Отсоси потом проси

--- HH1 ---

***

      На крыше зябко и сыро. В воздухе проетой молью, старой шалью висит полупрозрачная морось. Дыры в обшивке из рубероида полнятся следами ночного ливня. По зелёному полотну раскинувшегося напротив парка ползут жёлтые акварельные пятна, съедаемые окружающей серостью. Чёртова осень.       Второй окурок отправляется в короткий полёт незатушенным. Хёнджин натягивает капюшон толстовки и чешет свежую татуировку-отметину на запястье. В общий концепт рукава эта дрянь определённо не вписывается, но такова уж природа судьбы — ей глубоко поебать на желания тех, кого она нагибает.       Избранные. Предначертанные судьбой. Соулмейты…       Слово-то какое. Кто вообще его выдумал? У чувака был явный пробел в лингвистике, потому что избранность — это ведь на самом деле про выбор, а тут, получается, сплошная безысходность. Нравится, не нравится — на, держи, вот он твой человек, и разъёбывайтесь теперь с этим сами, как хотите.       Соулмейты — кучерявая лапша, что свисает с ушей малолеток, которым пудрят мозги всеми этими сказочками про истинную любовь до гробовой доски. Хван в это не верит. Он верит в силу шуршащих и ограниченность возможностей собственного тела, которым он эти шуршащие зарабатывает.       Он верит в то, что его арендодатель — кусок наглого жирного обмудка, раз сдаёт ему эту халупу с протекающим потолком за такие бабки. А ещё он верит, что жизнь в целом отстой, но сигануть с крыши вслед за окурком всегда успеется.       Такая вот бесхитростная позиция: жри, спи, выполняй свою работу, чтобы пожрать и поспать на один день больше. Хёнджин давно проёбан как социальная единица, поэтому остаётся только пожать плечами и заранее пожалеть того неудачника, которому он «выпал» избранным, как дерьмовая комбинация в покере. Или, скорее, как карма за грехи прошлой жизни.       В кармане спортивок вибрирует мобильный. Обыкновенная звонилка, без наворотов и огромного экрана-телевизора. Даже без камеры. Хван уже знает, чей номер увидит на сером дисплейчике, и примерно прикидывает содержание входящего сообщения. Время, адрес, имя противника, ставки.       Крис лаконичен и скуп даже на буквы. Ему жалко лишней запятой, не говоря уже о дополнительной паре тысяч вон. Но на сегодняшний день для Хёнджина он — единственный стабильный источник дохода. И единственный человек, в круг интересов которого входит сохранность хвановой шкуры. Меньше дружба, больше — взаимовыгодный альянс.       Чан выставляет бойцов на подпольных боях, Хёнджин — побеждает. Расклад шестьдесят на сорок, и все в плюсе. Однажды Хван сказал, что хочет уйти из «спорта», заняться чем-то более законным. Однажды Крис предложил ему фильтровать хуйню, которая покидает его рот. Ради общего блага. Ради блага Хёнджина.       Это не угроза, у Криса такая манера общения. Чан — псина. С виду добродушный шалопай с вываленным наружу языком, по факту — натренированный питбуль, способный перегрызть глотку, если что-то (кто-то) угрожает его личной выгоде. Вполне логично.       Хёнджин клацает прорезиненными кнопками допотопного аппарата — ответное «Ок» улетает почти мгновенно — и в сотый раз за утро разглядывает чернила надписи на запястье. Это больше похоже на код или шифр, дурацкий пароль как в детских играх. Розыгрыш, в конце-то концов. Потому что сложно представить себе человека в здравом уме, способного сказать при первой встрече:       Отсоси потом проси.

***

      — Чё это? Резал себя?       В голосе Криса сквозит скепсис, помноженный на хреново прикрытую брезгливость. Взгляд с вязким интересом ощупывает наспех приклеенный огромный пластырь на запястье. Метка под ним — предзнаменование скорой встречи с родственной душой — чешется с каждым днём всё сильнее. Настолько, что хочется снять с себя кожу до мяса, а лучше до костей, чтоб уж наверняка. Хёнджин инстинктивно касается подушечками того места, где ещё пару дней назад был свободный кусок под продолжение рукава, а теперь… с такой хернёй даже к мастеру идти стыдно.       Интересно, если он так и не встретится со своим соулмейтом, каков шанс зачистить этот «судьбоносный» портак лазером?       — Неудачно открыл консервную банку.       Хван закидывает промокшую от дождя толстовку в спортивную сумку и стягивает следом майку. Здесь нет раздевалок, шкафчиков или ещё чего-то, хоть отдалённо напоминающего атрибутику спортивных объектов. В его распоряжении узкая деревянная лавка в коморке складского помещения на границе с трущобами. Будет просто невероятным везением, если за время боя никто не спиздит его шмотки.       Крис привычно хмыкает, пролистывает что-то в телефоне и бубнит себе под нос с проклёвывающимися интонациями мамаши-наседки, повторяющей одно и то же своему бестолковому чаду:       — Когда ты уже начнёшь питаться нормально?       Колкости скребут нёбо желанием огрызнуться. Спиздануть что-то в духе Когда ты перестанешь делать вид, что тебе не плевать, но… Но на самом деле Чану и правда не плевать — о своих вещах принято заботиться. Особенно о тех, что приносят тебе деньги. В любом случае, Хёнджину эти комментарии как рыбья кость поперёк горла — осточертели.       Можно они уже перестанут делать вид, что их дружба не осталась лишь совместной фоткой в школьном альбоме и что сейчас их связывает что-то большее, чем товарно-денежные отношения?       Настроение падает до минусовых отметок, а жажда снести чью-то башку, напротив — крепнет. Хотя перед боем это как нельзя кстати. Сегодняшний противник — какой-то залётный таец. Его, как шмат мяса, выставили конкуренты тех парней, в шестёрках у которых ходит Крис. У шишек сеульской мафии свои тёрки, и Хван предпочитает не совать туда нос.       Бан Чан и его дружок-пирожок Бинни уже несколько лет промоутят бои: вербуют бывших спортсменов или просто желающих подзаработать, подтягивают букмекеров со своей клиентурой, способной делать нехилые ставки, ищут места и организуют аудиторию. Развлечение для зевак на первый взгляд, а по факту вполне себе живой бизнес с впечатляющими оборотами.       Хёнджин за последний год примелькался и на хорошем счету — заруиненная под гнётом жизненных обстоятельств спортивная карьера хоть где-то пошла в плюс. Череда побед тянется горным хребтом, а ставки на него растут от поединка к поединку. Крис доволен, его начальство тоже. Даже Бинни перед каждым боем светится, как начищенный башмак. Портить такое сотрудничество — всё равно, что срать себе в тарелку. Поэтому на все «нерабочие» реплики Чана Хван предпочитает отвечать многозначительным молчанием или отрешённым «Угу». Но это если настроение не такое ублюдочное, как сегодня.       Хёнджин проверяет обмотку бинтов, застёгивает сумку и выходит вслед за Крисом. Толпа под сводом металлической крыши бывшего склада уже скандирует его имя. Оно разлетается звучным эхом и резонирует между рёбер, заставляя отбросить все мысли и поддаться закипающему в крови адреналину.       Дамы и господа, пульт управления этой машиной для перемалывания чужих костей переходит во власть инстинктов. Главного из них — инстинкта выживания.

