Серебро

      Тяжёлые, медленные шаги отдаются гулким эхом среди бесконечных полок, заваленных хламом. Они тянутся огромным, невыносимо длинным лабиринтом, путая несчастных жертв. Сбивают с пути, водят кругами и приводят только к одному — к нему. А он смеётся. Ему весело. Тащит с мерзким скрипом за собой пожарный топор, оставляя полосы на бетонном, холодном — как и его глаза — полу. Смеётся урчаще, раскатисто, обводит хищным взглядом темноту, вглядываясь в силуэты мелькающих теней. Он мнит себя охотником. Богом. Он и есть бог на этой, давно заброшенной, забитой досками и заваленной мусором фабрике. Он — бог, а его жертвы — всего лишь средство развлечения. Предвзятого суда, где он — судья. Он вершит правосудие, каким бы жестоким оно ни было. Он. Он. Он.       — Ки-иса, — тянет певуче, хищно. Точно змей, совращающий несчастную Еву. Зовёт. Ведёт носом, втягивая воздух настолько глубоко, насколько позволяют лёгкие. Принюхивается к запаху пота, спертого дыхания в ладонь и страха. Поглощающего, забирающегося под кожу, ломающего кости страха. Невыносимо. И жертва срывается. Сначала — на всхлип, выдавая себя с потрохами, а после — на бег. Отчаянный, последний бег. Лишь бы спрятаться. Уйти. Не дать монстру поймать себя.       И сердце бьётся где-то в глотке встревоженной птицей. Так и норовит выскочить наружу с очередным судорожным вдохом через рот. Гоняет по телу бурлящую, вязкую кровь, подгоняя бежать. Бежать и не оглядываться. Спасая свою жизнь, которая для него — не больше, чем очередное недолгое развлечение, за которым следует сладкая награда. Экстаз от поимки. Жгучее возбуждение, что тяжестью оседает в паху, и черти в глазах воют от восторга, разрывая жертву когтями.       — Пой-мал, — по слогам, игриво, шепчет, словно любовнику на ухо. Ведёт горячим, подрагивающим языком по ушной раковине, мурлычет от удовольствия и затыкает рот крепкой ладонью, глуша дикий, полный страха и отчаяния крик. Обвивает рукой за талию, сжимает, ведёт вверх, оставляя борозды царапин под тонкой футболкой. Сжимает длинными паучьими пальцами шею, перекрывая приток кислорода в загнанные лёгкие. — Ки-иса, чего же ты бегаешь, а?       А Киса вырывается. Скулит и бьётся в руках, как сошедшая с ума кошка. Смотрит расширенными глазами в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то, всё ещё лелея тлеющую надежду на спасение. На спасение, которого не будет. И монстр за спиной раздаётся новой волной глухого, заливистого смеха. Тяжело дышит в шею, облизывает — точно пробуя свою еду на вкус — и всё же вгрызается неестественно заточенными зубами в мягкую плоть, разрывая нежную кожу. Вторит болезненному крику утробным урчанием, слизывает сладкую кровь и прижимается ближе, давая почувствовать то, насколько ему это нравится.       — Кричи, кричи, кричи, — просит, умоляет, делая быстрые, глубокие вдохи. Облизывает пересохшие губы — и жертва кричит. Но её услышит только чудище за спиной, что некогда считалось человеком. Она опускается на колени, заваливается вперёд под весом палача, не переставая вырываться. Из последних, оставшихся сил, не давая стянуть с себя давно разодранную одежду. Скребёт ногтями бетон, захлёбывается в собственных слезах, чувствуя язык на болезненной метке — и снова кричит от очередного укуса, что отрывает кусок сочащегося кровью мяса.       Это больно. Безумно больно — до коричневых пятен перед глазами. До острых слёз из воспалённых глаз и сломанных о бетон ногтей. Но монстр тут. Он всё ещё рядом, наслаждается последними вздохами жертвы. Упивается её страданиями, раздирая закольцованными в серебро пальцами кожу. Отрезая по кусочку, но не давая сбежать. Ему хорошо — он ловит почти физический кайф от происходящего, наслаждаясь хрипами сорванного голоса. Вонзает серебряные когти в живот, вспарывая, с восторгом наблюдая за вываливающимися органами, и облизывает губы, растягивая их в ухмылке. Как же сладка его добыча.       Она — подобна солёной карамели по нервам, выжигающей раны в больном разуме. Он смотрит, смотрит и смотрит. Ловит последнюю вспышку затухающих глаз, последний вдох горячими губами — и стонет, сжимая окровавленными пальцами собственное возбуждение. Обводит, поглаживает, доводя себя до пика одним только зрелищем. Запускает свободную руку во вспоротый живот, ласкает скользкие, мягкие органы и кусает в кровь собственные губы, закидывая голову назад. Это слишком прекрасно, чтобы остановиться.