Свет моей черной души

— Знаешь, мне кажется, что у тебя подрастает очень слабая, но милая замена, Мама, — сказал я, обнимая старческое тело моей матери, и воздух в комнате стал плотным от запаха крови и свинца. Её кожа под моим пальцами была тонкая, как пергамент, вены — как дорожки на старой карте. Я прижимал её к себе так, будто мог прикосновением вернуть то, чего никогда не было: её тепло, её признание, её слово «сын». Голос дрожал не столько от усталости, сколько от надежды — смешной, жалкой надежды, которая в последнюю секунду пыталась подсветить мне дорогу. Я погружался во тьму с этой последней иллюзией — думал, что удастся хоть на миг почувствовать материнскую любовь. Сердце било дрожью, будто ребенок внутри меня снова просил о еде. Но любовь не пришла. Мне не дали её. Я понял это так же ясно, как понимаю холод рук, которые больше не обнимают. Я никогда не получал любви — не в том теплом, людском смысле. И тем горше была тоска: она, Астрея, стояла рядом и была не тем маяком, которого я жаждал. Только с появлением её — той, драгоценной госпожи моего чёрного сердца — в моей жизни загорелась крошечная путеводная звезда. Она светила мягко, но уверенно, разрезая мою ночь; она давала мне поводы дышать иначе, думать иначе, надеяться. Я держался за этот свет, как за крючок спасения. А теперь, когда я чувствовал, что тону, я понимал, что потерял её — мою звезду, единственное направление в бесплодном пейзаже моего нутра. Понимание это было как холодная вода в горле: резкое, удушающее, бесповоротно настоящее. Астрея… Моя мать. Быть может, могу ли назвать её «мамой» — я сам не знаю. Я писал ей письма, лил в них всю ту мерзкую зависимость своей души: просьбы, оправдания, попытки объяснить, что я не выбирал быть тем, кем оказался; что во мне есть маленькая, уязвимая частица, мечтающая о доброте. Эти письма — то ли мольбы, то ли исповеди — лежали в почтовых ящиках её идеалов и, похоже, растворялись в воздухе. Моя проклятая частица не могла существовать иначе, чем в надежде на ответ от неё, и каждый отказ ударял по ней как мороз по живому цветку. Я видел, как она раздавала любовь другому — людям, миру, как будто у неё были мешки с теплом, и она щедро рассыпала их по площадям. Для человечества у неё хватало ласки и света; для меня — лишь холод и тьма. Это противоречие жгло меня до костей. Как могла чистая душа, ангел в моём и в людском представлении, быть жестокой к душе, что просила у неё всего лишь родительской руки? Я не мог понять этой жестокости. Может, она видела во мне не сына, а ошибку. Может, в моём лице отразилось нечто, чего ей было страшно смотреть. Я пришёл в этот мир без имени, как ошибка, как шорох страха, который нельзя назвать по-человечески. Меня встречали взгляды, полные удивления или отвращения; мать моя — та, что должна была знать моё сердце лучше всех — смотрела на меня с ужасом. Я помню её глаза: в них не было отвращения в смысле злобы — в них было испуганное непонимание, как будто я был зеркалом, в котором она увидела собственную тень, которую предпочла не замечать. Меня это разбивало сильнее, чем ругань или холод. Ведь куда страшнее, когда тебя не ненавидят — а просто отвергают как нежеланный факт.  Я всего лишь хотел быть сыном. Не героем, не идеалом — просто сыном. Хотел слышать от неё слово, которое согревает: «мой», «мой сын». Хотел, чтобы хоть однажды её рука легла на мою голову не с жалостью или сдержанным сочувствием, а с принятием. Хотел, чтобы в её устах прозвучало то простое имя, которое закроет мой голод. Хотя бы на миг. Хотя бы во сне я бы отдал всё, чтобы проснуться и знать, что в её глазах я больше не ошибка, а часть её жизни — так иногда говорила моя человеческая часть. Когда тьма начинала диктовать свои правила и я чувствовал, как голос внутри утихает, мне оставалось только это — маленькое, почти бесформенное желание, которое я повторял, словно заклинание: «Будь моей мамой. Позволь мне быть твоим сыном». Даже если это должно было случиться только во сне, даже если это была бы маленькая ложь перед вечностью — я бы принял её.  