Кипяток

      От стоящей на кухонном столе кружки с кофе медленно поднимался горячий пар, весело закручиваясь в воздухе и исчезая где-то под потолком. Там, где потом останется лёгкий, желтоватый налёт. Хотя куда уж больше? Он белил потолок всего полгода назад, а тот уже и без того покрылся тонким, желтоватым слоем, который вскоре начнёт темнеть, становясь грязно-коричневым. Отвратительное зрелище, от которого хочется закрыться в туалете, выворачивая органы и выплёвывая их в унитаз. Или это уже у него проблемы? Тошнота не отступает вот уже несколько дней, грозя вылиться во что-то большее, чем обычное недомогание. Но он привык — не впервой. Всё дело в пустом холодильнике да в двух пачках макарон, что сидят уже в «печёнке». Он даже забыл, что это такое — нормальная еда. Все деньги уходят на коммуналку и пару пачек каши-минутки, да всё те же сухие макароны «без ничего». Ничего. Он привыкнет.       Усталый выдох, в котором слышны нотки почти сожравшего душу отчаяния, и большой палец подцепляет белый фильтр сигареты, стряхивая серый пепел в пепельницу. Он почти сдался. Всё чаще смотрит в сторону ванной комнаты, где, он знает, лежит новенькая упаковка лезвий, что словно манят к себе, зазывая сладким шёпотом. Всё чаще смотрит — и из раза в раз повторяет одно и то же: «Не сдавайся», — отводя взгляд в сторону окна, дожидаясь, когда кипяток в кружке остынет до той степени, чтобы можно было пить без боли. И не дожидается — раз за разом протягивает руки, делая большие жадные глотки слишком сладкого кофе, обжигая горло до той степени, когда даже говорить затруднительно. Но ему нравится. Так он чувствует себя хоть немного живым.       Когда это началось? Два года назад, когда единственный дорогой человек отвернулся, сказав напоследок всего два предложения? Или когда на почту пришло письмо о том, что его лишают стипендии — последнего шанса на жизнь? Когда всё покатилось по наклонной, сбивая на своём пути всё мало-мальски стоящее, оставляя только глубокий след от узких колёс на земле, что, словно шрамы на сердце, гаденько смеялись вслед? А горло болит. Болит настолько сильно, что он уже не может делать новые затяжки, резко туша сигарету в пепельнице, а потом заливая всё это кофе. Болит настолько, что даже тошнота отходит на второй план. Уж лучше так. Лучше так, чем резать руки в кровь и корчиться на полу в ломке. Он не падёт до такого уровня. Не падёт.       — Блять… — взгляд падает на включённый экран телефона неподалёку, проверяя время. Воскресенье, 7:43 утра. За окном только начинает просыпаться жизнь, а в этой квартире она, казалось, замерла навеки в сладостном предвкушении чего-то. Он обнимает себя за плечи, прикрывая налитые свинцом веки. Пошатывается, но удерживает равновесие, шепча себе под нос нечленораздельные фразы, умоляя продержаться ещё чуть-чуть. Ещё немного — и всё наладится. Наладится же, да?       И всё же сползает на пол по стене, притягивая колени к груди. Чувствует, как из глубины души поднимается склизкое нечто, что отдаёт горечью на корне обожжённого языка и разливается вязкими ручейками внутри. Словно желчь разъедает всё то, что ещё осталось, покрывая внутренности кровавой, мерзкой коркой — точно кислота на коже. Мерзко-мерзко-мерзко. Настолько мерзко, что становится нечем дышать, когда склизкая дрянь заливает дыхательные пути. Он устал.       Надежды почти не осталось. Только всё та же желчь да обожжённое горло, которое кровоточит не переставая, давая почувствовать металл крови. Там, наверное, уже всё загноилось? Он словно гниёт изнутри, но знает — ему кажется. Ему это только кажется, и он здоров. А завтра всё так же — идти в универ, пытаясь запомнить хоть что-то, да корячиться на работе до четырёх утра, оставляя на сон всего три часа, а может, и меньше. Ему кажется. Конечно, кажется. А как хотелось бы, чтобы это было правдой. Может, стало бы легче принять свою смерть, наконец добравшись до тех злосчастных лезвий в ванной. Скучно, банально — но это единственное, что ещё внушает желание делать хоть что-то, кроме как сидеть у стены, прожигая взглядом пустоту.       Он всё ещё сидит на полу, пряча лицо в коленях и лениво следя за роем мыслей в голове. Стоит отвлечься — потеряет всё, совершенно забыв о том, о чём только что размышлял. Но это помогает скрасить оставшиеся до будильника минуты тяжкого ожидания. Ему надо делать хоть что-то. Постоянно, не прерываясь, чтобы вновь не впасть в это чувство всепоглощающего отчаяния. Он давно запомнил его вкус — горькая желчь. Желчь, желчь, желчь. Она везде. Она разъедает изнутри, заставляя выплёвывать кровь в белые, сухие салфетки и сгибаться в очередном приступе болезненного кашля, что делает только хуже. Надоело.