В пасти зверя

      Впервые я встретил его у ворот универа. Признаться, сначала даже не узнал. Не обратил внимания на него — стоящего в отдалении от людей, зажатого, холодного и такого безумно лишнего. Неудивительно: сколько лет-то прошло? Семь? Десять? Он стоял, прислонившись спиной к кованой решётке университетских ворот, в старой, застиранной рубашке, что теперь так и норовила сползти с исхудавшего плеча. Медленно курил и словно кого-то ждал. Как я потом понял — меня.       Я уже почти прошёл мимо, но он остановил: вцепился в запястье, сжал сильными пальцами, глянул по-родному сверху вниз и выдавил свой фирменный, яркий оскал. И вот тогда я его узнал — такого родного старшего брата, что ни капли не изменился. Только слегка похудел, «засох», как говорят. Но остался всё таким же весёлым, словно и не было тех восьми лет строгого заключения. Словно он никуда не пропадал. Вот только глаза… Его глаза погасли. Не было больше задорного огня, что раньше плясал в глубине тёмных зрачков — один холод и затаённый страх: «а вдруг не приму?»       Но принял. Улыбнулся счастливо, вырвал руку из крепкой хватки, чтобы в ту же секунду влететь носом в широкую грудь, обнять — такого родного и желанного. Со стороны, наверное, мы выглядели весьма контрастно. Он в принципе выглядел тут лишним — в своей старой одежде посреди этого рассадника «элиты», к которой относился и я. Но в тот момент на это было плевать. Главное — он был здесь. Рядом. С трудом достал адрес у родителей, но рядом. Тёплый, большой и безумно любимый.       — Так вымахал, мелкий, — прогудел задушено через сломанный нос, растрепав мои с трудом уложенные волосы огромной ладонью. А я только и смог, что выдавить в ответ тихое:       — Пошли домой.       И мы пошли. Ко мне — туда, где уже три года как у него была своя комната. На немой вопрос в потухших глазах я просто пожал плечами:       — Заработал.       А большего ему и не надо. И, глядя на дрейфующего по квартире брата, изучающего новую территорию подобно дикому зверю, в голове неоном горела только одна мысль: «он рядом». Горела, растекалась глюкозой по венам и вызывала на губах по-детски счастливую улыбку.       Мы не разговаривали о родителях — незачем. Всё было понятно и без слов: не нужны. Никому не нужны два сломанных когда-то ребёнка. Разве что — друг другу.       Мы не говорили. Просто были рядом, как два совершенно чужих человека. Он почти сразу стал пропадать по делам, возвращаясь то злым, то в крови. Мстил. А что до меня — я всё так же отдавал львиную долю времени учёбе, выползая из комнаты только ради холодного ужина в тишине на двоих, прерываемой редкими:       — А помнишь?       Не знали, о чём говорить — не о чем. Бетонная стена, глубокая пропасть — названий много, но суть одна. Будто из разных миров: послушный родительский сынок и преступник.       — Ты стал лучше готовить, мелочь, — скупая, но искренняя похвала и ладонь, что привычно взлохматила волосы. Этого у нас было много — прикосновений. Мимолётных, неощутимых, но таких естественных, тёплых, что на несколько мгновений напрочь стирали ту стену, выросшую между нами за годы разлуки. На этот короткий промежуток времени мы становились родными братьями — теми самыми, что были когда-то давно. До той роковой ночи.       — Учился, — пожимаю плечами и поджимаю губы, отворачиваясь, чтобы не видеть промелькнувшую в медовых глазах боль. Научился, а он не застал. Давлю на губах улыбку — фальшивую и насквозь неживую — чтобы ободрить хоть так. — Мы наверстаем, — пытаюсь убедить больше себя, но не верю ни единому слову. И он тоже не верит. Печально хмыкает, собирая тарелки со стола, и уходит к раковине. Он чувствует себя чужим, а я не в силах переубедить. Звенит посудой, а я вновь скрылся в своей комнате — снова сбежал, дабы дать волю исказившим лицо чувствам. В этой квартире становится всё холоднее.