Я прекрасно помню тот кошмар, что настиг меня сразу, как только я провалился в пучину тьмы Баала. Меня — тварь, созданную из хаоса и ненависти, чёрное существо, подминающее под себя грешников и упивающееся их муками — вдруг пронзило странное чувство. Удивление. Настоящее, человеческое, почти забытое. Оно вспыхнуло во мне огненной искрой, и я растерялся. Ведь всё должно было идти по заранее проложенному пути, всё должно было быть предсказуемо. А оказалось — нет. Я увидел её силуэт. Силуэт моей драгоценной Одри. Тёмный, зыбкий, будто сотканный из дыма, и в то же время — до боли знакомый, единственный, что ещё умел разжечь во мне трепет. Она кричала. Кричала так, что этот крик прожигал мои уши. Она падала вниз, и я смотрел на это, будто заворожённый. Я мог пошевелиться. Я мог протянуть руку, ухватить её, спасти. Но не сделал этого. Я позволил себе остаться неподвижным наблюдателем. А потом я увидел другое. Моё сердце содрогнулось: вслед за Одри вниз летело тело моей матери, Астреи. И на секунду кончики моих пальцев дрогнули. На миг мне показалось, что я сорвусь с места, что позволю себе сделать то, чего никогда не делал. Но я сдержал себя. Я смотрел, как они падают: две души, две истины, два доказательства того, что даже в тьме есть частица света, а в свете — скрытая тьма. Я наблюдал, как они сливаются воедино, как их образы смыкаются, и с их соединением всё вокруг рассыпается, растворяется в пустоте. Я ударился о чёрную землю Астрейского сада. Она встретила меня странной, противоречивой теплотой. Над головой нависло свинцовое небо, по сторонам тянулись чёрные заросли, и в этом мраке было что-то домашнее, как будто я вернулся туда, откуда меня однажды вырвали. Моё тело, всегда наполненное бременем, черствостью, безразличием, вдруг позволило себе расслабиться. Я глотнул воздух ртом и взревел. Я никогда, никогда прежде не чувствовал этого. Ни тоски, ни боли, ни той пустоты, что грызла меня изнутри сейчас. Почему же именно теперь, на пороге конца, во мне просыпается то, чего я всю жизнь в себе душил? Зачем мне эта боль? Зачем этот крик, рвущий горло? Я не знал. Я не понимал. И это бешено злило меня. Я был зверем, запертым в собственной клетке. Моё проклятие, моя тюрьма. Я бился в ней, и страдания мои теперь были такими же острыми, как у тех жертв, которых я сам возносил на жертвенный алтарь. Алтарь. Воспоминание хлестнуло меня по сознанию, и я зажмурился, но от этого картины стали лишь ярче. Передо мной — Одри. Она лежит на камне, белая рубашка её уже пропитана кровью, ткань липнет к коже. Я видел, как клинок священника оставлял узоры на её теле, красные, пульсирующие, будто нарисованные болью. Я видел её крик, который так и застрял внутри, не вырвался наружу. Видел её глаза, полные слёз — в них боролась решимость и безысходность. Она пыталась выстоять. Пыталась одновременно сопротивляться и принять свою судьбу. И я — я всё это видел. Я видел её муки. И ничего не чувствовал. Абсолютно ничего. Моя душа молчала тогда, как мёртвый камень. И разве после этого я имею право любить? Разве я достоин восхищаться её красотой, если я знаю, что эта красота — всего лишь тлен, всего лишь мираж, который в любой момент уйдёт от меня? Что я могу держать в руках цветок, но заранее знать: его лепестки осыплются в кровь? Я не знал, хочу ли я воскресить её. Не знал, нужна ли мне её жизнь или её смерть. Я не думал — или не позволял себе думать. Моя душа тонула в ином: в страхе, в бессилии, в тупой тоске. Мне хотелось исчезнуть. Забиться в угол, как тогда, когда я прятался на чужих могилах. Свернуться клубком и выслушать крики монахинь, визг которых рвал моё детское сознание. Хотелось стать никем. Никем, кто не знает ни света, ни тьмы, ни боли, ни любви. Но я — Аваддон. Я не имею права на такие желания. И всё же они живут во мне. Ветка треснула — резкий, хрустящий звук, будто кто-то пощелкнул хребтом ночи. Из тёмных зарослей выступил силуэт, шагающий так легко и одновременно так