***

      Свет установленных по внешнему периметру ринга прожекторов ослепляет. В ушах — гомон и крики, перебивают собственный пульс. Сердце грохочет на максималках, а мозг считывает обстановку и обрабатывает информацию со скоростью какого-нибудь новёхонького айбиэм квантума или другого суперкомпьютера. Дохуя быстро, короче. Настолько быстро, что тело едва успевает выполнять посылаемые команды. Уклон вправо, пригнуться, подсечка.       Пот стекает крупными каплями по лбу и вискам, застилает глаза и склеивает ресницы. Хван промаргивается. Ёбаный таец, мелкий и прыгучий, мельтешит крошечной мушкой по экрану. Изворотливый, манёвренный и лёгкий. Не та весовая категория, но он свои преимущества знает и использует их по полной. Это минус: в таких боях нет правил, нет понятия веса. Вышел на ринг — ебашь! Малыш-коротыш, видать, решил взять измором.       Хёнджин поджидает нужный момент: наносит точный удар мыском под рёбра, аккурат по печени, и откидывает тайца, как карликовую шимпанзе, к канатам. Восторженные возгласы острыми иглами пробивают будто ватой закупоренные уши. Самый громкий — Бинни — заставляет инстинктивно обернуться. Зрачок цепляется за нечто выбивающееся из привычной картины, инородное: большие губы, белый пучок на макушке, очки в пластиковой оправе и тонна ленивого похуизма за прозрачными линзами.       Неуместно красивый…       Мысль гаснет вспышкой молнии на окраине сознания. Боль прошивает левое подреберье. Разворот на сто восемьдесят, и челюсть ловит апперкот с филигранностью бейсбольного кетчера. Злоба впрыскивается в кровь закисью азота. Пизда тайцу!       Хван стискивает зубы до жалобного скрипа челюстно-лицевых; силиконовая каппа едва ли не протирается к херам. Лоб в лоб, прямой удар — чужой рот харкается алыми кляксами по рингу. Ещё один прямой, ногой с разворота — пробитый висок. Тело кренится под силой гравитации. Грубый захват, и макака давит мордой пол, а его заломанные за спину и вывернутые наизнанку руки ласкают слух хрустом суставов.       Из плюсов: в этих боях нет правил.       Хёнджин не ходил на уроки макраме, но кисти тайца больше напоминают какую-то схему плетения или вязания крючком. Он давит коленом в поясницу и продолжает выламывать пальцы, таец орёт и брызжет кровавой слюной. Не поможет — бой не закончится, пока оба в сознании, или пока один из бойцов не заявит о готовности сдаться. Хван дробит кость за костью, надеясь, что его противник всё же вырубится от адской боли.       Ладьевидная трещит почти музыкально, лучевая… Это больше похоже на пытку, но тело под ним уже не сопротивляется. Красная пелена перед глазами потихоньку развеивается, кто-то трясёт его за плечи. Расфокусированный взгляд елозит по смазанному тёмному полотну лиц, магнитится к блондинистому пучку.       Мальчишка тянет уголок рта в кривоватой ухмылке, подмигивает и поправляет сползшие на кончик веснушчатого носа очки. На фарфоровой мордашке отвращения — ноль по Цельсию. Чернильные радужки взблескивают почти детским любопытством. Дай волю — запрыгнул бы на ринг пересчитать, сколько целых костей осталось в конечностях невменозного тайца.       И пока того выволакивают с ринга, а Бинни вздёргивает Хёнджина за плечи как нассавшего на палас щенка, Крис объявляет результат: очередная победа. Хван провожает взглядом протискивающегося через толпу секси-нерда.       Портак под пластырем будто калёным железом припекает.

