Один из миллионов

Ки Хун едва успел отойти от солдат, скользнув за ближайшую дверь, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Остатки самообладания таяли, как лед под горячим солнцем, но он должен был держаться — ради ребенка, ради друзей, ради себя. Его тело ныло от старых ран. Он нашел лифт — узкую металлическую клетку, гудящую от напряжения, — и спустился на этаж ниже, в поисках своих друзей. Этаж встретил его тишиной, нарушаемой лишь отдаленным гулом механизмов и собственным прерывистым дыханием. Ки Хун заметил знакомую дверь — ту, что вела в комнату отдыха для игроков, — и замер перед ней, страх накатывал волнами, сжимая горло и заставляя ладони вспотеть под перчатками. — А если там не они? Если я ошибаюсь и выдам себя? Наконец, набравшись решимости, он толкнул дверь, и комната открылась перед ним — просторная, с мягким освещением и воздухом, пропитанным смесью пота, страха и едва уловимых феромонов выживших. В разных углах сидели остатки от четырехсот пятидесяти шести игроков — всего трое, скорчившиеся на кроватях, их фигуры казались потерянными в этой пустоте. Комната "опустела" в буквальном смысле, словно после бури, оставившей только обломки. Игроки подняли головы, их глаза расширились от удивления, но Ки Хун не бросился к ним сразу — он знал, что за ними следят, камеры могли быть везде, а любой неверный шаг мог стоить жизни. Вместо этого он замер на пороге, сердце стучало в ушах, а тошнота от чужих запахов подкатывала к горлу, напоминая о его статусе омеги в этом мире. — Игрок 132, подойдите, — проговорил он тихим, но твердым голосом, стараясь скрыть дрожь. И тогда он увидел, как Ин Хо поднял взгляд. Они больше не были в своих игровых костюмах, тех, что напоминали отметки для животных, подчеркивая их статусы в этой безумной иерархии. Теперь на них были вечерние костюмы — элегантные, но мятые, словно маскарад в аду. Игрок подошёл к нему, и дверь с глухим хлопком захлопнулась за спиной. Ки Хун мгновенно схватил его за руку и потянул в сторону уборных. Ин Хо на первых секундах удивился такой вольности подчиненного, но, глубоко вдохнув носом, его зрачки расширились от гнева. — Ки Хун... — прорычал он, сдерживая бурю эмоций. Как только они вошли в уборную, Ин Хо резко прижал Ки Хуна к стене, срывая с него маску. — Объясни, как тебе это удаётся? — прошипел он. — Ты постоянно срываешь мои планы. Что ты здесь забыл? Почему не дождался меня в спальне? Ки Хун тяжело вздохнул, отталкивая Ин Хо, его голос дрожал от усталости и страха: — Ты бы этого хотел? Чтобы я был послушным, как твои солдатики, выполнял каждый приказ, пока там, люди умирают? — Да! — рявкнул Ин Хо, ходя кругами. Его кулаки сжались, он отвернулся, пытаясь взять себя в руки. — Зачем ты сюда пришёл? Что хочешь изменить? — Я хочу спасти своих друзей. Я видел последнюю игру... Это всё ради забавы тех, кто прячется за звериными масками? Чтобы удовлетворить их жестокие прихоти? Ин Хо внезапно остановился, его резко озарило. Он медленно повернулся к Ки Хуну и сделал несколько шагов вперёд, голос стал холодным и острым, как лезвие: — Ты их видел? Они не тронули тебя? Как ты туда попал? — Мне помог твой брат, — ответил Ки Хун, опуская взгляд. — Джун Хо тоже здесь? — Ин Хо резко приблизился, ударил кулаком по стене, тяжело глядя на беременного омегу. — Где он сейчас? Ки Хун покачал головой, голос едва слышен: — Не знаю... Он ушёл с мужчиной в маске зверя. Ки Хун не мог успокоиться, его голос дрожал от отчаяния, пока он старался не отводить взгляд от разъярённого альфы, стоящего так близко, что их феромоны смешивались в воздухе — острый, мускусный запах Ин Хо, полный гнева и желания контроля, и сладкий, уязвимый аромат беременного омеги, пропитанный страхом и гормонами. — Какая будет последняя игра? Что ты будешь делать? — настаивал Ки Хун, его руки непроизвольно легли на живот, словно пытаясь защитить растущую жизнь внутри от надвигающейся бури. Ин Хо замер на мгновение, его зрачки расширились, впитывая запах омеги — тот самый, что когда-то сводил его с ума, но теперь лишь усиливал внутренний конфликт. Он глубоко вдохнул, борясь с инстинктом доминирования, который требовал прижать Ки Хуна к себе и никогда не отпускать. Но указ О Иль Нама жёг его душу. — Я планировал закончить игру до её начала, — неожиданно спокойно произнёс Ин Хо, его голос был ровным, но под ним кипела буря. Он достал из нагрудного кармана телефон и быстро набрал пару сообщений, пальцы слегка дрожали от напряжения. — Что это значит? — Ки Хун шагнул ближе, его глаза блестели от слёз, а феромоны усиливались, вызывая у Ин Хо прилив защитного инстинкта — ведь этот омега носил его ребенка, и мысль о том, что он мог