***

      Впервые это случилось спустя несколько месяцев: братец снова вернулся под утро, а я сидел за конспектами. Банально и клишированно настолько, насколько это возможно — словно малобюджетный мыльник про любовь. Только тут любви нет. Скорее — обоюдная зависимость.       Он снова был зол, снова был в крови, но на этот раз всё было хуже. Громко, не сдерживаясь, громыхнул дверью, почти сразу отправил в полёт по коридору тяжёлые ботинки, создавая ещё больше шума. Прорычав под нос что-то матерное, хмыкнул самому себе и, слизав с уголка разбитых губ кровь, кинул дикий взгляд на меня. Дикий зверь — такой же свирепый и голодный. Растянул губы в оскале, резко провёл кончиком языка от одного клыка до другого, привалился плечом к стене, сложил руки на груди и вопросительно выгнул брови.       — Страшно, малой? — прогудел насмешливо, играя мышцами под тонкой майкой.       И меня пробрало. Липким, отвратительным ужасом, что стадом мурашек пополз по позвоночнику, скрываясь под резинкой домашних штанов. Это был уже не мой брат, а кто-то чужой. Незнакомый. Опасный. Тот, что когда-то лишил человека жизни. Конечно, страшно. Страшно как никогда прежде. Наблюдая за тем, как брат, сощурив невозможные глаза и сверкнув расширенными зрачками, плавно, почти грациозно оторвал тушу от стены, меня словно клеем приклеили к полу — не мог даже шевелиться. Он сделал два больших шага ко мне, склонился над лицом, ещё злораднее усмехнулся, заглядывая в мои сузившиеся зрачки.       — Правильно. Бойся, — с шумом втянул носом воздух рядом с шеей, принюхиваясь и явно оставаясь довольным. Радостно промычал — и на этом всё закончилось. Он потерял ко мне интерес, скрывшись в ванной комнате.       А меня словно бетонной плитой приложило и размазало по полу. Страх, вперемешку с чем-то противно-склизким, всё продолжал ползти по позвоночнику, оставляя за собой влажные следы своих меток. Захотелось убиться прямо здесь — лишь бы не чувствовать, не понимать, что такой брат нравится гораздо больше. До грохочущего в горле сердца, ставшей вязкой слюны и плывущих перед глазами мушек. Отвратительное чувство.

***

      Следующим днём всё было как и прежде: не было того зверя, а только ленивый, заспанный брат, что, проворчав под нос безрадостное «привет», на ходу запихал в рот сэндвич, засыпая по пути. Он всё забыл — или сделал вид, что забыл. Но взгляд стал цепким, пожирающим, заглядывающим в душу и выворачивающим всё вверх дном. Пробирал до костей, пока снова не исчез за входной дверью, кинув, чтобы вечером не ждал. Вечно занятой, по уши в делах, без времени на себя; заросший за ночь щетиной, которую не потрудился сбрить, и с отросшими до плеч волосами. Родной и тёплый, но не тот, кто нужен. Не с той улыбкой. Не с теми глазами. Другой — и совсем не страшный. Иногда я задавался вопросом: «А какой он настоящий?» Тот, что остался в розовых детских воспоминаниях? Или тот — морально убитый, растоптанный ещё в тюрьме зэк? А может — ночной? Тот, что ведёт себя подобно бешеной псине, готовой вцепиться острыми зубами в глотку при любом неосторожном движении? Что было бы тогда, ночью, если бы я рискнул открыть рот? Я знаю ответ на этот вопрос.       Но с того самого момента что-то поменялось. Не в наших отношениях. Не в нём. Во мне. Я стал дольше задерживать на нём взгляд, ища того самого, нужного мне зверя, вцепившегося когтями в душу. Может, я сам себя накручивал, доводил до состояния помешательства, но всеми фибрами желал увидеть его вновь. Снова почувствовать себя мышью.       Прикосновений стало больше. Стыда — наоборот. Домашние штаны сменились шортами, но когда бы он ни возвращался домой, он лишь тепло улыбался — снова, снова и снова — вплетаясь ладонью в уже давно не укладываемые волосы. Довольно щурил глаза, урчал как кот, за пару минут проглатывал ужин и уходил к себе. Всё как всегда.       Я уже и не помню, когда случился второй раз. Помню только то, что он остался дома, перебирая бумаги за кухонным столом. Психовал, в третий раз опустошая пепельницу в мусорное ведро, и до побелевших костяшек сжимал то бумагу, то край столешницы, почти её раскалывая.       Я даже не помню, что на меня тогда нашло. Заставило подойти со спины, осторожно сжав оголённые плечи. Проскользить пальцами по поплывшим татуировкам, прижаться грудью к лопаткам, заглядывая в бумаги. Я не вчитывался — просто скользил глазами по убористым, печатным строчкам, чувствуя, как каменеет тело подо мной. Как сбивается и без того тяжёлое дыхание. Как слышится скрип зубов.       — Нарываешься? — спрашивает, буквально выплёвывая эти слова. Сминает в ладонях бумагу, стараясь успокоиться, вернуть себе контроль. А у меня в голове радостно завывают демоны, приветствуя «того самого» брата.       — Нет, — мотаю головой, отстраняясь, но не убирая ладоней. Массирую напряжённые мышцы почти неощутимо, ласкаю взглядом завивающиеся волосы на затылке, оставляя там целомудренный поцелуй. Щурюсь от того, как старший со свистом втягивает в себя воздух — и едва ли не растекаюсь от удовольствия. Меня прёт. Мажет, как от трёх выкуренных сигарет. Размазывает по нему и из-за него. И на что-то большее не хватает сил — этого уже слишком много.       — Просто хочу побыть рядом, — пожимаю плечами, невинно хмыкая. Перебираюсь пальцами на крепкую шею, оглаживая адамово яблоко. Скольжу к подбородку, заставляя посмотреть на себя — и, наконец, встречаюсь с его глазами. Теми самыми. Дикими. Голодными. Безумными. — Нельзя?       Он рычит, хватает за запястье — точно так же, как при первой встрече. Дёргает на себя, заваливая животом на плечо, и впивается пальцами в подбородок. Смотрит долго, изучающе, не давая отвести взгляд. Сжимает до боли. А у самого на губах — оскал.       — Ты не понимаешь, что творишь. Я же голодный, — не хуже зверя. Двигает к своему лицу, выдыхая прямо в губы. И смотрит. Смотрит. Смотрит. — Или ты думаешь, я не вижу? Что ты течёшь, как сука, стоит мне вернуться? Вихляешь задом, точно девка.       Его слова полны отвращения, какого-то напускного презрения. Но глаза говорят правду. Его глаза никогда не врут.       — Скройся, — бросает, отталкивая от себя. Рвано поднимается, вновь оставляя одного, и уходит спускать пар. А я всё ещё в прострации, из которой не вырывает даже тупая, пульсирующая боль в челюсти. Потому что в паху пульсирует сильнее. Потому что черви под диафрагмой сворачиваются тугим, жгучим комом, спускаясь ниже по пищеводу и оседая горячими волнами возбуждения. Потому что я слишком сильно его хочу.