***

      — Что за тип с тобой был?       Хёнджин вваливается в импровизированную раздевалку — сумка на месте — и оборачивается к мнущемуся на пороге Чанбину. Тот какой-то дёрганый сегодня, хоть и старается скрыть. Выходит, к слову, так себе. На три из десяти, как всегда. У Бинни весь скудный спектр эмоций обычно на лице масляными красками нарисован. Не быть булочке актёром.       — Додик в очках?       Хван кивает, цепляя край бинта на руке. Багровые пятна чужой крови с него явно не отстираются — на выброс. Впрочем, ничего нового.       — Это врач. Босс распорядился. Медицина — неотъемлемая часть безопасности, сам понимаешь.       Бестолковый смешок катится стеклянным шариком по бетонному полу. Если Хёнджин что и понимает, так это то, что использование самого термина «безопасность» в подобном роде занятий уместно настолько же, насколько факт наличия этого ботана среди толпы отбросов.       Подмывает спросить нахуя?, но Хван наступает себе на язык — не его дело обсуждать решения «начальства». Врач так врач, чёрт бы с ним. Пусть возится с теми, кому нужнее. Хёнджина интересует только причитающийся ему процент и как из этой задницы до дома добраться, когда метро вот-вот закроется.       — Ты посиди тут немного. Он к тебе зайдёт осмотреть, как с тем тайцем закончит.       О! Так и до утра прождать можно. Тому тайцу поможет разве что опытный хирург или ампутация. Его пальцы под конец поединка можно было морскими узлами завязывать. Хёнджин сегодня слегка вышел из себя — сказывается общая усталость, наложившаяся на неё густым слоем нервозность и непроходящий зуд в запястье.       Дверь за Бинни закрывается с характерным скрипом. Хван отбрасывает в сторону пропитанные кровью и потом бинты и аккуратно подцепляет пластырь. Свежая татуировка под ним вздулась, края надписи кровоточат, по центру начали запекаться коросты. Слов теперь уже не разобрать — сплошное чёрно-бурое месиво. И чешется так, что хоть прямо сейчас зубами выгрызай это безобразие.       Сколько ему ещё терпеть? До встречи с истинным? А что потом? Хёнджин в этой фигне никогда особо не разбирался. Обычно такие метки появляются в подростковом возрасте, в старшей школе или реже в институте. Соулмейты встречаются, влюбляются, женятся и живут долго и счастливо, по словам статей из интернета. Или же полнят статистику по разводам в стране. Потому что «истинность» не гарантирует того, что кто-то из вас двоих не мудак.       У Хвана в планах на жизнь нет такого пунктика, как абьюзивные отношения под гнётом предназначения свыше. Но у судьбы дерьмовое чувство юмора, раз она не смогла выбрать наиболее подходящего момента, чтобы подкинуть ему соулмейта, чем тот, в котором Хёнджин на самом социальном дне. Что ж, это уже не его проблемы.       Дверь поскрипывает проржавевшими петлями. В узкую щель просовывается сначала точёный нос, а потом появляется и сам маленький доктор собственной персоной. На нём нет белого халата или чего-то в этом духе — обыкновенные чёрные спортивки и какая-то сетчатая дичь поверх майки. От врача одно название: вместо медицинского чемоданчика брендовая сумка и модные цацки, как мишура на рождественской ёлке, и тот же безразличный взгляд, что в самом начале боя.       Ну да, с Хваном-то не так интересно возиться, как с тем переломанным тайцем. У него из увечий и травм только назревающая гематома под челюстью и задел на перелом рёбер. Но это вряд ли. Дышать может, значит, перелома точно нет.       Малыш-доктор закрывает за собой дверь и молча становится напротив лавки. Смотрит без особого интереса сверху вниз, вынуждая Хёнджина лениво подняться на ноги. Окей, пусть будет медосмотр. Хван не против — он выпрямляет спину и чуть разводит в стороны руки, давая больший доступ к телу.       Самые сильные удары пришлись по левой стороне корпуса и лицу. Док осторожно касается пальцами подбородка — у него тёплые и очень мягкие подушечки, почти девчачьи. Но нажим сильный. Голова клонится к правому плечу, а чужие пальцы с силой надавливают под челюстью, прощупывая кость. С губ слетает резкий выдох, и врач тихонько хмыкает. Будто бы удовлетворённо.       Тишина вибрирует вязкой субстанцией между ними. Маленький доктор отступает на полшага назад, рассматривает грудину, ведёт взглядом по рёбрам. Если у него в очках нет какой-то навороченной технологии типа рентгена, то Хёнджин вообще не улавливает смысла этого мероприятия. Но док, не обращая внимания на своего пациента, принимается ощупывать каждое ребро с левой стороны. Там, где кожа уже выдаёт следы ударов разлитыми по поверхности пурпурными пятнами.       Хван задерживает дыхание, чтобы не простонать в голос. Не смотря на общую хрупкость, руки у пацана-врачевателя сильные. От его нажима в разные стороны расходится волнами острая пульсирующая боль. Хёнджин зажмуривается и стискивает до скрежета зубы.       Тишину заполняет тяжёлое дыхание мальчишки. Руки меньше исследуют, больше трогают. Оглаживают выступы рёберных костей, стирая понятие врачебной этики слой за слоем. Мелкая ладонь укладывается поверх рёбер, согревает теплом.       Под веками будто вырванные кадры из фильма. Ноги утопают в нагретом за день песке. Шум волн убаюкивает. Оранжевый диск солнца целует край океана на горизонте своими последними лучами. Чей-то голос, глубокий и бархатистый, зовёт его по имени.       Похожий на короткую галлюцинацию видеоряд вырубается так же резко, как пропадает прикосновение. Хван раскрывает глаза и видит смущённую улыбку напротив. Чужой взгляд — отражение заката, солнечные блики на прозрачных линзах очков. Отблески розовой меди в волосах, и собственное охуевание.       Что это было?       Малыш-доктор весь сама невинность: тупит глазки в пол, делает ещё полшага — пятится спиной к выходу, будто это не он только что обмацал хвановы бока. Ну уж нет, не так быстро, мелкий недотрога.       — В трусах тоже пощупай, док.       Подкат на уровне школоты. Хёнджин ловит небольшую ладошку, тянет к себе. Из-под широкого манжета чего-то, что скорее рыбацкая сеть нежели шмотка, торчит тонкая полоска белого пластыря. Взгляд из-под коротких ресниц, вспышка узнавания росчерком по монете зрачка. Шалая улыбка растягивается от уха до уха. Маленький доктор одёргивает рукав и роняет переливы смеха рассыпавшимися бусами под ноги.       — Отсоси потом проси.       Одна фраза выбивает весь кислород из лёгких и бетонный пол этого богом забытого здания из-под ног. Хван раскрывает рот как малёк, выброшенный на берег во время прилива. Закрывает. Мальчишка перед ним давится почти истеричным смешком, хлопает ресницами и заправляет отросшую чёлку за уши. Смешно ему, ага. Хёнджину вот нихуя не смешно.       Мозг коротит в попытках найти иное решение для уравнения из двух переменных, где х — это внезапно прекратившийся зуд под пластырем, а у — тупое осознание, что… его соулмейт — подрабатывающий на подпольных боях врач. Серьёзно? У судьбы действительно хреново с чувством юмора.       Очередная глупость срывается с языка быстрее, чем Хёнджин успевает его прикусить (заметка на будущее — в идеале им больше вообще не пользоваться, и по возможности не открывать лишний раз рот):       — Всем пациентам так отвечаешь?       — Нет. В этом плане мне повезло, обычно мои пациенты не просят потрогать их член. Я — ветеринар.       Заебись!       Всё ещё хуже. Его соулмейт — подрабатывающий на боях фельдшер. Нанять в качестве медработника коновала… Крис, конечно же, не мог придумать более тонкого намёка на то, что они все тут не больше, чем скот. Необоснованная злоба вскипает водой на донышке пластикового чайника.       Хван фыркает, глядя на то, как по новой расцветает лыба на лице малыша-доктора. Подходит вплотную, упираясь ладонями по бокам — своеобразный плен. Бежать некуда. Хёнджин голым торсом почти придавливает мальчишку к двери. Его сбившееся дыхание щекочет впадину между ключиц.       — Знаешь, собачьи бои у нас проходят в другой день. Но если тебе так привычнее, то…       Губы едва ли не касаются мочки уха. По горлу прокатывается низкий рык. Хван шепчет на выдохе, наслаждаясь тем, как замирает перед ним маленький доктор.       — …допустим гав.       Щелчок дверной ручки, и мальчишка ускользает из-под носа пронырливым зверьком. Из коридора доносится весёлое Ещё увидимся.       Ага, хуй там!

