око за око

Ледяные стены замка Хионии, точно криокамера, кажется, были способны сохранить мгновение. Но что делать, если именно сейчас ей наконец хочется вырваться из этого мгновения? В детстве она пряталась под одеялом, в юности убегала в теплицу, после университета способом эскапизма стали книги и кино, а в стенах проклятого агентства ей даже придумывать ничего не приходилось: от нее просто скрывали правду или того хуже – стирали воспоминания. И всё же здесь было лучше, чем там. Там, куда она попала после своего “чудесного воскрешения”. Там не было ничего кроме боли, страха, и, быть может, злости. Невысказанной злости, что наполняла ее до краев, временами, видя черные вены на своих руках, ей казалось, что это никакая не тьма Шепфамалума, что эта тьма – её собственная, и это всё, что у нее осталось в этом новом кошмарном мире. Ни ласковых объятий, ни самой прекрасной музыки, ни трепетных поцелуев в макушку, ни длинных сообщений в стихах среди ночи, ни талантливой живописи. Только тьма и злость. Тишину ледяной комнаты, не успевшей стать “своей”, потревожил слабый стук. Одри молчала. – Я чувствую, что ты там, – приглушенно раздалось из-за двери. – Поздравляю, можешь попробовать заключить еще одну сделку с дьяволом и попросить у него открыть эту дверь в обмен на чью-нибудь жизнь, – выплюнула из себя Одри, едва повернувшись в сторону звука. – Любовь моя, пожалуйста… – скорбный тон ангела заставил сердце девушки дрогнуть, но очень быстро наполнил его той самой злостью. – Не смей меня так называть! – она распахнула дверь, просто чтобы накричать на него. Она дышала тяжело, обтянутая черной вуалью, грудная клетка ходила ходуном, брови съехались к переносице. Одна рука держала тяжелую дубовую дверь, а другая сжалась в кулак, как бы заставляя не плакать. Одри смотрела на него и злилась еще сильнее: черные глазницы убивали ее своей пустотой, рефлексы слабого света, отражающегося в ледяных стенах делали и без того бледную кожу Рафаила абсолютного трупного оттенка, а вкупе с его мертвым взглядом и тоном голоса, происходящее действительно ощущалось точно визит умершего возлюбленного. “Я приходила к нему в таком виде? Он представлял меня такой?” Мимолетная мысль пронзила сознание так остро, что руки автоматически опустились и Одри впустила ангела в комнату. Он двигался аккуратно, но не позволял себе робости – ни поиска опоры, ни нашариваний руками – всё же сенсорика бессмертных была куда более развитой, чем у людей. Рафаил прошел вглубь ее комнаты, едва заметно, рукой нашел спинку стула и присел. – Как мне тебя теперь называть? – его чернеющий взгляд был направлен прямо на нее, и это ощущалось жутко. – “Одри” вполне подойдет, – ответила девушка, закрывая дверь. Ангел молчал. Ладони на его коленях едва заметно подрагивали, в его лице теперь было сложно разглядеть прежние эмоции, но, с трудом вспоминая, каким был ее ангел, Одри догадывалась – на лице его неизбывная печаль. – Поговорим… Одри? “О чем? О том, что ты не почувствовал, что может сделать Сомнус? Или о том, что я умирала, харкаясь черной кровью, в полном одиночестве? Или, может быть, о том, что вы выдернули меня из небытия и я стала прислужницей тьмы, истязаемой денно и нощно? О чем? О чем?” Мысли роились в голове, точно трупные черви, но Одри, собрав все, что когда-то считала любовью, в кулак, выдавила из себя только: – О чем? Ему было невыносимо ощущать её боль. Разве мог он знать, что цена будет так высока? Или это было лукавством? Даже если могущественный Бог света был так жесток к своим детям, то что следовало ожидать от Бога тьмы? В бесконечных провальных попытках найти нужные слова, Рафаил решить начать сначала: – Я чувствовал, что твое сердце остановилось. Там, на поле боя, когда Давид призвал Сиире, я уже знал, что нас ждет. Что ждет меня. Изувеченные глаза мужчины силились закрыться, потому что боли в этих воспоминаниях было слишком много. Бессмертные не видят сны, и существование в Снежной Долине едва ли хоть сколько-нибудь напоминало жизнь, все превратилось в бесконечный кошмарный сон: лед, гроб, ее неживое тело и непрекращающаяся боль. – Знаю, это эгоистично. Я уже говорил: То, что