Распустились цветы мугунхва

Господин Хон — счастливый человек. В его просторной квартире в пригороде Сеула свежий ремонт, лампы в новых зелёных плафонах, полы пахнут магазином и клеем. Плитка в ванной разложена клеточка к клеточке, словно ноты в партитуре, рисуя статичный и четкий орнамент. У него есть Ноыль — прекраснейшая из женщин, добрая и заботливая, в которую он влюблен без памяти уже столько лет. Которую добивался, нося цветы ей под окна и запускал бумажные фонарики с криво нарисованными сердечками. Чертил мелом на асфальте у её подъезда: «Без тебя моя жизнь — увядший гибискус». У господина Хона чудесная семья. Любимая жена, две девочки-близняшки. Союн и Джиюн дома прозвали Луной и Солнцем. Словно две стороны одной монеты, два полюса на одной Земле. Они были неразлучны. Один детский сад, одна песочница — он сам учил их играть в конги. Цветные камешки скакали между детских пальцев так ловко и быстро, словно острые искры костра, отстреливая от поленьев, метко и четко падая в ладонь и раскатываясь под ногами. Союн с Джиюн были чемпионками двора, утерли нос соседскому мальчишке, который любил их дразнить. Его дочери плели одну косичку на двоих, неловкую и растрепанную, неуклюже сталкиваясь лбами и обнимаясь так, словно готовы друг друга раздушить. Ноыль помогла им — жене всегда нравилось расчёсывать девочек, словно куколок, делать прически, мыть им головы и покупать новые цветные резинки. Она могла украшать каждую по часу так, что господин Хон искренне удивлялся, сколько же у его супруги таланта, а у детей — терпения ждать своей очереди. Господин Хон — счастливый человек. Жаль, что только на фотографии. Она уже выцвела и едва ли не крошится, столько раз пересмотренная и затертая. Только на ней теперь яркий свет в зелёных плафонах сияет, словно солнце сквозь полупрозрачные летние листья, — у господина Хона отныне свет не включается. Он уже не помнит, не зажигал ли он электричество из-за ненадобности или его отключили за неуплату. Нет, наверное, все же платил, но уже не вспомнит, — холодильник ещё жужжит, низко, словно разогревающаяся перед концертом усилительная колонка. Не считая машин за окном и редкого визга сигнализаций по ночам это единственный ещё живой предмет в квартире, способный разговаривать. Сам-то господин Хон давно зашил себе рот, не способный выдавить и слова. Он не хочет говорить сам с собой в пустом доме — так делают лишь сумасшедшие, а он ещё вполне в своем уме. Способен распахнуть шторы, настеж открыть окно, чтобы выветрить застоявшуюся затхлость с привкусом соли, прибраться, если захочет, подмести этот фортепьянный паркет, по которому когда-то прыгали, словно по классикам, его дети. Если будут силы. Если останется время. Ноыль нет на той фотографии. Она стояла в тот день, держа камеру, в голубом платье, у нее были жемчужные серьги и глаза, слезящиеся от умиления, рвущего сердце. Ноыль не оставила памяти о себе даже в его паспорте, подав на развод и забрав последние вещи. Вычеркнула, разорвала. Это было здравое и общее решение. Щёлкнула дверь, а сам господин Хон чувствовал, словно сыграл в рулетку. Пуля вылетела, а он не успел даже заметить. Он все больше не хочет думать о том, что собственную жизнь разрушил сам. И сделал только хуже намеренно. Общее горе легче прожить вдвоем, плакать в плечо друг друга, вновь меняя салфетки. Но сил смотреть не было на то, как жена бледнеет, сереет, выцветает, становится собственной ретро-версией. Но не в платьях в горошек, а словно на карточке в телефонном справочнике. Обезличенной. Они сами разрушили своих же дочерей? Когда, почему? Это случилось, стоило одному из постановщиков сказать: «У вас прекрасные близняшки. Они обязаны сиять на сцене»? Или когда волосы обеих поменяли десятки цветов, так, что собственный отец не мог их узнать? Нарощенные. Состриженные. Русые. Белые. Красные. Все для нового образа. Для клипа. Для концерта. Чтобы сочетаться с командой. Чтобы подходить под концепт. Соответствовать менеджерам, запросам агенства. Когда они с женой успели оттолкнуть своих детей, отдать их на конвейер, затолкнуть под пресс? И почему не поняли это сразу? Смерть Союн ничему их не научила? Это так подло — толкать за одной вторую. Теперь их девочки тоже вместе. Но сплетены не за волосы в общей растрёпанной косичке. А двумя метрами земли над головой, в темноте, которая уже не сможет напугать. В памяти все смешивается. Его дочери рисуют мелом на асфальте. Его девочки подкидывают камешки конгинори, сидя на песке в джинсовых костюмчиках, одинаковых, потому что они сами такие выпросили. Его Союн и Джиюн впервые получают приз на концерте талантов. Светятся, как две звездочки, крутятся дискошаром от радости, подкидывая награду. Они — родительская гордость и отрада. Самая большая радость. Которая вдруг стала не просто двумя школьницами, а каким-то образом успела превратиться в певиц, выступать на концертах, давать автографы и улыбаться софитам. Собрать группу. И толпы поклонников. И не звонить неделями. Не приезжать, потому что заняты. Не выходить на связь, потому что агенство не позволяет писать даже близким. Почему они не спасли хотя бы одну из них? Почему оставили Джиюн один на один с этим миром, который ее заглотил, выпотрошил? А родители жили в ватном неведении, как в вакуумном пакете, не подозревая, с чем сражается их ребенок... Порой на господина Хона накатывает.. невесть что. Он сам не в состоянии осмыслить. Что-то дёргает, как за нитку, разве что вшита она в позвоночник, заставляет разблокировать телефон. Думается, будто он что-то забыл, недоделал, оставил незаконченным. Какое-то дело, что-то срочное. Пальцы сами открывают список контактов, долистывают до нужного имени. Гудки. Глухие, долгие. — В данный момент абонент недоступен, — звучит с того конца и экран умирает. Джиюн всегда так занята. Иногда господину Хону чудится, словно его дочь погибла. Настигают странные мысли-видения, интервью, небоскреб, группа ее распалась. Это, конечно, неправда — он знает! Это просто странные и болезненные сны наяву, которые иногда расшибают, внезапно, как сонный паралич, а после стираются. И ещё кажется, словно уже год как никто не нажимал на выключатель в коридоре, не оставлял свои новые туфли на коврике и не забивал слив в ванной нарощенными волосами. Снова какого-то странного цвета. В этих страшных снах Ноыль уходит, забирая ключи и тянет за собой неподъемную сумку. А у него самого нет сил помочь жене ее дотащить. Но это же только видения. А его жизнь — она там, на выцветшем снимке, где две пятилетние девочки сплели общую косу и забавно стукнулись лбами.