--- FL1 ---

***

      Если Бог существует, то прямо сейчас он сидит где-то на ватном облаке, почёсывает проплешины в седой бороде и знатно так уссыкается со смеху над Феликсом. Так проебаться по жизни надо уметь, а у Феликса, судя по масштабу его промаха, в копилке дипломов, сертификатов и прочих невъебенно важных бумажек завалялось свидетельство получения первого ранга в идиотизме принятых решений.       Он мог бы не брать трубку. Мог бы сказать: «Нет, пап, я не буду этого делать». И ему бы за это даже ничего не было. Мог бы продать клинику, притвориться пропавшим без вести и бежать в Гватемалу — это, конечно, на самый крайний случай, но как вариант не отметаем. Вместо этого, когда отец позвонил и попросил присмотреть за его зверушками под предлогом того, что пора бы уже потихоньку входить в семейные дела и этого его любимого не будешь же ты до старости чьих-то котов кастрировать, Феликс крякнул в трубку что-то нечленораздельное. Что-то, что было интерпретировано как положительный ответ.       И вот уже через пару дней на пороге его клиники объявился громила-верзила с мордой добродушного хаски, припрятанным под ветровкой стволом и приглашением отправиться куда-то в самую жопу города, где — вот так, блять, удача — именно сегодня состоится бойцовский поединок. Человеческий бойцовский поединок.       Попытки Феликса объяснить, что он вообще-то ветеринар, сопровождаемые демонстрацией его «пациентов», были восприняты с лёгкой ухмылкой и коротким Да там такие же, только без намордников.       И всё бы ничего, вот только проявившаяся буквально на днях метка на запястье не просто намекала — завывала сигналами воздушной тревоги: нахер ехать туда, где картотеку его хвостато-четвероногих пациентов разбавит кто-то, имеющий возможность ляпнуть вполне себе человеческим голосом подобную дичь:       В трусах тоже пощупай, док.       Нет, Феликс, конечно, знал, что его соулмейтом вряд ли окажется адекватный персонаж — надежды на это были похоронены ещё в пятнадцать, когда отец посвятил его во все тайны семейного бизнеса. Так-то среди торговли наркотой, поставок оружия и спекуляции на бирже ценных бумаг организация подпольных боёв звучит как припев из детской песенки. Почти безобидно. Но, как бы то ни было, Феликс с детства не тешил себя иллюзией о счастливом светлом будущем и всячески пытался разорвать связи с семьёй. Ну, чисто «а вдруг прокатит».       Не прокатило.       Десять лет свободного плавания с возможностью выбирать университет, самому решать, каким делом он хочет заниматься, с кем и как жить, заканчиваются вот так убого — под металлической крышей старого склада, в центре которого пиздятся за бабки два каких-то отморозка. И среди них — матерь божья, да что ж за наказание такое — его соулмейт. Дичалая псина с абсолютнейшим нулём вменяемости во взгляде, пошлыми шутками и припрятанными ножами в растянутых гласных. Но красивый.       Пиздец, какой красивый…

***

      Феликс старается об этом не думать. Он просто выполняет поручение отца, ок? Может быть, хоть так, поняв, что толку с него ноль без палочки, семья наконец от него отъебётся и позволит дальше ковыряться в собачьих какашках и других пробирках с биоматериалом. Нет, ну серьёзно, какой из него доктор?       Тому тайцу с первого боя, на котором присутствовал Феликс, пальцы в пору собирать как конструктор лего. На следующих боях дело идёт не многим лучше. Открытый перелом и вывернутые наружу огрызки костей у какого-то задохлика, который решил пройтись своей голенью по ноге Хёнджина. Тот заблокировал удар коленом, как итог — у пацана минус одна рабочая нога и перспектива долгого муторного лечения. После была пара черепно-мозговых, протёкший глаз и так, по мелочи — вывихи, переломы, растяжения.       На Хване сплошь синяки, гематомы да царапины. И заживает всё, как на собаке. Вот уж действительно — везучий. Для чего ему всё это, Феликс никак не поймёт. Деньги? Хёнджин не похож на человека, на вершине ценностей которого стоят материальные блага. Он одевается без изысков, ездит на метро, питается, со слов Хаски, всякой дрянью и вообще ведёт довольно замкнутый, почти аскетичный образ жизни.       Спросить самого Хёнджина Феликс как-то не решается. Не то чтобы с ним страшно заговаривать или что-то подобное, вовсе нет. Просто он… странный. Чаще молчит, отвечает односложно или вбрасывает какую-то очередную пошлость, от чего у Феликса случается рассинхрон в башке и щёки становятся красными. А ещё Хван смотрит на него так, будто душу чайной ложкой сожрать пытается.       Это немного напрягает.

***

      — Растяжения нет. Обычный ушиб. Приложи лёд, когда вернёшься домой.       Феликс вспоминает первый курс меда — до того, как он решил, что с животными ему работать нравится больше, чем с людьми — и обматывает чужое запястье эластичным бинтом. Под мягкостью ткани прячется белёсый шрам — след от метки. У Феликса ровно такой же скрыт под напульсником. Подушечки пальцев самовольно оглаживают неровные торчащие из-под кромки бинта края. Татуировка сошла сразу после встречи, но отметина останется на всю жизнь, как знак принадлежности кому-то.       Лёгкий выдох над макушкой. Большие губы разлепляются почти беззвучно:       — Покажешь свой, док?       Вопрос царапает ухо нотками насмешки. Они не говорили об этом, хотя оба в курсе. Я знаю, что он знает, что я знаю… схема настолько запутанная, что иногда Феликсу чудится, будто вся эта история с избранными ему приснилась в кошмарном сне. Только вот прямо сейчас он не спит, а его кошмар смотрит на него сверху вниз своим привычным пронзительно-раздевательным взглядом. Таким, от которого у Феликса скребётся меж рёбер что-то гаденькое.       — Зачем?       — Ну… ты же мой видел.       Господи, ему что, пять? И откуда взялась эта по-детски оттопыренная нижняя губа? Если это манипуляция, то очень дерьмовая. Те пошлые шутки работали куда лучше. Но Феликс ему об этом, конечно же, не скажет.       — Я твой врач, мне по статусу положено.       Смешинки-снежинки сыплются на бредовую феликсову голову. Хёнджин ловит пальцами подбородок, приподнимает совсем осторожно, но требовательно. Заставляет смотреть в глаза. Он вообще эту фигню любит — зрительный контакт. Мастер по прожиганию дыр на подкорке мозга…       — Ты — ветеринар.       … и по изворотливым ответочкам.       — Да, а ты… — правый указательный тычется в оголённую грудину. — Мой любимый пациент.       Взаимная подъёбка как единственный известный Феликсу приём самозащиты. Не срабатывает — Хван накрывает его руку своей, прижимая всю ладонь к литым мышцам. Кожу подпекает жаром, хочется одёрнуть кисть, отойти на безопасное расстояние. В идеале — пулей вылететь из этой кладовки и бежать до дома, не оглядываясь. Ничего из этого не удаётся, Хёнджин держит цепко. Горячий шёпот плавит мочку:       — Тогда как на счёт вкусняшек и почесать за ухом?       Тесное пространство полнится бархатистым смехом. Его соулмейт над ним просто издевается! Чёртов Хван Хёнджин и его глупые-глупые шутки. Левая кончиками пальцев проходится по крошечной ямке за чужим ухом — Хван непроизвольно вздрагивает и замолкает. Феликс пользуется секундной заминкой, изворачивается, хватает куртку с крючка. Одеться он может и по пути.       — В следующий раз захвачу для тебя косточку из клиники.       В закрывающуюся за Феликсом дверь прилетает довольное с нотками улыбки Буду ждать, док.