пострадать, была невыносима. Ин Хо похлопал его по плечу, но жест вышел резче, чем он хотел, — попытка утвердить своё доминирование в хаосе эмоций. Он отстранился, бросив быстрый взгляд на дверь, где уже слышались шаги. — VIP-гости уедут неудовлетворёнными этим сезоном, — сказал он, его голос стал холодным, как сталь, скрывая внутреннюю борьбу: как объяснить, что он делает это ради них обоих, ради будущего ребенка? — А что насчёт Сэ Бек и Сан Ву? — М? — Ин Хо повернулся к нему, но в этот момент дверь распахнулась, и в уборную ворвались солдаты. Они схватили Ки Хуна под руки, его тело дёрнулось в протесте, беременный живот слегка напрягся от резкого движения. — За них тоже не беспокойся. Эту ночь они не переживут. — Ах ты ублюдок! Не смей этого делать! Прошу тебя, Ин Хо! Я сделаю что угодно, но не убивай их! Спаси их! — Ки Хун извивался в руках солдат, его голос сорвался на крик, слёзы брызнули из глаз, катясь по щекам и оставляя солёный след. Он пытался дотянуться до альфы, но солдаты держали крепко, а расстояние между ними казалось непреодолимой пропастью. Ин Хо подошёл ближе, его сердце разрывалось от вида плачущего омеги — того, кого он поклялся защищать. Он нежно вытер большим пальцем слёзы с лица Ки Хуна, ощущая тепло его кожи и лёгкую дрожь. — Не плачь, — прошептал он, его голос дрогнул впервые за вечер. — Они не будут страдать. Я сделаю всё быстро. К тому же Сэ Бек уже не жилец — у неё рана на животе, а Сан Ву... с ним будет сложно. — Я тебя ненавижу! — выкрикнул Ки Хун, его глаза горели яростью сквозь слёзы. После этого солдаты увели Ки Хуна обратно на этаж, в комнату Ведущего. Он оглянулся через плечо, их взгляды встретились — полный отчаяния взгляд омеги и полный муки взгляд альфы. — Я тоже, — тихо ответил Ин Хо, когда дверь закрылась. Солдат с квадратом на маске остался, ожидая дальнейших указаний. Ин Хо кивнул ему, его голос стал жёстким: — Здесь есть посторонний. Найти его и привести в комнату управления живым. Солдат кивнул и покинул уборную. Ин Хо подошёл к раковине и умылся холодной водой, пытаясь смыть с себя хаос эмоций и запах Ки Хуна, который всё ещё витал в воздухе. Он взглянул на себя в зеркало, но в отражении не увидел своего лица — только Ки Хуна, который в слезах смотрел на него и кричал. Других посторонних звуков он не замечал, лишь эхо их слов и биение собственного сердца. Нож в нагрудном кармане обжигал кожу, напоминая о неизбежном, но по-другому он не мог. Указ О Иль Нама был прост и ясен: игры должны продолжаться. Но убить Ки Хуна он не мог — особенно теперь, когда тот носил их ребенка. В его силах было только завершить игру самым быстрым способом, а дальше ему было позволено уйти в отпуск по уходу за ребёнком. Всё было одобрено О Иль Намом, но цена... цена была слишком высока, и в глубине души Ин Хо знал, что эта ночь изменит их навсегда. Он выпрямился, стараясь вернуть себе подобие самообладания. Холодная вода немного помогла, но образ Ки Хуна, его отчаянный взгляд, продолжал преследовать. Ин Хо закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Нужно было сосредоточиться. Сейчас он не мог позволить себе слабость. Судьба Ки Хуна и их будущего ребенка зависела от его хладнокровия и решительности. В голове прокручивался план. Убить оставшихся участников, чтобы спасти Ки Хуна. Быстро и безжалостно. Так, как он умел лучше всего. Это был единственный выход, который он видел. Другого шанса не будет. Он больше не видел в зеркале ни Ки Хуна, ни себя прежнего. Только безжалостного солдата, готового выполнить приказ. Ин Хо вышел из уборной, шаги его были твердыми, а взгляд – устремленным вперед. Он знал, что его ждет. Ин Хо вошел в помещение и окинул взглядом оставшихся игроков. Их было немного. Слишком мало. Как-то он услышал фразу, когда еще служил в полиции, что герой ради спасения мира убьет кого угодно, а вот злодей уничтожит мир чтобы спасти. Сейчас он чувствовал себя именно таким злодеем. Мир, который он хотел спасти, был заключен в глазах Ки Хуна. И ради этого мира он был готов стать монстром. Он подошел к Сэ Бек, но она была мертва. На ее шее красовалось ножевое ранение, кто это сделал догадаться было не сложно, Ки Хуну это не понравится. Он точно будет плакать. Ин Хо стиснул зубы. Сэ Бек была препятствием, но теперь ее устранили за него. Это упрощало задачу, но гнев нарастал внутри. Ин Хо отступил на несколько шагов, позволяя себе на мгновение опереться о стену и закрыть глаза. Внутри бушевал шторм — смесь усталости, гнева и подавленной тревоги. Ему оставалось только ждать: ночь или утро, когда начнётся смертельная игра с Сан Ву. Каждая минута ожидания казалась вечностью, время растягивалось, словно вязкий мёд, приковывая