знакомо, что мне не потребовалось времени, чтобы узнать её. Это была она. Моя мать — в облике, каким я помнил её только из прорезанных воспоминаний и чужих снов: молодая, светлая, ангел во плоти. Она шла, словно свет сам тянулся за её пятами; её движения были мягкими, как молитва, и в каждом жесте — та наивная, нечаянно-ясная доброта, которой я всю жизнь голодал. Она остановилась, сняла капюшон, и локоны света рассыпались по её плечам. Улыбка — та самая, которую я втайне хранил, — растянулась на её губах. Она протянула мне руку, и в воздухе повисла тишина, такая плотная, что можно было слышать собственную кровь. Я сделал шаг назад. Не потому что хотел, а потому что что-то внутри меня — не я, не плоть, а мрак, что жил во мне и кормился моей волей — дернул за жилы. Этот шаг назад был признанием: я потерял власть; я оказался рабом своих страхов, а не хозяином. Я отвернулся, как будто от взгляда можно было убежать. Но взгляд её тянул обратно, как верёвка к якорю. Она стояла, рука всё ещё раскинута, улыбка мягко обволакивала лицо и в то же время казалась опасной — как свет маяка, что указывает на мель. Я почувствовал дрожь по спине, будто холод и пламя одновременно проснулись в венах. Сердце сжалось, и в груди забунтовал старый зверь: боль, вспыхнувшая ненависть к ней и к себе за то, что позволил себе желать этого простого человеческого тепла. Но на губах у меня не было слов, только горькая ухмылка — уязвимость, которую я никому не дам. — Ну же, сын мой. Подойди ко мне. И покайся в грехах своих, — прошептала она, и её голос вошёл под кожу, оставив след, как горячая вода на живой ране. На мгновение я оказался на грани: захотел броситься к ней, прижать к себе так, чтобы исчезла вся пустота, выжечь застарелые шрамы одним её прикосновением. Хотел верить, что одно её «сын мой» способно растопить лёд, которым я сам себя окружил. Хотел, чтобы та маленькая голодная часть во мне, ребёнок с выжженными глазами, на секунду притихла и уснула в её руке. Но я не сделал ни шага. Скривился так, будто зверь, которому предложили пищу, но гордость не даёт взять. Она заметила это — в её глазах мелькнуло нечто, похожее на сожаление, но улыбка не исчезла. Она вытерла ладонь о чёрную накидку, будто стряхивая с себя остатки надежды, что ещё можно было бы мне простить. — Ты не изменился, сын мой, — произнесла она спокойно, ровно. — И всё же я была права. Твоё чёрное нутро никогда не найдёт прощения. Её слова упали на меня, тяжёлые, как камни, но в ответ в моей голове вспыхнули сцены, которые я никогда не позволял себе выносить на свет. Я вспомнил, как видел, как её бьют те, кого она пыталась исцелить; как они отрывали у неё крылья — метафорически и буквально, ломали её способность быть ангелом среди людей; как брызги крови и ледяной мрамор лавок заполняли её мир, и я стоял, наблюдал, как её душа пыталась найти оправдание: «Раз они это делают, значит, она виновата. Значит, так надо». И тогда я задался вопросом: а что сделал тот маленький ребенок тогда? За что получил такую ненависть к себе? Ведь я не выбирал от кого рождаться, не я нарушил закон небес. Я отвёл взгляд и тихо спросил: — А ты нашла своё прощение? Она замерла, потом внезапно согнулась, схватилась за сердце. Мне не хотелось подходить; я знал, что это лишь призрак — иллюзия, плод моего уставшего воображения. Но боль в её облике была настолько настоящей, что даже камень бы смягчился. И из той же тишины вышла та старуха, ради которой я ринулся в пучину тьмы. — Наверное… сын мой. Раз ты уже здесь, значит, я заслужила прощения, — проговорила она, голос её был словно одежда, протёртая до тонкости, но в словах — попытка тепла. Я фыркнул, и в этом фырканье — весь яд, что копился годами: — Проси прощения не у демона, Астрея. А у своего бога, в которого ты так верила, что готова была отвернуться от сына. А лучше попроси прощения у самой себя за ту наивность, что уничтожила тебя. Я тебе не сын, и никогда им не буду, — последние слова с трудом сорвались с губ, как будто каждый из них