***

      То, что он псих, становится понятным примерно на третий месяц «подработки». Феликс ловит себя на том, что испытывает какое-то необъяснимое удовлетворение от простого наблюдения за боем. Можно было бы сослаться на генетику, ублюдочные корни, пробелы по части воспитания и тяжёлое детство. Но всё это пиздёж чистой воды. Феликсу просто нравится смотреть, как человек принимает крайнюю форму своей звериной сущности.       Если говорить уж совсем честно, то Феликса приводит в чистейший восторг только одна звериная сущность — его соулмейт. И да, так было с самого первого боя, когда он ещё не знал об их с Хёнджином связи. Это что-то совсем не здоровое, Феликс в курсе. Он обязательно перетрёт об этом со своим психотерапевтом, но факт остаётся фактом — его заводит вид мокрого, слегка слетевшего с катушек Хвана.       И, кажется, ему начинает нравиться его соулмейт.       А вот это уже совсем из разряда «необъяснимо, но факт». К такому повороту жизнь Феликса явно не готовила. И это очень-очень-очень дерьмово по нескольким причинам.       Во-первых, Хёнджин вообще кто? Пацан, который ебашится за деньги. Скажем так, не предел мечтаний. А у Феликса от его идиотских шуточек отключаются последние извилины в башке, слова перестают складываться в предложения, чтобы ответить хоть что-то по существу, и только сердце колошматит где-то в глотке. Тут и психотерапия никакая не нужна, чтобы отличить признаки несколько нездоровой, не характерной для него увлечённости.       Во-вторых, так-то Феликс и сам — не подарок под новогодней ёлкой. С его семейной историей такого соулмейта и врагу не пожелаешь. Но, вроде как, Хван к нему ничего более серьёзного, чем обмен взаимными подшучиваниями, и не проявляет. И это уже третья — основная — причина, по которой западать на Хёнджина такая себе идея.       Ладно, Феликсу просто нужен отпуск. У него перегруз на основной работе, еженедельные вылазки по ночам в какие-то непонятные места на отшибе города, недосып, недотрах и куча прочих «недо», наслоившихся друг на друга как застилающая парковые дорожки осенняя листва. Ему бы курс витаминов и пару недель под палящим солнцем, а не разгребать лопатой обрушившееся на его голову дерьмо.       И если с основной работы его хрен кто отпустит — там кроме него секретарша да медсестра, способная только прививку поставить и градусник в задницу — то вот от сомнительной, навязанной отцом «подработки» можно и поотлынивать немного. Всегда ведь есть возможность сослаться на температуру, понос или ангину.

***

      Часы на столе намекают на скорое окончание рабочего дня. Сумерки обнимают город за окнами сгущающейся темнотой. Феликс поправляет стопку из папок и вбивает последние данные в электронную карту, уже предвкушая, как достанет из нижнего ящика тумбочки подаренный госпожой Чон виски и от её имени отблагодарит себя за очередной прожитый день, в который он не ёбнулся и умудрился спасти жизнь нерадивого пёсика.       Вот так успех.       Из коридора слышна какая-то возня и голоса: недовольный — его секретарши и ещё один. Оправдывающийся, брякающийся о дверную ручку и рассыпающийся поспешными слогами по мягкому ковру кабинета:       — Да я только на минуточку…       Хван Хёнджин — ни грамма здравомыслия по смоляному ободу радужки, капли дождя в непослушных коротко стриженных волосах и извиняющаяся улыбка, без пяти минут милая. Такая, которой веришь. Феликс одаривает позднего посетителя какого-хера-ты-тут-забыл взглядом и кивает секретарше, чтобы закрыла дверь с обратной стороны.       — Ты пропустил вчерашний бой. Крис проболтался, что ты заболел. Я хотел узнать твой адрес или хотя бы телефон, а она сказала, что ты на месте. И я… в общем… ну…       Он что это, мнётся? Человек с языком без костей, предложивший при первой встрече залезть ему в трусы, стоит сейчас на пороге феликсового кабинета и мнётся, как девственница перед первым минетом. Пакет ещё шуршащий тянет.       — Я тебе сладкого принёс.       — Надеюсь, ты не про свой член?       Феликс старается не заржать. Честно, он очень старается, прикрывает рот кулаком, маскируя вырывающиеся смешки под кашель. Но, кажется, это не срабатывает. Хёнджин переключается как по щелчку: подходит ближе, ставит пакет поверх карт с историями болезней и упирается ладонями в столешницу. Кривая гримаса и вздёрнутая дугой бровь.       — Маленький доктор снова дерзит?       Он прикусывает словами. Предупредительно: играй, но не заигрывайся. И опять этот пронзительный взгляд, от которого даже за монитором не спрятаться. Пальцы скользят по клавиатуре, а дыхание сбивается от близости чужого лица. От Хвана пахнет дождём, дешёвыми сигаретами и блядской самоуверенностью. Будто его здесь только и ждали. Наглец. Так и подмывает осадить его, поставить на место.       — Извини, это с непривычки. Странно видеть тебя в своём кабинете. Но, знаешь, ещё более странно…       Феликс поднимается из кресла и неспешно обходит стол, облокачивается бёдрами о край. Стройная стопка папок Пизанской башней кренится куда-то в бок. Так похуй, если честно.       — …видеть тебя полностью одетым.       В повисшей тишине слышно, как шуршит дождь по карнизу. Как тикают стрелки часов. И как самообладание Феликса складывается карточным домиком, когда Хёнджин становится напротив, близко-близко, почти притираясь бёдрами, теребит собачку на молнии куртки и заговорщически шепчет:       — Если ты просишь…       — Нет!       Шутить с Хваном — это как прогуливаться по минному полю. Никогда не угадаешь, что он выкинет в следующий момент: спустит на тормозах очередную колкость, поддержит игру парой фривольных шуток или снова заставит краснеть и искать пути к отступлению. Потому что его близость действует обезоруживающе, пьянит похлеще припрятанного в тумбочке виски. Потому что он… да просто невозможный!       Феликс удерживает чужую прохладную руку, уже готовую расстегнуть куртку. Хёнджин меняется в лице, озадаченно сводит брови у переносицы. Беспокойство скользит тенью во взгляде. Он слегка наклоняется, пухлые влажные губы касаются лба, задерживаются на короткое мгновение — Феликс обречённо выдыхает в высокий ворот всё ещё застёгнутой куртки. Сердце отстукивает биты всратого техно о рёбра.       — Док, кажется, у тебя реально температура.