к мысли о том, что впереди — ещё один шаг в бездну. Он знал, что после этого кошмара ему нужно будет поговорить с Ки Хуном. В глубине души Ин Хо мечтал выговориться, открыть сердце и надеяться на прощение — ведь Ки Хун был его омегой, его светом в этом мрачном мире. Он представлял, как тот выслушает его, поймёт и простит, как всегда делал, несмотря ни на что. Но сейчас не время для слабостей и откровений. Сейчас — время закончить сезон, провести VIP-гостей. Феромоны Ин Хо слабо вибрировали в воздухе — напряжение и внутренний конфликт отражались в каждом его движении. Он выпрямился, сжав кулаки, и шагнул вперёд, готовый встретить ночь и то, что она принесёт. В глубине души он молил, чтобы после всего этого Ки Хун остался рядом, чтобы их любовь выдержала испытание кровью и смертью. В этом мрачном мире, где роли альфы и омеги переплетались с болью и страхом, Ин Хо знал одно: пока он дышит, он будет бороться — ради Ки Хуна, ради их будущего, даже если для этого придётся стать тем, кем он так не хотел быть. Когда наступило утро, их разбудила задорная музыка и ослепительный свет, заливший комнату — не нужно было быть гением, чтобы понять: это предзнаменование последней игры. Даже на других этажах эхом разносилась эта дисгармоничная мелодия, насмехающаяся над их отчаянием, над миром, где жизнь и смерть танцевали в унисон. Ки Хун не сомкнул глаз. Его снова притащили в спальню Ведущего и сковали надёжнее, чем прежде, — цепи впивались в кожу, напоминая о его беспомощности. Сил на побег не осталось; в вены ему вкололи что-то вроде успокоительного, и теперь он чувствовал себя разбитым, как старая кукла, — тело тяжёлое, неповоротливое, сознание блуждало в тумане, не в силах зацепиться за реальность. Его пытались накормить, но он лишь отворачивался, сжимая губы в упрямую линию, — в глубине души шевелился страх за растущего внутри него ребёнка. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда — пытка, где прошлое и будущее сливались в хаосе эмоций. Ки Хун пытался укрыться в воспоминаниях, но даже там подстерегала боль. Тишина комнаты давила на него. Руки, сцепленные над головой, немели от боли, и это ощущение только усиливало чувство пленника не только тела, но и души. Каждое мгновение казалось вечностью, наполненной безмолвным криком, который он не мог выпустить наружу. В голове всплывали воспоминания — смех, взгляды, прикосновения, обещания, которые теперь казались такими далекими и хрупкими. Ему хотелось плакать, но слезы больше не текли с его глаз, он будто успел выплакать все что в нем было, свое сердце и душу, осталось только тело. Он лежал на кровати и смотрел на потолок. Мысли роились в голове. Ведь где-то там этажом выше готовились к последней игре его друг детства Сан Ву и его альфа Ин Хо и... Сэ Бек. Эта хмурая девушка стала участником игр ради брата, а теперь ему даже неизвестно жива ли она. Он вновь закрыл глаза, но воспоминания не отпускали. Смех дочери — такой ясный, живой, полный света — звучал в его голове, но теперь казался призраком, навсегда ускользающим из рук. Лицо матери — мягкое, заботливое, с морщинками у глаз — он так отчаянно хотел увидеть снова, почувствовать её тепло. Слёз не было. Тело будто парализовало, скованное невидимыми цепями страха и вины. Но вместо слёз из груди вырывался хриплый, безумный смех. Он был не весёлым, не радостным, а полным боли, отчаяния и зияющей пустоты. Этот смех был криком души, разрываемой на части, последним, отчаянным эхом того, что когда-то было человеком. Он метался на кровати, словно пленник собственных кошмаров. Каждый дюйм его тела дрожал, каждая мышца была напряжена до предела. Он был сумасшедшим, потерявшим связь с реальностью, запертым в лабиринте воспоминаний, где каждый поворот вёл к новой пытке. Он жаждал одного — вернуться домой, к матери. Увидеть её лицо, почувствовать тепло её рук, услышать её голос, даже если он будет полон упрёков и гнева. Он мечтал обнять её крепко, уткнуться в её колени, позволить ей накричать на него, даже дать пощечину – лишь бы почувствовать себя живым, ощутить хоть каплю настоящей жизни в этом безжизненном мире. Он был так далёк от неё, так потерян, что даже мысль о возвращении казалась невозможной. Ки Хун смеялся — сухим, хриплым, жестоким смехом, который эхом отдавался в пустоте его разбитого сердца. Он пытался спрятаться от самого себя, от этого ужасного смеха, который не умолкал. Но даже в темноте перед ним вставали образы: лица тех, кого он потерял, те ужасы, которые он пережил. И каждый образ лишь подпитывал этот безумный смех, делая его ещё более отчаянным, ещё более безысходным. Он хотел кричать, молить о прощении, просить о спасении. Но из его горла