***

      Новый день встретил пустой квартирой и звенящей в воздухе тишиной. Он не вернулся ночью. Не вернулся утром, днём — и даже не явился на следующую ночь. Брат меня избегал, а я боялся открыть сводку новостей, гипнотизируя взглядом очередную статью об убийстве. Я знал, кто это сделал — и почему. Мне даже не нужно было читать, чтобы понять, что написано в этой статье.       Он — такой человек, которому достаточно убить всего один раз, пусть и случайно, чтобы после уже не остановиться. И как бы меня это ни пугало — на губах цвела кривая, безумная улыбка. Мне нравился этот монстр, что жил внутри старшего. Монстр, что медленно, но верно взращивал во мне ядовитые цветы собственного безумия.       Это попахивало помешательством. Сдвигом по фазе — чем угодно, только не любовью. Далеко не ей. Меня ломало. Выворачивало и корёжило от невозможности вновь его увидеть. Разум разъедала одна-единственная мысль: он может не вернуться. Он не чувствует того, что чувствую к нему я. Но, вспоминая взгляд голодных глаз, одно я знал точно — он хочет меня так же сильно. И пусть это всего лишь жадность, голод до тел, которых он не видел в тюрьме. И хотя я понимал, что он делал, пока был не со мной — меня всё устраивало. Потому что я такая же мразь.       Но он вернулся. Принёс с собой запах крови, которой не было видно на теле. Скрывал безумный блеск в янтарных глазах, ласково потрепал мою шевелюру, вдохнул воздух над головой — и молча ушёл к себе. Не проронив ни слова. Просто скрылся. Сбежал — как всегда. И зачем тогда только возвращался?       И всё вернулось на круги своя. Сводящая с ума обыденность. Тёплая улыбка, нежные поглаживания — и ни намёка. Ни в словах, ни в действиях. Нигде. Ничего. Пустота. Это выводило из себя. Заставляло в бессилии бить кулаками стену в его отсутствие. Пропадать ночами наравне с ним — за одним исключением: он ходил по делам, а я, банально, скатился в блядство. Липкое, грязное, полное похоти, вязкой слюны и спермы — блядство.       И ему это не нравилось. Не нравилось так же сильно, как и мне. Но у меня не было выбора. А он всё ещё считал себя святым — настолько, насколько это возможно, когда руки заляпаны кровью до такой степени, что не видно кожи за её разводами.       Я ждал, когда его переклинит. Опять. Возвращаясь домой чуть позже него самого, любяще обнимал за талию, смотрел в темнеющие глаза снизу вверх. Словно специально открывал измазанную засосами шею — только чтобы видеть, как под тёплой улыбкой он до скрежета сжимает зубы. Как впивается короткими ногтями в ладони, оставляя белые полумесяцы.       — Ревнуешь? — простой вопрос с таким же простым ответом.       Но он молчит. Смотрит, не отрываясь. Перебирает мозолистыми пальцами волосы и улыбается — до отвращения мило. Склоняет голову к плечу, отступает на шаг, отводит взгляд, цедит слова сквозь зубы, тщетно пытаясь разбавить их прежней беззаботностью:       — С чего бы?       Не смотрит. Отворачивается, не видя, как я пожимаю плечами. Широко зевает, ослабляя давление на челюсть, первым занимает единственную ванную комнату, звонко щёлкая задвижкой.       Это похоже на игру в догонялки, где охотник неизвестен. Но она надоедает так же быстро, как надоедала в детстве: спирает дыхание, вынуждая глотать ртом воздух и скрывать выступившие на глазах слёзы после громкого поражения. Но у меня вместо слёз — закипающая в крови ярость. Похожая на ту, которую испытывает ребёнок при отказе в играх. Хочется кричать, топать ногами и вновь, и вновь разбивать костяшки в кровь — лишь бы получить желаемое.       