--- HH2 ---

***

      Он не думает, что это всерьёз. Он вообще ни о чём не думает. Хван просто ищет в разномастной толпе зрителей белый пучок и очки в пластиковой оправе — это стало чем-то привычным — а когда не находит, обращается к Бинни, к Крису. Он не думает, когда едет по указанному адресу. Не думает, когда покупает по пути пирожные и шоколад — зачем? да чёрт его знает. Не думает, когда ломится в чужой кабинет и рассыпает бисер дождевых капель по мягкому ковру.       Он начинает думать, когда маленький доктор — он реально носит на работе белый халат и это выглядит чертовски возбуждающе — смотрит на него своим фирменным безразличным взглядом с чуть приподнятой бровью и блестящими монетами зрачков. Он начинает думать и под этим взглядом чувствует себя так, будто ему снова пятнадцать, и родаки спалили его за сигами. Мать тогда так орала. Боже, Хван бы отдал всё на свете, чтобы она ещё хоть раз на него накричала.       Он начинает думать, и его рот выдаёт столько ненужной информации разом, что… в общем, в разведку его не возьмут, да и хрен с ним. Главное, что малыш-доктор смеётся. Бросает в ответ шпильку подъёбки и смеётся. И непонятное тянущее чувство внутри постепенно растворяется, утекает талой водой по весне, словно и не было.       Это-то и пугает.       Хёнджин не ссыкло, но глупый страх заставляет цеплять на лицо маску. Заставляет разбрасываться остротами двусмысленностей и загонять маленького доктора в ловушку своей близости. Это забавно — наблюдать, как румянец нежным кварцем целует веснушчатые щёки. Слышать его сбившееся потяжелевшее дыхание, точки-тире телеграммы — короткие рваные вдохи, длинные сиплые выдохи.       Он мог бы сказать что-то на адекватном, например, я соскучился. И это было бы правдой. Он мог бы, но он не стал. Замена слов — прикосновения.       Руки доктора горячие, нездорово горячие. Огромные влажные глаза расширены до почти анимешного предела. Это не поцелуй — Хван просто делает то, что привычно; так мать в детстве проверяла температуру. Малыш-доктор не дышит. Даже сомики в аквариуме в углу кабинета зависли в ожидании и пялятся своими рыбьими глазками.       — Док, кажется, у тебя реально температура.       Хван не нанимался нянькой или сиделкой, да и Феликс — его имя приятно щекочет язык — взрослый парень, способный справится сам. Но… Но он выходит из клиники, не снимая халата, называет адрес водиле и вырубается прямо в такси. По пути они заезжают в аптеку, а в чужой большой квартире Хёнджин заваривает кружку чёрного чая и тонкими дольками нарезает лимон. Каждые полчаса меняет компрессы и поправляет сбитое одеяло.       В какой-то момент он просто отключается, сидя на полу, умостив голову на край кровати. Возможно, это ему только снится, но мягкие тёплые пальцы ласково чешут его за ухом, небрежно перебирая чуть отросший жёсткий волос. В голове шум прибоя и мандариновый закат над океаном.

***

      — Мне надо на работу!       — Нет, не надо.       В постели сидит нахохлившийся птенец с помятой ото сна копной волос и следом от подушки на лице. Сидит и выёбывается. Спорит ещё чего-то. Лекарства толком не успели подействовать, на градуснике 37,2, а малыш-доктор уже готов из пижамных штанов выпрыгнуть и помчаться в клинику.       — Но у меня там запись и карты пациентов не разобраны…       Он когда губы поджимает вообще на утёнка похож. Интересно, он в курсе? Хёнджин роняет смешок в недопитый кофе. На тумбочке парит чашка свежего чая, а рядом с ней горсть таблеток, которые по-хорошему надо принимать после еды, но если Хван сейчас уйдёт готовить завтрак, то больной точно сбежит из палаты.       — Я привезу тебе твой компьютер и карты.       — Он стационарный…       Господь всемогущий, кто-нибудь объясните этому гению, что пора бы уже перейти на лэптоп и делегировать часть своих обязанностей персоналу. Или он им платит за сам факт присутствия винировой улыбки на ресепе?       Хёнджин молча наблюдает за тем, как меняются эмоции на сонной мордахе. Торги с собственной совестью оканчиваются закатанными до соседней галактики глазами и протяжным выдохом. Таблетки сметаются под чистую, а кружка чая дрожит сжимаемая мелкой ладошкой. Малыш-доктор смиренно обрушивается лопатками в гору подушек и подтягивает одеяло до самого носа.       — А тебе сегодня никуда не надо?       Заискивающий тон теряется в выстиранном хлопке пододеяльника. Бровки домиком и взгляд кота из Шрека. Без очков он ещё красивее.       — Нет. Если хочешь…       — Хочу!

***

      — Нравится?       Хван выходит из душа в одних трусах. Было бы чего стесняться: маленький доктор и так видит его на ринге и после боя в шортах и обмотке бинтов на кистях и ступнях. Есть ли различия между работой и тем, что за её пределами? Судя по завороженному немигающему взгляду из-за дверцы шкафа, да. Определённо есть.       — Очень.       Голос хриплый, ломкий как пергаментная бумага. Глубокий, как болотная топь. Взгляд ощущается калёным остриём клинка у горла. Его желание столь очевидно, оно бликует золотой монетой на дне колодца в чёрном омуте зрачков. Оно вязкое, почти осязаемое. Горячее…       Пара ярких шмоток валятся с полки к его ногам. Остаются жертвой тотального игнора.       — Феликс?       Имя кислой конфетой-шипучкой взрывается на языке. Малыш-доктор наконец выходит из транса. Шлёпает босыми ступнями по ледяному полу, протягивает какую-то футболку и штаны.       — Возвращайся в постель. Пол холодный.

