хуем жизней, но эта жизнь считает тебя отвратительным козлом. — Эта жизнь не сильно отличается от своих предыдущих. — Ага, кто бы сомневался. Так и знал, что ты тот ещё козлина. А ведь Олеся ещё в самом начале говорила, что на тебя вечно выпадает какая-то жрица с секретными тайнами. «Осторожно, Антон, он точно что-то от тебя скрывает», — передразнивает и вдруг хмыкает, укладывая свою ладонь Арсению на щёку. — И всё равно я тебя такого люблю, хоть ты меня сейчас и бесишь. Сначала поцелуй вообще не получается — Арсений улыбается так широко и хихикает прямо в раскрытые губы, что похоже это на всё, что угодно, но только не на настоящий поцелуй. Но Антон не сдаётся: нависает пуще, жмётся ближе, негодует искренне. И Арсений сдаётся. Успокаивается, зарывается пальцами в волосы и тянет, направляя и притягивая так, как им обоим нужно, первым проводит языком по нижней губе, вдыхает резко воздух, чтобы снова утонуть в волнах отчаянной нежности. Антон вскоре отстраняется, но только для того, чтобы перейти на щёку, спуститься дальше вниз, к скуле. Оставить целую влажную дорожку по всей шее, лизнув горячим языком по кадыку, прикусить кожу у самой ключицы и тут же повторить снова, потому что знает — именно здесь проще всего оставить засосы. — Ну и кто здесь пользуется полученными знаниями? — охает Арсений и тихонько стонет, со всем жаром прижимая Антона к своему телу. — Я, между прочим, всегда играл честно. Думаешь, каждое твоё перевоплощение одно и то же? Хрен там. Ты всегда разный: разный характер, разные увлечения, разные профессии, разные взгляды на жизнь и планы. Даже страны и те были разными. Единственное, что всегда остаётся неизменным— это то, с какой силой я в любого тебя всегда влюбляюсь. Антон отстраняется от выцеловывания его шеи, чтобы заглянуть в глаза. — Я что, не всегда рождался в России? — Нет, конечно. Ты был гражданином многих стран. — А каких именно? В Испании был? А в Англии? Я был художником или музыкантом? Актёром? Машинистом? Спасателем? А вот кто-то из знаменитых людей, я кем-то из них был, да? Или губу всё же придётся закатать? Арсений мягко щёлкает его по носу, растекаясь по кровати от переполняющей его теплоты. — Ты всё вспомнишь, как только перешагнёшь черту. Я обещаю. — Козёл. Фу, бесишь меня, — а голос звучит совсем несерьезно. — Вспомню всё и точно тебе выскажу пару ласковых, вот увидишь. Серии заканчиваются и поочерёдно сменяют друг друга. Стрелка на часах тоже постепенно подступает всё ближе к полуночи, но закрывать глаза совсем не хочется. Вернее, это Арсению не хочется, потому что как таковой потребности во сне у него нет с тех пор, как он согласился стать вестником. Антон же, напротив, из последних сил борется с самим собой.  — Ты засыпаешь, — Арсений ласково проводит пальцами по его волосам, зачёсывая те за ухо. — Я знаю. Без понятия, сколько ещё смогу сопротивляться. — Он нервно теребит зубами нижнюю губу. — Я не хочу засыпать, Арс. Мне... мне страшно. Пиздец как. Сердце в груди трещит от боли. Если бы Арсений мог, то спрятал бы Антона прочь от всего мира и никогда больше бы не отпускал. Но Антон сам не сможет долго в неволе, сам захочет приключений, новых событий, покорения новых высот, поэтому всё, что Арсению остаётся — это любить его и принимать таким, каким он есть, чувственно прижимаясь губами к макушке. — Не бойся, я же рядом. Для этого я здесь — чтобы поймать тебя, когда ты будешь падать. — Ты точно не исчезнешь, когда... когда всё закончится? Когда выполнишь свою работу. — Точно. Я любил тебя столько лет и буду любить, пока сам мир не прекратит своё существование. —  Как пафосно. — Зато полностью правдиво.  В глазах Антона по-прежнему плещется некая тревога, но он всё равно слабо улыбается и опирается лбом о лоб Арсения. — Ещё долго? — Не очень. Антон рвано кивает. — Хорошо, ладно. — Переживаешь? — Да. Но уже меньше. — Он находит его руку и сжимает. — Может, я могу пока попрощаться с близкими? Написать им что-то? Не хотелось бы, чтобы мама с отчимом винили себя. — Я понимаю. Но если ты напишешь, они могут подумать, что ты ушёл по своей воле, а не по воле случая. Не думаю, что тебе такое подойдёт. — Чёрт. Ты прав, — Антон снова кивает. — Тогда... лучше не надо? — Не стоит. Арсений не знает точно, когда именно Антон засыпает. Кажется, они только-только разговаривали, шутили какие-то глупые шутки и обменивались комментариями, а уже через секунду тот мирно расслабляется и полностью проваливается в сон. Арсений чувствует его дыхание своей кожей, слышит размеренное биение сердца и сам отсчитывает его ритм. А потом ритм пропадает. Просто исчезает, словно его никогда и не было, а всё до этого Арсению лишь показалось. Золотистые фонарики расплываются перед глазами, отбрасывая в разные стороны острые блики. Арсений судорожно втягивает воздух и стискивает кулаки на чужой спине поверх одеяла. Антон стоит прямо рядом с кроватью. — Я даже ничего не почувствовал. Арсений вымученно улыбается. — Рад это слышать. Значит, больше не боишься? — Не боюсь. Он смотрит на Антона, что всё ещё в его руках. Всё такой же тёплый, мягкий. Кажется, что тот просто глубоко заснул — так часто бывало, когда Антон приходил домой с работы, едва ли успев помыть руки и переодеться. Вот только в этот раз грудь его больше не вздымается, нос вовсе не морщится на чужие попытки разбудить и позвать обедать, губы не бормочут абсолютно неразличимые слова, пока сам Антон хватается за сновидение и снова в него проваливается. Арсений видит его таким не в первый раз и уж точно не в последний, но облегчения на сердце никакого. — Арс, — зовёт его Антон. Он делает два широких шага и кладёт руку на плечо, больно сжимая — так, чтобы Арсений почувствовал. — Я всё ещё здесь. С тобой. Слышишь? — Я знаю. — Арсений накрывает его руку в ответ и как можно незаметнее стирает слёзы. Антон всё равно замечает. — Просто... тяжело. Никак не привыкну. — Прости. — Ты даже не знаешь толком, за что извиняешься. — Тогда веди меня туда, где я всё вспомню. Арсений бережно укладывает тело Антона на подушки, подперев то одеялом, нежно зачёсывает со лба спутавшиеся волосы и после прикасается к нему губами. И встаёт. — Идём, — повторяет Антон, а на лице проступает ободряющая улыбка. — Веди меня домой. Мне уже не терпится посмотреть, что же за гардероб я там у тебя оставил. Портал открывается в дверном проёме спальни, и они оба решительно ступают внутрь.

***

A sem ti povedal kdaj igra si na srečo,

vdihneš me in pomiriš dušo drhtečo

Ko narediš vse, da ne pozabim te

vem da bom jutr' spet zraven tebe zbudu' se

Joker Out — «A sem ti povedal»