Точкой кипения стала закрытая сессия и последующая пьянка, на которой я подцепил младшекурсника по имени Марк. Серое, незапоминающееся имя. Такое же лицо. И совершенно не подходящее ему тело греческого бога.       Брат в тот день не должен был возвращаться домой — слишком долго уж он собирался перед уходом, что означало его долгое отсутствие. Но уже вваливаясь с Марком в квартиру, скинув куртки ещё где-то в подъезде, я не ожидал услышать сквозь влажные звуки поцелуев утробный рык.       Однако ступор был недолог. Взглянув в почерневшие, блестящие глаза замершего в коридоре брата, я почувствовал только ещё сильнее разгорающийся огонь возбуждения. Он, словно удушливая волна, накрыл с головой, вырвав из горла сладкий вздох. Хотелось крови. Увидеть перед собой медовые глаза, а не бесцветные радужки злосчастного сокурсника, который догадался скрыться за дверью — до того, как его нагонят.       — Ты всё испортил, — выходит слишком жалостливо, слишком низко, слишком довольно, чтобы это скрыть. Откидываюсь головой на стену позади. Руки рефлекторно расстёгивают верхние пуговицы помятой рубашки, а изрядно припухшие губы очерчивает блядская улыбка. Возбуждение в крови заставляет дрожать, сильнее вжимаясь лопатками в стену — только бы устоять на ватных ногах.       Он не говорит ни слова, пока несколькими шагами сокращает расстояние между нами, нависая сверху. Упирается ладонями в стену, перекрывая возможность к побегу, приподнимает верхнюю губу в оскале. Он в бешенстве. Диком, неконтролируемом бешенстве — готов убить в любую секунду. И хватило одного взгляда, чтобы страх заволок сознание.       Вот оно — то эйфоричное чувство, когда сердце колотится в груди, готовое вот-вот, с мерзким хлюпаньем, вывалиться к ногам человека перед собой. Когда глаза мечутся в панике, выискивая возможности бегства. Губы сохнут. Конечности дрожат. Кислорода не хватает критически. Делая глубокие, быстрые вдохи, медленно оседаю по стене вниз, желая сбежать.       Доигрался. Одно это слово — красными буквами — металось по черепной коробке, билось о костяные стены и вызывало приступы мигрени. Но он не даст мне сбежать. Не сейчас. Не сегодня.       Крепкая рука сжимает горло, не жалея сил. Приподнимает за шею вверх, отрывая от пола, чтобы оказаться на одном уровне. И оскал плавно перетекает в улыбку счастливого Чешира, готового сожрать попавшую в лапы мышь.       — Я смотрю, ты не понимаешь? — голос тихий, утробный, до боли притягательный. И хрипя пережатым горлом, я цепляюсь пальцами за ладонь, желая ослабить хватку. Конвульсивно бью по стене ногами, не видя ничего за пеленой слёз и мушек перед глазами. Воздуха нет. Разум уже плохо воспринимает происходящее. Не слышит льющихся из любимых уст сладких слов: — Ты же сам нарываешься.       Хватка слабеет, давая сделать глоток обжигающего легкие воздуха. И прежде чем я успеваю им насладиться — она сжимается снова, пуская по телу табуны огненных мурашек, концентрирующихся в паху.       Я цепляюсь за его ладонь, уже не для того, чтобы освободиться — чтобы остаться. Чтобы остаться в этом моменте. Где я — не брат, не человек, не жертва. Я — мышь, замершая в пасти зверя.       И он улыбается. Не как человек. Как чудовище.       Моё чудовище.