вырывался лишь этот проклятый смех. Смех человека, который потерял всё, кроме боли. Смех, который был его единственным спутником в этой бесконечной ночи. И он знал, что этот смех будет преследовать его до конца его дней, напоминая о том, что больше не будет как прежде. Он знал, что этот смех будет преследовать его до конца его дней. Он будет звучать в его ушах, когда он будет пытаться уснуть, когда он будет пытаться найти хоть каплю покоя. Он будет напоминать ему о том, что больше не будет как прежде. И в этой бесконечной боли, в этом безумном смехе, Ки Хун чувствовал себя по-настоящему, ужасающе живым. Живым в своей собственной агонии. Этот смех был его последним, извращенным проявлением жизни, его единственным ответом на мир, который сломал его. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний шум, но образы становились только ярче. Лицо матери, такое родное, такое далекое. Его сын, его маленький сын, которого он больше никогда не увидит. Друзья, которых он подвел, которых он оставил умирать. Каждый взгляд, каждый вздох, каждый момент их страданий – все это возвращалось к нему с новой силой, подпитывая этот безумный, издевательский смех. Он чувствовал, как его тело сотрясается от беззвучных рыданий, которые теперь были неотличимы от смеха. Это было одно и то же – проявление невыносимой боли, которая не находила выхода в слезах. Он был словно заперт в собственном теле, в собственном разуме, где единственным звуком был этот проклятый смех. Он пытался заглушить внутренний шум, но образы становились только ярче. Лицо матери, такое родное, такое далекое. Его дочь, которую он больше никогда не увидит. Друзья, которых он подвел, которых он оставил умирать. Каждый взгляд, каждый вздох, каждый момент их страданий – все это возвращалось к нему с новой силой, подпитывая этот безумный, издевательский смех. Он был потерян. Абсолютно и бесповоротно потерян. Смех стих, оставив после себя лишь звенящую тишину, еще более пугающую, чем безумные раскаты. Ки Хун лежал неподвижно, словно мертвый, его тело обмякло, а взгляд устремился в потолок. В глазах не было ни слез, ни безумия, лишь бездонная, ледяная пустота. Он больше не метался, не кричал, не смеялся. Он просто был. Существовал. Как сломанная кукла, брошенная в углу комнаты. Ки Хун медленно, с трудом, поднял руку и посмотрел на нее. Она была грязной, исцарапанной, измученной. Но это была его рука. Рука, которая еще могла что-то сделать. Он сжал кулак, почувствовав слабую боль. Боль была реальной, она была доказательством того, что он еще жив. Ки Хун попытался пошевелиться, но тут же ощутил резкую, пульсирующую боль в запястьях. Наручники, которыми он был скован к кровати, впивались в кожу, оставляя глубокие красные следы, которые уже начали кровоточить. Металл был холодным, каждый малейший сдвиг тела вызывал новый всплеск агонии — словно тысячи иголок пронзали плоть, разрывая нервы и заставляя мышцы судорожно сокращаться. Запястья горели, пульсировали в такт сердцу, и каждая капля пота, стекающая по коже, только усиливала жжение, делая кожу чувствительной до предела. Он открыл глаза, и в ту же секунду тишину комнаты прорезал скрип двери — долгий, протяжный звук. Ки Хун замер, сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. В дверном проеме возник силуэт — Ин Хо. Мужчина стоял неподвижно, его фигура выделялась на фоне тусклого света коридора. Лицо скрывалось в тени, но Ки Хун мгновенно узнал его — по привычной осанке, по тому, как он всегда держал плечи, словно неся невидимый груз. Ин Хо сделал шаг вперед, и скрип его ботинок по полу разрезал воздух, наполняя комнату знакомым, но теперь пугающим запахом — запахом феромонов альфы, который когда-то сводил Ки Хуна с ума, а теперь вызывал внутренний холод. Ки Хун сжался в кровати, пытаясь отгородиться, насколько позволяли скованные наручники. Ин Хо приблизился, и свет упал на его лицо, открывая следы крови, впитавшиеся в кожу. Ки Хун взглотнул, напряжение сковало горло, но первым заговорил он: — Ты убил его? Ин Хо стиснул зубы, с трудом выдавливая слова: — Не стоит задавать глупых вопросов. Он присел на край кровати, внимательно посмотрев на покрасневшие и стертые в местах наручников запястья Ки Хуна. — Сейчас я освобожу тебя, — сказал он, — но постарайся не совершать необдуманных поступков. С легким щелчком Ин Хо отстегнул наручники. Руки Ки Хуна безмолвно упали на простыню. Он подтянул их к себе, пытаясь осознать свободу. Кожа горела там, где металл врезался в запястья. Взгляд встретился с Ин Хо, и внезапно Ки Хун дал ему пощечину — звонкий удар, болезненный для обоих. — Я ненавижу тебя! — прошипел он, нанося второй удар. — Что с твоим братом? Ты его