стоил мне куска плоти. Я увидел, как её лицо замерло, как на нем заплясали тени былых решений. В моём голосе не было жалости — была холодная расчётливая кара, возведённая над всеми теми годами невидимости. Я сказал это не для того, чтобы ранить — я сказал, чтобы закрыть дверь. Чтобы доказать себе, что та цепь, что когда-то связывала меня с ней, теперь разорвана. Но вместе с этим, глубоко под грубой корой злобы, что прикрывала меня, тлел уголёк. Маленькое, стыдливое знание: я всё-таки искал её прощения, был зависим от её взгляда, как наркоман — от дозы. И этот факт резал меня сильнее любых слов. Я стоял посреди сада, между молодостью и старостью, светом и тьмой, и понимал, что больше не знаю, кем являюсь: их сыном, их палачом или тем, кто до сих пор мечтает о простом «сын мой». Звук опять разрезал тишину сада, словно чёрная искра, и моё тело отозвалось на него ещё одним предательским дрожанием кончиков пальцев. Я раздражённо закатил глаза — если бы кто-то следил за моими движениями, он бы подумал, что я устал от этого бесконечного спектакля. Меня как тогда катали на тех эмоциональных качелях, на которых я катался, когда истязал своих жертв; теперь же моя тёмная душа — такая гордая, такая сдержанная — повелась на тот же обман. Вой колоколов разрезал пространство. Церковное пение поднялось, плотной волной обдало меня, и по коже пошли мурашки. Я провёл ладонью по предплечью, удивлённый тем, что ощущаю. Раньше я видел, анализировал, учился человеческой природе со стороны — наблюдал, как она работает, — но не чувствовал. А сейчас — запахи, звуки, шорохи — входили в меня и вызывали реакции, от которых хотелось либо смеяться, либо плакать. В воздухе внезапно пахло сладким, удушающим благовонием. Из леса вышла она. Белая кожа, пустые глаза — отвратительно пустые — черные локоны стекали по плечам, как нефть. В руках — чёрная библия. На другой руке — крест. На ней — одежда священника, но чёрная, как цвет моего нутра, и это противоречие сдавливало горло. Её походка была уверенной, ровной; она была одновременно и священником, и приговором. На секунду страх прошел сквозь меня. Я не мог совместить два образа — ангела, который был моим светом, и мерзости, что стоит передо мной сейчас. Я, который промывал мозги людям, наталкивал их на гибель, не мог поверить, что моя Одри — мой свет — превратилась в нечто похожее на меня. Казалось неверным, что та, кто когда-то освещала мне путь, теперь держит в руках книгу с печатью мрака. Она наклонилась к траве и сорвала белый бутон. Он завял в её ладони почти на глазах; я содрогнулся, увидев, как чистота гибнет в её руках. — Дорого стоила моя душа, Малек? — спросила она, и в голосе тронулось ироничное сочувствие, и острый нож претензии. Я замолчал. Слов не находил. Цена? Я не помнил. Всё, что было важным — исчезло, когда предо мной появилась эта церковная тень. Я потерял фигуры и имена; в голове осталась только её форма, её взгляд, её голос. — Молчишь? Удивительно. Что между нами было, Малек? Или может, Аваддон? — слова сыпались, как пепел из раскалённой печи. Тело задрожало. Цена — какая была цена? Я пытался вспомнить сделки, ритуалы, запах презрения и крови, что сопутствовал её превращению, но память всплывала обрывками, как тени в калёном стекле. Я видел лишь её — священника и демона в одном лице, и это било по мне сильнее, чем плеть. Она усмехнулась, и в этом смехе было столько презрения, что мне стало плохо. — Я презираю тебя. Не ненавижу. Ты даже не достоин моей ненависти. Не достоин прощения. Хотя покаяться ты ещё успеешь. Твоя… точнее уже моя церковь примет все твои грехи. — Она сжала в руке бутон, и лепестки сыпнулись, как мёртвое серебро. — А я любила тебя, профессор. А ты… а ты так нагло растоптал мою жизнь. Могущественный Аваддон! Нет! Ты пешка! Не смог спасти меня. А потом сплёл мою светлую нить с темнотой. И стала тем, кого я ненавидела, кого боялась… и всё — благодаря тебе, Малек. Её слова били по мне точно в грудь. В глазах у меня промелькнуло что-то, чем я никогда