Думай о море

Цзян Чэн не чувствовал ничего.  Маленькие радости в жизни померкли, побледнели, вышаркались, как ткань старого ханьфу.  И это было похоже не на грусть или тоску, а на звенящую пустоту.  Это было спокойно.  Но это и убивало.  Рутина продолжалась, миру было все равно как там Цзян Чэн себя чувствовал, и он бы без сожалений раздавил бы его, дай Ваньин хоть какую-то слабину. Этому его всегда учила матушка, и этому потверждению он всегда находил.  Все было… Как обычно. Ничего не менялось, обязанности тоже. Но почему-то накатывала усталость да и всего.  Теперь он чаще сдирает руки в кровь, приемы пищи становятся все реже, ведь аппетита все равно нет, и он все чаще смотрит на то, как солнце на закате жариться на воде, там, где всегда можно было найти цветки лотоса, с такими сладкими семенами по весне.  Но даже семена теперь не вызывают радости.  Никакой.  Теперь их вкус – болезненное напоминание прошлого, такого наивного, в котором ютились розовые грезы о счастливой семье в полном составе, торжественная передача главенства кланом, совместное проведение праздников и фестивалей.  Он все представлял, как его милая шицзе будет выглядеть в полном легкости платье, в ярком свете фонариков, с сияющим блеском глаз. Как Вэй Усянь будет снова его доставать, дразнить, игриво щебетать какие-то глупости на ухо, вновь забирая все внимание на себя.  Как они будут весело проводить время. Как всегда проводили до.  Но реальность была сложнее, чуть более трагичной и чуть более отрезвляющей.  Со временем он почему-то научился ценить все те наказания, все те удары и горькие обиды.  Сейчас он бы с радостью вновь ощутил те прикосновения кожи с железом, вновь мокрую спину, просто потому что теперь это стало почему-то необходимо.  До тоскливого и неправильного чувства.  Каждый день вставать с кровати все труднее, с каждым днем поднимать руки с ногами и идти мыться становится невыносимее.  Цзян Чэн чувствует себя отвратительно-мерзко, потому что он до последнего не хочет что либо делать со своим телом. Он просто пялиться в закат. Смотрит, как медленно оно уплывает куда-то в лучшее место, там, где остались осколки его мечт, лучшее отношение к ним окружающих.  И он мог сотни миллионов раз прокручивать у себя в голове, сравнивать отношения в семье, сверять воспоминания.  Правда была куда хуже.  Его никто и никогда по-настоящему не любил.  Его старшая сестричка с отцом всегда выбирали Вэй Усяня, матушка держалась особняком в целом со всеми, и те редкие моменты нежности он помнил исключительно из детства, наверное, у нее просто случалось помутнения рассудка в связи с гормонами и детьми. А Вэй Ин? Его шисюн со всеми был общительным и веселым. Он умел веселиться сам, и если подумать, у него и выбора то не было с кем общаться кроме него. Это было вынужденное общение, не более.  Никому и никогда он был не нужен.  Но сейчас у него есть его клан, который тот собирал по кусочкам, по осколкам восстанавливал своими силами. И хоть края их были иногда острыми, Цзян Чэн брался за них вновь и вновь. Он уже привык. Не собирался бросать то немногое что осталось от него самого.  Со временем характер его взбалмошный, точно от матушки, поутих, как нетронутая гладь озера. Лишь ветер иногда колышет желтые листья на воде, гоняя по кругу, заворачивая к берегу. Но на этом все.  Он свое уже выплакал, извел, догорел палочкой благовоний. Только шрам в груди иногда болел. Пустота иногда все таки съедала.  Но возможно, в этой пустоте он может найти что-то свое. Найти среди знакомых лиц и воспоминаний, сквозь горечь и боль сожженых тел спасение.  Возможно, вот он.  Это и есть Цзян Ваньин.  Не примерный сын и брат, а что-то большее за карикатурой взрывного характера и сарказма.  Цзян Чэн вздохнул. Вновь открыл глаза и вновь посмотрел на озеро. Лотос тихо покачивался на воде. Пристань лотоса уже спала, сопя в подушку.  Луна вступала в права, зияла росчерком небесного диска, ведя за собой звезды.  Все не так плохо. Нет, все даже хорошо. Он построит себя заново, выброся осколки того зеркала, которого хотели видеть.