тоже убил? Меня ты тоже убьешь? Ин Хо молчал, лишь напряжение играло в его челюстях. Желваки зашевелились, но он не ответил. Медленно встал, подошел к шкафу и достал аптечку. Он ожидал этого. Заслужил это. Каждое слово, каждый удар – справедливая плата за то, что он сделал. За то, кем он стал. Он не смотрел на Ки Хуна, избегая его взгляда, полного ненависти и боли. — Дай сюда руки, — проговорил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. Ки Хун не двинулся. Он сидел на кровати, сжавшись в комок, словно дикий зверь, загнанный в угол. — Не трогай меня! — выплюнул он, отдергивая руки. — Я не хочу ничего от тебя! Ин Хо вздохнул. Он знал, что так будет. — Ты поранил запястья, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Нужно обработать раны, чтобы не было заражения. — Заражения? — Ки Хун горько усмехнулся. — Ты думаешь, меня волнует заражение? Ин Хо не ответил. Вместо этого он потянул руки Ки Хуна к себе — мягко, но настойчиво, вызывая неприятную боль. Он обработал раны, осторожно нанося антисептик, чувствуя, как кожа под пальцами горит, а запах дезинфицирующего средства смешивается с металлическим ароматом крови. Ки Хун зашипел, но не отдернулся. — Советую добровольно подать вторую руку, — предупредил Ин Хо, его голос был низким, почти шепотом, — иначе будет еще больнее. Ки Хун смотрел на него долго и изучающе. Наконец, с видимым усилием, он протянул руку — дрожащую, но покорную. Ин Хо взял ее, его пальцы скользнули по коже, перевязывая бинтами. Закончив, он ничего не сказал, не спросил — слова были бы лишними в этой тишине, полной невысказанного. Ин Хо встал и подошел к шкафу. Он снял олимпийку, затем футболку, обнажая тело, испещренное следами последней игры. Ки Хун увидел кровь — свежую, темную, стекающую по коже. — Она чья? — спросил он дрожащим голосом, в котором смешались страх и любопытство, словно он боялся ответа, но не мог не спросить. Ин Хо будто не замечал этой крови — или делал вид, — его взгляд скользнул по своему телу, и он чертыхнулся сквозь зубы, звук вышел хриплым, полным усталости. — Видимо, Сан Ву оказался прытким альфой, — ответил он, прижимая руку к ране, проверяя ее глубину. Ножевое ранение — память о последней игре, где кровь лилась рекой. Он прошипел от боли, которая пронзила тело, как удар молнии, и, не глядя на Ки Хуна, направился в ванную комнату, чтобы своим видом не пугать его еще больше. Дверь скрипнула, открываясь, и звук воды, ударившейся о раковину, эхом разнесся по комнате, когда он склонился над ней, пытаясь промыть рану. Ки Хун, словно ведомый невидимой нитью, встал с места, взял бинты и последовал за ним. Он стоял в дверном проеме, наблюдая, как Ин Хо борется с раной, вода смешивается с кровью, стекая в слив. Он не мог отвести взгляд от того, как Ин Хо осторожно промывал рану, как напрягались мышцы на его спине от боли, которую он пытался скрыть. — Дай я, — тихо сказал Ки Хун, его голос был на удивление ровным, лишенным прежней дрожи. Он подошел ближе, его движения были плавными, уверенными. Ин Хо замер, его дыхание стало прерывистым. Он не сопротивлялся, лишь слегка напрягся, когда холодный раствор коснулся кожи, и подавил стон, сжав зубы до боли. Ки Хун чувствовал жар его тела, пульсирующий под пальцами. Воздух в ванной был влажным, пропитанным запахом крови и дезинфицирующего средства, а капли воды с крана падали в раковину с ритмичным, раздражающим стуком, подчеркивая тишину между ними. Ки Хун закончил с обработкой раны, его пальцы двигались уверенно, привычно. Он чувствовал, как взгляд Ин Хо скользит по его лицу, по рукам, словно пытаясь прочитать мысли. В этой тишине, нарушаемой лишь шорохом бинтов, таилось напряжение между ними. Закончив, Ки Хун отступил на шаг, его грудь вздымалась от сдерживаемой бури. Он посмотрел на Ин Хо — на его бледное лицо, изборожденное темными кругами под глазами, как тенями от невыспавшихся ночей, полных кошмаров. В этот момент Ки Хун ощутил укол жалости, смешанной с гневом, вонзающийся в сердце, словно острый осколок стекла. Ин Хо опустил взгляд, слова застряли в горле. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, загнанным в угол собственными действиями. — Скоро принесут ужин, тебе нужно подкрепиться, — произнес Ин Хо, не отрывая взгляда от Ки Хуна. Его голос был тихим, почти умоляющим, но в нем сквозила та же стальная решимость, что и в его молчании. — Я не голоден, — ответил Ки Хун, голос звучал холодно, пробивающий до костей. — Мне говорили, что ты не ел, — сказал Ин Хо, делая шаг вперед, — но ты должен поесть, хоть ради ребенка. Ему тоже нужно питание. Он осторожно коснулся живота Ки Хуна — легкое прикосновение, нежное и трепетное. И вдруг, словно подтверждая слова, почувствовал слабый толчок внутри. — Не смей, — резко оттолкнул его Ки Хун и вышел из ванной. Ин Хо молча последовал за ним. В коридоре Ки Хун спустился в архив — темное, холодное помещение, где хранились документы и воспоминания, которые лучше забыть. — Что ты здесь хочешь найти? — спросил Ин Хо, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Сколько людей погибло, чтобы удовлетворить богачей в этом цирке? — глаза Ки Хуна сверкали яростью, — А ты просто наблюдаешь? Тебе самому не тошно? Не противно от себя? Ин Хо опустил взгляд, слова застряли в горле. — Нет, — наконец тихо произнес он, — они сделали свой выбор. Никто их не заставлял. Он чувствовал, как Ки Хун отдаляется от него, словно между ними выросла непреодолимая стена. — После ужина мы начнем подготовку к выезду с острова. Ты наконец сможешь покинуть это место. — А остальные? — голос Ки Хуна дрожал от сдерживаемой ярости. Он не мог поверить, что Ин Хо может быть настолько равнодушным. — Что с другими игроками? Их семьями? — Ки Хун, — сжав зубы, сказал Ин Хо, — не начинай. Прошу, не задавай глупых вопросов. Это был их выбор. Ки Хун не мог сдержать гнев. Он подошел вплотную, его дыхание обжигало лицо Ин Хо. В руки альфы попали анкеты погибших. — У них были люди, которые ждали их! — голос Ки Хуна становился громче. — У Сэ Бека был брат! Что теперь с ним? У Сан Ву мать ждет. У Али — жена и сын в Пакистане! Что будет с ними? Ответь мне, Ин Хо! Ин Хо молчал, слова застряли в горле. Ки Хун, полный ярости и отчаяния, толкнул его и поднялся наверх, не оглядываясь. Ки Хун сел на кровать и закрыл лицо руками. Он пытался держаться, но все внутри рвалось — гнев на мужчину, боль за погибших, страх за будущее и за ребенка внутри него. Шаги Ин Хо приближались, но он даже не взглянул на него. Он чувствовал, как тот стоял перед ним. — Скоро принесут ужин, — сказал Ин Хо, голос его дрогнул от беспокойства. — Будь добр, поешь, иначе мне придется лично тебя накормить. Ин Хо переоделся в униформу Ведущего, сердце сжималось от мысли о том, что он оставляет Ки Хуна одного в таком состоянии. Он последний раз взглянул на сгорбившегося мужчину, надел маску и вышел из спальни, запирая дверь. Когда Ин Хо вернулся, спальня была в беспорядке. Ужин стоял на подносе, уже остывший. Ки Хун лежал в углу, укрывшись одеялом, и спал — усталость победила его злость. Ин Хо подошел ближе, не стал будить его и сел рядом. Он положил руку на живот мужчины, почувствовал тепло и легкие движения внутри, что принесло ему немного успокоения. Так он сидел несколько минут, сдерживая желание обнять Ки Хуна и сказать все, что накапливалось внутри. Ин Хо снял маску и осторожно лег рядом с Ки Хуном, обвив рукой его талию. Тот подался навстречу, не оказывая сопротивления. Темные пряди волос Ки Хуна коснулись лица Ин Хо, и знакомый, успокаивающий запах феромонов окутал его, приглушая боль от ноющего ранения. Ин Хо нежно погладил живот Ки Хуна, невесомо коснувшись губами его макушки. В этот момент напряжение немного отпустило. Осталось лишь тихое, хрупкое умиротворение, возможность просто быть рядом, ощущать тепло другого тела, ловить каждый вздох. Ин Хо закрыл глаза, стараясь запомнить этот миг, эту близость. Тишина комнаты казалась почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим дыханием. Ин Хо чувствовал, как расслабляется тело Ки Хуна под его рукой, как выравнивается его дыхание. Этот покой – лучшая награда. Он тихо прошептал что-то неразборчивое, скорее ощущение, чем слова, и крепче прижал Ки Хуна к себе, боясь спугнуть этот наступивший миг спокойствия. Ки Хун сонно потерся щекой о руку Ин Хо, словно маленький котенок, и тот невольно улыбнулся. Этот простой жест значил для него больше, чем все слова на свете. Поддавшись порыву, Ин Хо оставил легкий поцелуй на его виске, чувствуя, как Ки Хун вздрогнул и еще крепче прижался к нему. Он знал, что Ки Хун чувствует то же самое – потребность в близости, в ощущении безопасности и защиты. Ин Хо медленно провел рукой по спине Ки Хуна, ощущая тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки. Он знал, что так не может продолжаться вечно. Но сейчас, в этот момент, он просто хотел насладиться близостью Ки Хуна, напитаться его теплом и любовью, чтобы хватило сил на все предстоящие трудности между ними. Он крепче обнял Ки Хуна, чувствуя, как тот в ответ прижимается к нему. Ин Хо засыпал, все еще держась за руку Ки Хуна. Ему казалось, что стоит отпустить ее — и этот хрупкий момент исчезнет, как сон. Он слушал ровное дыхание рядом, стараясь запомнить каждый звук, каждую деталь, будто готовясь к долгой разлуке. Мысли путались, смешивались воспоминания о прошлом и тревоги о