***

      Они собирались посмотреть фильм после обеда. План простой и надёжный, как швейцарские часы: залить в пациента порцию куриного бульона из доставки, засыпать сверху таблетками и позволить уснуть на своём плече под какую-то муть про вторжение инопланетян. Что может быть проще?       Но недосмотренный блокбастер уже минут пятнадцать стоит на паузе, а док со скоростью машинистки долбит по буквам экранной клавиатуры смартфона — раздаёт указания сотрудникам, отвечает на письма клиентов и обрабатывает заявки с сайта. Хван осторожно касается кончиками пальцев чужого лба — температура в норме — и давит затылком соседнюю подушку.       Если маленькому доктору так неймётся поработать, Хёнджин не возражает. Фильм всё равно неинтересный и нудный.       Наволочка хранит запах тела, смешанный с отголоском стирального порошка. Звуки клацающих по дисплею пальцев как едва уловимая колыбельная. Послеобеденная дремота затягивает его трясиной. Сны — короткие обрывки картинок калейдоскопа. Тревожные, как рябь по поверхности озера. Хван бежит, спотыкается, падает. Падает-падает-падает. Рука цепляется за что-то тёплое.       Перед глазами ладонь, что ласкает топорщащуюся чёлку. Под подушечками — запястье с тонкой паутиной шрама. Хёнджин бездумно тычется в него губами, отодвигает чужую руку от лица и переплетает пальцы.       — Я уж думал, ты до утра проспишь…       Не претензия, скорее обидка детсадовского уровня. За шторами непроглядная темень, свет ночника подкрашивает стены спальни тёплым жёлтым. А на огромной плазме плавает заставка — нудятина про инопланетян так и стоит на паузе. Хван ворочается, приподнимаясь на локте, заглядывает в чужие глаза.       Улыбка чеширского кота и ленивые интонации в голосе:       — Мой малыш-доктор успел соскучиться?       Слова стекают горным ручьём с языка быстрее, чем до сонного мозга доходит смысл. Пухлые губы напротив тянутся уголками к ушам.       — Твой?       Не будь вопросом, звучало бы правильно. Хёнджин прижимается ближе, подминая под себя завёрнутое в одеяло хрупкое тело. Утыкается носом в висок, тянет запах с волос, с кожи. От него пахнет чем-то давно забытым, но таким родным, что под рёбрами щемит, как после мощнейшего миддл-кика. Хван выдыхает весь кислород из лёгким одним словом:       — Мой.

--- FL2 ---

***

      Поцелуй — прыжок с парашютом. Страшно решиться, но чувство свободного падения опьяняет настолько, что даже мозг покрывается мурашками, как пузырьками шампанского. Феликс задыхается, под диафрагмой печёт. Руки шарят по плечам, комкают собственную футболку на литых мышцах. Хёнджин прикусывает губы, оттягивает. Лижется дворовым псом, спонтанно обретшим хозяина.       Жадный до ласки, до касаний. До тихого шёпота в череде кусачих поцелуев.       — Твой. Только твой…       Повторить бы ещё раз восемьсот. Высечь зазубринами по телу. Будто одного шрама мало.       Дикий хищник клацает зубами у уха, клыками царапает хрящик. Жажда пометить столь явно сквозит в каждом его движении, в каждом горячем выдохе. Это что-то животное, но Феликсу определённо нравится. Тело расслабляется под чужим жарким натиском, сбитая температура растёт. Испарина обжигает лицо и стекает мелкими каплями пота по вискам. Хван сцеловывает каждую.       — Можно?       Вопрос тонет мелким камушком в реке желания. Желания близости, единения. Кожа к коже до ожогов и волдырей, до невозможности разлепиться. Одеяло — бесполезный рудимент — откидывается на пол, а через хлопок футболки пробивается долгожданное тепло. Феликс скользит ладонями по бокам и цепляется пальцами за край. Он не спрашивает, просто тянет кусок тряпки, оголяя поджарое тело сантиметр за сантиметром.       Подушечки изучающе оглаживают косые, поднимаются выше к рёбрам, обводят острова гематом после недавнего боя, что уже расцвели пышными цветами гортензии под ключицами. Хёнджин прикрывает веки, позволяя касаться себя как тогда, в первый раз. Интересно, что он видит в этот момент?       — Закат над океаном. Шум волн и твой голос.       Ответ на неозвученный вопрос. Мурлыкающий смех щекочет шею, пускает рябь мурашек бродить по коже. Хван выводит кончиком носа узоры вен и покрывает поцелуями каждый доступный ему миллиметр. Цепляется подбородком за горловину футболки, недовольно шипит:       — Ты слишком одетый, док.       — У меня есть имя.       Залом между бровей и взгляд глаза в глаза. В нём так много тревоги, что это ощущается почти физически. Слова соскальзывают жемчужинами по тонкой леске:       — Боюсь, что окончательно влюблюсь в тебя, если буду называть по имени.       Феликс обнимает ладонями щёки. Такой большой и такой трусишка. Глаза в глаза — проиграет тот, кто отведёт взгляд первым. Это как с бродячими собаками: покажи, что он может доверять тебе. Покажи, что ты его не боишься.       Нежность топит льдинки на дне зрачка.       — Феликс…

***

      Одежда валяется скомканной где-то за периметром кровати. Придавленное к матрасу тело плавится под алчными прикосновениями. Хёнджин изучает его как мореплаватель карту незнакомых ему островов. Чернота взгляда вылизывает русла вен под молочной кожей, губы собирают россыпь веснушек по плечам. Пальцы впитывают тепло с кожи, возвращая взамен короткие импульсы.       Феликс весь один сплошной оголённый провод. Нервные окончания искрят, а простых касаний становится решительно мало. Терпеть эту пытку ласками — задача со звёздочкой. Особенно, когда крупные губы накрывают соски, скользят ниже, прокладывают влажные дорожки по рельефу пресса и замирают у самого лобка.       Его большие ладони давят на бёдра, вынуждая раскрыться. Под собственными пальцами гармошка из простыни. Тело — натянутая тетива.       — Ты везде такой красивый, док?.. Феликс…       Усмешка сменяется тёплым бархатом, в который завёрнуто его имя. Когда-нибудь Хёнджин наверняка научится произносить его без лишнего придыхания и осторожности. Но, если честно, то Феликс надеется, что нет.       — Как и ты. Хёнджин.       Урчание большой кошки стелется по низу живота. Тепло пальцев ласкает промежность.       — Смазка в тумбочке слева.