не хотел признавать даже себе: страх. Я увидел, как он отражается в её лице, увидел невозможность вернуть прошлое. И вдруг — сам не понимая почему — я протянул руку. Действие было не моим планом, не гордыней, не расчётом. Оно рождалось в том маленьком, уязвимом уголке, который годами прятал ребёнка. Одри посмотрела на руку, недоверчиво, и взяла её. Ответный жест был холоден — рука её была твёрда, как кость, не тёпла, не приветлива. Я опустился на колено и непроизвольно приложил ладонь её к губам — жест, который прежде мне казался чуждым, теперь был единственной возможной молитвой. Я ощущал под своими губами ладонь, её венки, холодную кожу; дыхание в горле стало шумным. И в этот миг началась борьба. Я сжимал зубы, упрямо твердил себе: не умоляй. Не проси. Не упади в прах ради её прощения. Гордыня — моя последняя броня — кричала, требовала стоять. Но слова, которые я поклялся не издавать, срывались с губ, как вода через дамбу. — Прости… — вышло хрипло, почти безголосо. — Прости меня. За всё. За мою мать. За то, как обходился с тобой. Я… я был слаб. Я не имел права даже тронуть тебя. Прости меня, Одри. Она не дрогнула. Взгляд её был почти звериный, и в нём не было пощады. Я видел, как она съёжилась от моего прикосновения, как будто я оставил на ней след грязи. Внутри меня происходило сопротивление: гордость против голода, тёмная часть, что не желала унижения, против того ребёнка, что хотел только одного — тепла. Я боролся, пытался сдержать мольбу, но голос предавал меня, становился громче и громче: — Я… я чувствую к тебе… — слова рвались наружу, как исповедь, не желанная и тем не менее освобождающая. — Я не знаю, что это. Любовь ли? Безумие? Но это настоящее. Ты — свет. Ты — та, кто дала мне смысл. Я люблю тебя, Одри. Прошу… прости меня. Она выдернула руку, как если бы я запятнал святыню. Она отдернула ладонь, и в её глазах вспыхнуло такое презрение, что я ощутил, как внутри что-то откололось. Она смотрела на меня свысока, и в её губах угадывалась тихая, пугающая улыбка. — Любовь? — прошипела она. — Ты называл этим расслоение моей жизни, своей игрушкой. Ты убил меня, Малек. Ты сделал из меня то, чего я боялась. Ты воскресил меня — не ради меня, а ради себя. Ты даже теперь хочешь сделать меня заложницей своих чувств. Я ненавижу тебя. Я виню тебя во всём. Ты сделал меня тем, кого я презирала. Слова её закрутили во мне последнюю нитку. Я чувствовал, как кровь стынет, как воздух уходит, как мир сжимается в тугую, острую точку. Я пытался говорить дальше, просить, оправдываться, но слова стали застревать в горле. Вместо них вырвалось только одно, простое, болезненное: — Я люблю тебя, — повторил я, потому что это было единственной правдой, что у меня осталась. Её лицо не смягчилось. На нём — как на холодном камне — возникло выражение, полное приговора и отвращения. И в тот же миг что-то в моём теле дало трещину. Сердце — или то, что его заменяло — сжалось, и через него прошёл ледяной удар. Я ощутил, как ноги подкашиваются. Мир, который был до этого момента объёмным и звуковым, начал таять, цвета блекли, запахи смешивались в одну тяжёлую, сладкую кашу.  Я успел подумать, что вот она — справедливость: окончательное, немое признание, которое никто не услышит. Я упал. Колено коснулось влажной травы, затем грудь, и наконец — земля приняла меня окончательно. Последний вздох был долгим и тянущимся, в нём смешались запах ладони, благовоний и проклятой библии. В голове мелькнула одна-единственная мысль, крошечная и дикая: я хотел, чтобы она хоть на секунду повернулась ко мне иначе. Но она уже смотрела сквозь меня — холодно, решительно, без тени сожаления. Я почувствовал, как голос церковного хора уносится прочь, как бой колоколов растворяется в далёком небе. Тянуться было некуда. Свет уходил не ярко, а тихо, как угасший костёр. Я прикрыл глаза и понял: даже моя смерть — слишком мала, чтобы затмить её ненависть. Мир потемнел. И последним, что я услышал, был её голос — ровный, окончательный, как указание на могилу: — Я жду.