будущем. Он вспомнил их первую встречу. У его автомобиля прокололо колесо — проблема не серьезная, но достаточная, чтобы остановить движение. В тот момент он хотел вызвать эвакуатор, но сигнал в этом районе был слабый. И тогда появился он. Ки Хун остановился прямо перед ним, вышел из такси, поправил воротник куртки и предложил помощь. Ин Хо тогда не мог поверить, что эта встреча изменит всю его жизнь. Утро наступило тихо. Ки Хун с трудом открыл глаза после вчерашнего дня. Его все еще мучила злость от разговора с Ин Хо — раздражало его спокойствие по поводу смерти людей и то, как он к этому относился. В таком положении он не мог долго психовать: после того как разнес комнату, силы его покинули, и он просто обмяк на полу. Он отвернулся от солдата, когда принесли ужин, и улегся в углу. Но сейчас он проснулся в постели. Он сразу понял, как сюда попал. Выругавшись про себя, он встал и стал искать мужчину, но Ин Хо не было в кабинете, а дверь была заперта. Ки Хун почувствовал, как злость снова берет верх. Он схватил первую попавшуюся бутылку и бросил ее в стену. Он дышал тяжело и держался за бок, где отдавала острая боль. Ему нужно было успокоиться. Он вернулся в спальню, взял полотенце и пошел в ванную. Стоя под струями воды, он наконец начал приходить в себя. Он закрыл глаза, позволяя горячим струям массировать его напряженные плечи. Боль в боку немного утихла, но в душе все еще бушевал ураган. Ин Хо. Этот человек стал для него и спасением, и проклятием одновременно. Он не понимал, как можно оставаться настолько невозмутимым, наблюдая смерть вокруг. Когда они только встретились он не был таким. Выйдя из ванной, Ки Хун обернулся полотенцем. Злость отступила, сменившись усталостью. Подойдя к зеркалу, он окинул взглядом свое отражение. Бок выглядел ужасно, он поспешно отвел взгляд. В глаза бросился слегка округлившийся живот. Вторая беременность спустя столько лет. У него уже есть взрослая дочь, с которой он давно не общался, застряв в этом месте. Ки Хун коснулся живота, надеясь почувствовать толчки ребенка, но тот словно чувствовал настроение отца и молчал. – Прости меня, малыш, за такое поведение. Никудышный из меня получился отец. Тихий скрип двери вырвал его из раздумий. В отражении он увидел Ин Хо, стоящего в дверном проеме. На его лице не было ни удивления, ни осуждения – лишь спокойствие, которое так раздражало Ки Хуна. Он не знал, сколько времени Ин Хо простоял там, наблюдая за ним. Ки Хун опустил руку с живота и повернулся к нему, не в силах выдержать его взгляд. — Что тебе надо? — буркнул Ки Хун. — Ты не видишь, что занято? — Ты выглядишь прекрасно, — ответил Ин Хо, осматривая его. Его взгляд остановился на животе, и он сглотнул. — Бок не сильно болит? — Тебя это волновать не должно, — сурово сказал Ки Хун и хотел пройти мимо, но Ин Хо прижал его к стене. Ки Хун собирался ударить, но Ин Хо удержал его руки одной рукой над головой и посмотрел в глаза, вдыхая его феромон. Взгляд Ин Хо смягчился. Он чуть ослабил хватку, позволяя Ки Хуну немного прийти в себя. Запах Ин Хо, обычно такой знакомый и успокаивающий, сейчас вызывал лишь раздражение и гнев. — Прости, — тихо проговорил Ин Хо, не отрывая взгляда. — Я не хотел… Я просто волнуюсь. Ки Хун попытался вырваться, дернулся, но хватка Ин Хо снова стала крепкой. Он задыхался, чувствуя, как гнев душит его. Ненависть к Ин Хо, к самому себе, ко всей этой ситуации заполнила его до краев. — Лучше бы ты вообще не появлялся, — выплюнул Ки Хун, смотря прямо в глаза Ин Хо. — Тогда бы ничего этого не случилось. — Ты не это имеешь в виду, — прошептал Ин Хо, приближаясь к его лицу. — Я знаю, ты не это имеешь в виду. Ки Хун зажмурился, пытаясь отвернуться, но Ин Хо не позволил ему этого. Он нежно коснулся его лба своим, чувствуя, как дрожит тело Ки Хуна под его руками. Ин Хо понимал, что причинил ему невыносимую боль, что разрушил что-то важное между ними. Но в глубине души он верил, что еще не все потеряно, что их связь можно восстановить. — Позволь мне все исправить, — прошептал Ин Хо, его голос дрогнул от отчаяния. — Я знаю, что совершил ошибку, но я готов сделать все, чтобы ты простил меня. Ки Хун открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде мелькнула боль, смешанная с гневом. Он отвернулся, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Уходи, — прошептал Ки Хун, его голос был едва слышен, полный муки. — Просто уходи. Ин Хо не двинулся с места. Он крепче сжал его руку, чувствуя, как тот пытается вырваться. — Я не уйду, — твердо сказал Ин Хо, глядя ему прямо в глаза. — Что ты предлагаешь? — спросил Ки Хун, его голос немного дрожал. — Как ты собираешься все исправить? Ин Хо вздохнул тяжело, собираясь