***

      Третий палец входит плавно, растягивая стенки. Левая с огрубевшими подушечками и сбитыми костяшками скользит по длине члена. Феликсу кажется, что он уже вот-вот. Он едва держится за связь с реальностью, барахтается на поверхности сознания, позволяя своему соулмейту подводить себя к краю.       Он сводит брови, жмурит глаза до ярких вспышек под веками и не удерживает глубокие стоны. Хёнджин ловит их своим ртом. Целует развязно и мокро до звона в ушах и изломанной дугой поясницы. В его лице вся выдержка мира — ему уже не терпится, но…       — Хочу, чтобы тебе было максимально приятно.       Феликсу по ощущениям уже. Удовольствие прикусывает ступни ног короткими судорогами и разливается жидким пламенем внизу живота. Ещё совсем чуть-чуть, один толчок пальцев. Просто подогни их внутри и задержи ладонь на головке. Феликс готов заскулить в голос и захныкать как пятилетка.       Его раскатывает по простыням, а внутри становится слишком пусто.       — Потерпи, мой…       Поцелуи-бабочки на щеках. Между бёдер вклиниваются чужие.       — Обними меня покрепче и смотри мне в глаза.       Хван заполняет его мучительно медленно. Нутро растягивается под давлением — это больно и приятно одновременно. Хочется зажмуриться, скрыть румянец стыда в сгибе чужой мощной шеи, но Хёнджин нависает над ним, упершись руками по обе стороны от лица, и смотрит.       Смотрит-смотрит-смотрит.       Он глубоко внутри. Феликс чувствует, как подёргивается его член. Как головка упирается в бугорок простаты. Феликс хочет спросить его, почему он не двигается. Чего ждёт? Он растянут, ему время на привыкнуть не нужно. Но Хёнджин выдыхает рвано и целует куда-то в висок.       — Извини, если будет больно.       Предупреждающе.       Он раскачивается совсем потихоньку, приподнимает бёдра и опускается с лёгким шлепком. Приятая дрожь прокатывается тёплой волной по телу. Пальцы проминают мышцы на плечах, Феликс закусывает губу и сдавленно стонет. За такое не извиняются.       С каждым движением чернота во взгляде напротив сгущается. Пожирающая свет ночника бездна. Черты его лица заостряются, когда он перемалывает кислород своими огромными лёгкими, дышит жаром в лицо Феликса и ощеривается. Спускает с поводка внутренних демонов. Как на ринге.       Хёнджин — дикий, безумный, сорвавшийся с цепи пёс. Он вколачивает Феликса в матрас каждым толчком. Утробный рык, рвущийся из грудины. Шалый оскал улыбки. Всё дальше от человека, всё ближе к зверю. Феликс всхлипывает едва ли жалобно — под такой машиной хочется сдохнуть от кайфа. Он ведёт коленями по рёбрам, как коня на скаку пришпоривая. Хван откликается — закидывает его ноги себе на плечи и продолжает отчаянно трахать.       Черти в его глазах сходят с ума, ликуют и ведут хороводы. Бензиновое море зрачка полыхает пламенем; огонь взгляда подпекает щёки, обгладывает слой за слоем до костей. Феликс чувствует себя распятым и беспомощным. Руки шарят по предплечьям, короткие ногти оставляют неглубокие борозды. Хёнджин щерится как псина, но не замедляется. Вбивается в растраханное нутро и прожирает глазами душу.       Мокрые бёдра скользят по грудине, между телами ошалело хлюпает. У Хвана течёт по лицу, капает с подбородка на феликсовы щёки, на шею. Затекает в ямочку между ключиц. Ритм безумный, настолько бешеный, что сердце громыхает уже где-то в глотке, готовое выскочить наружу. Феликс всхлипывает. Наслаждение наслаивается, накрывает всё тело. Одна волна гибнет от пришествия следующей. Ноги подрагивают, пальцы сводит.       Разрядка мощная, как удар электрического тока. Как попасть под поезд и ненароком выжить. Хёнджин рычит и щурит бездну дичалого взгляда. Сошедшая с гор лавина, талые ледники Арктики. Соль между ресниц и яркие всполохи румянца на щеках. Он смотрит в глаза, и одному богу известно, как в этом утробном рёве Феликс разбирает человеческое:       — Мой.

***

      Фильм про инопланетян — залупа конская. Скучнее Феликс ещё не видел, честно. Если бы не едкие фразочки Хвана, то уснуть можно было бы ещё где-то на середине. Финальные титры как звонок с ненавистного урока.       — У меня на следующей неделе важный бой. Крис выставляет меня против какого-то япошки из якудза.       Внезапный инфовброс не застаёт врасплох. Феликс знает, отец рассказал. Рука нашаривает пульт в складках одеяла, щёлкает кнопкой «выкл». Под ухом — раскатистые басы чужого сердцебиения. Он волнуется.       — Ты не проиграешь.       — Конечно. Иначе твой отец мне башку с плеч снесёт.       Феликс подскакивает как ужаленный. Усталость отдаётся лёгким уколом в мышцах. Хёнджин самодовольно улыбается, развалившись на кровати большой ленивой кошкой. Вот же ж… мог бы и раньше сказать, что в курсе! Но…       — Откуда ты… а! Для таких дел у Хаски слишком пиздливый рот. Мой отец в любом случае снесёт тебе башку, когда узнает, что ты трахаешь его сына.       Сильная рука обвивает за талию, неспешно притягивает ближе. Поцелуй — жвачка со вкусом бабл-гам и нерасторопными причмокивающими звуками. В ушах знакомый шум прибоя, а под веками — отблески мандаринового заката. Хван отстраняется, не разрывая объятий, и щёлкает пальцем по носу.       — Это я как-нибудь переживу. Если выиграю, сходишь со мной на свидание?       Взгляд — небрежный мазок кисти на холсте. Наигранно. Будто речь не о чём-то важном. Его выдаёт голос, дребезжащий волнением в гласных.       — Отсоси потом проси.       На лопатки Феликса укладывают со скоростью ноль целых ноль десятых. Как напоминание, с кем он имеет дело. Заливистый смех стихает под тяжестью наброшенного поверх одеяла, а бёдра уже разводят в стороны.       Хван Хёнджин — не человек.       Стихийное бедствие.