с мыслями. Он знал, что у него нет готового ответа, что слова могут только усугубить боль. Подняв руку с дрожью, Ин Хо осторожно вытер слезы с щеки Ки Хуна. Тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не оттолкнул его, словно в этот миг замерло время, полное невысказанного напряжения. Он осторожно провел большим пальцем по мокрой щеке Ки Хуна, чувствуя, как тот снова дрогнул. — Я готов слушать тебя, — продолжил Ин Хо, его взгляд не отрывался от лица Ки Хуна. — Я готов принять любое твое решение. Ки Хун молчал, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на Ин Хо, и в его глазах, казалось, происходила внутренняя борьба. — Ты… ты действительно думаешь, что это возможно? — наконец спросил Ки Хун, его голос был хриплым от слез и напряжения. — После всего… ты думаешь, мы можем вернуться к тому, что было? Ин Хо осторожно взял руку Ки Хуна, которая ещё пыталась вырваться, и мягко, но настойчиво переплёл их пальцы. Ки Хун не отдернул руку сразу. Его пальцы были холодными, но Ин Хо чувствовал, как они постепенно теплеют под его прикосновением. Видя, что Ки Хун не сопротивляется, он ослабил хватку, но не отпустил совсем. Его большой палец нежно погладил тыльную сторону ладони Ки Хуна, оставляя след тепла. Затем Ин Хо положил одну руку на талию Ки Хуна и легко погладил её. Его прикосновение было мягким, словно он боялся спугнуть этот момент. Другой рукой он коснулся его лица, пальцы скользнули по линии скулы, затем по щеке, мягко, но настойчиво, обращая все внимание Ки Хуна на себя. Он хотел, чтобы Ки Хун почувствовал его присутствие, его заботу, его желание быть рядом. Его прикосновения были легкими, медленно перетекающими к спине, притягивая ближе. — Ты совсем замерз, — прошептал Ин Хо ему в ухо и оставил легкий поцелуй на шее. — Тебе стоит быть внимательным, ведь в тебе растет маленькая жизнь. — Ин Хо… — простонал Ки Хун, закидывая голову. Слезы продолжали течь из его глаз. — Тебе надо поесть, пошли со мной. Ин Хо потянул Ки Хуна за собой, усаживая на кровать и укрывая одеялом. Ин Хо сел напротив с подносом еды, надрезал пару кусочков и поднес их к губам Ки Хуна. Тот не смотрел на него, слезы все еще текли по щекам, но он послушно открывал рот. Ин Хо продолжал кормить его, поглаживая его руку, стараясь успокоить. Еда, казалось, немного отвлекла Ки Хуна от боли, и он начал есть с большим аппетитом, хоть и без слов. Когда поднос опустел, Ин Хо убрал его в сторону и вернулся к Ки Хуну. Он сел рядом, снова обнял его, позволяя тому уткнуться лицом в его плечо. Ки Хун все еще всхлипывал, но уже тише, словно из последних сил. Ин Хо гладил его по спине, шептал успокаивающие слова, пока тот окончательно не затих. — Все будет хорошо, Ки Хун, — прошептал Ин Хо, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Я обещаю. Мы справимся со всем вместе. Нам просто нужно время. Ки Хун молчал, лишь смотрел на него с нечитаемым выражением. Ин Хо понимал, что слова сейчас мало что значат. — Отдохни, — сказал Ин Хо, укладывая Ки Хуна обратно в постель и укрывая одеялом. — Я буду рядом. Ин Хо остался сидеть рядом, наблюдая за его сном. Он перебирал волосы Ки Хуна в своих руках, чувствуя, как каждый мягкий локон скользит между пальцами. Не удержавшись, он склонился над ним, поцеловал в щеку — нежно, едва касаясь губами теплой кожи, а затем медленно спустился к длинной шее, оставляя легкие поцелуи, словно боялся разбудить его. Ки Хун лишь едва заметно поморщился от легкого холода, пробежавшего по его телу, но глаза его остались плотно закрыты, дыхание ровным, как у ребенка. Ин Хо улыбнулся, чувствуя вседозволенность, и аккуратно повернул его к себе, поцеловав в губы — мягко, с едва уловимым прикосновением. Спустив край одеяла, он прильнул к теплой груди Ки Хуна, ощущая биение сердца под тонкой кожей. Цепочка легких, влажных поцелуев скользила по его коже, оставляя за собой след его желания, как невидимую дорожку тепла. Ки Хун продолжал спать, его дыхание было ровным и спокойным, грудь поднималась и опускалась в ритме, который Ин Хо теперь знал наизусть. Охваченный этим чувством, Ин Хо улыбнулся и лег напротив, положив руку на живот Ки Хуна, чувствуя под ладонью мягкую, теплую плоть и легкое дрожание от дыхания. Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом близости, когда легкое движение Ки Хуна заставило его вздрогнуть. Ин Хо затаил дыхание, боясь спугнуть ускользающий момент, сердце колотилось в груди. Ки Хун не проснулся — лишь глубже вздохнул, его губы слегка приоткрылись, и он перевернулся на бок, крепче прижимаясь к Ин Хо. Тот нежно обнял его, ощущая тепло его кожи, и мягкость тела, которое теперь казалось продолжением его собственного. — Ты мой.