вдохновляет нас на величайшее благо, является также причиной нашего величайшего зла. И в моем случае это… Любовь к тебе. Слова давались ему с трудом. Он едва ли мог в полной мере осознать, на какие страдания ее обрек из одной лишь глупой веры в то, что однажды всё может быть лучше. Одри же было тяжело его слушать. Страшный разговор, который они откладывали, происходит прямо сейчас, и от него никуда уже не убежать. Всегда скептичная, остроумная Одри даже сейчас не изменяла себе и пряталась за сарказм: – Лучше бы ты у него глаза для себя попросил, честное слово. – Зачем? Зачем мне глаза, если я больше не увижу тебя? – слова прозвучали так уверенно и безапелляционно, что у Одри в горле встал ком. И всё же из недр сознания поднималась клокочущая злоба. Он мнит ее игрушкой? Зверушкой? Своей собственностью? Предметом интерьера, на который приятно смотреть? Сдерживаться больше не хватало сил. Одри подошла ближе и отпустила себя: – Ты ведь знал! – голос предательски срывался, по щекам заструились серебряные дорожки слез, – Ты всё прекрасно знал, что я не хотела рождаться даже единожды, чего говорить о гребаном воскрешении! Ты знал, что я пережила в детстве! Знаешь ли ты, что он делал со мной? Рассказать? А может, заглянешь мне в голову, как тебе всегда нравилось? Ой, прости? Ты больше не можешь этого делать? – Одри… – он не смел ослушаться, не смел называть ее иначе. – Замолчи! Ты знаешь, что я теперь проповедую для самых безбожных грешников? Не осталось ни одного безгрешного человека на земле, но я не знаю, связано ли это как-то со смертью твоего гребаного папаши, – глаза девушки были черны, а в голосе сквозили Его интонации, – наверное, у человечества никогда не было шансов и моя смерть была настоящим подарком. Я не чувствовала там ни че го, я не помню ни че го, кроме блаженной пустоты, – она замерла на секунду, будто воспоминания о небытии вернули ей почву под ногами, – Из которой ты меня выдернул, Рафаил! – закричала она уже через мгновение. – Я не знал, – отчаянно пытался вставить хоть слово ангел. – Так слушай! Бесконечные лживые проповеди, бесконечные сальные мерзкие губы на моей руке, бесконечные истязания темного Бога надо мной. Аваддон принес мне однажды ножницы, чтобы я вырезала пропагандистские листовки. Знаешь, что я делала этими ножницами? Знаешь? Я даже умереть не могу, пока ваш гребаный договор в силе! – Одри опустилась на корточки, обхватила руками колени, и сдалась рыданиям. И тогда Рафаил впервые поблагодарил Отца за свою слепоту. Слышать ее рыдания было тяжело, но видеть – решительно невозможно. – Любовь моя… – он хотел было кинуться к ней, найти ее, прижать к себе, успокоить. – Сядь! – рявкнула Одри, и лицо ее было обезображено тьмой. Он не посмел перечить и остался на стуле. Она вытерла слезы, глубоко вздохнула, и поднялась на ноги. Рафаил сидел перед ней, точно лед здешних стен парализовал его окончательно. Через мгновение он почувствовал ее вес на своих бедрах. Он шумно вдохнул сквозь зубы, но не посмел прикоснуться. – Я тебя ненавижу, – прошептала она прямо ему в лицо и прижалась тесней, – За твою слабость, – ее бедра двинулись вдоль, – За твою силу, – вжались сильней, – За то, что я тебя все равно люблю. Она мучительно медленно выписывала восьмерки на его коленях, ощущая сквозь его совершенно траурное одеяние, вставший член. “Ему всегда нужно было так мало. Вечно заводится с полоборота.” Одри понимала, что тот факт, что они еще способны возбуждать друг друга не говорит о прощении, не говорит о бессмертной любви. Злоба окутывала ее темной вуалью, она кипела в груди, подбивая на ужасные вещи. – М-можно? – прошептал Рафаил, и едва ощутимо накрыл ее талию ладонями. Одри молчала в ступоре. Она смотрела на его прикрытые черные веки и могла чувствовать только переполняющий ужас. Конечно, это всё еще был ее Рафаил. Просто теперь изувеченный играми Богов, пресмыкающийся перед Шепфамалумом, как и она сама. Мысль о Темном Боге напомнила ей обо всех кошмарах, и она не смогла воспротивиться желанию отвесить ему звонкую затрещину по бледной щеке. Мужчина гордо принял ее с нервным коротким выдохом, но не смог сдержать выдающего его с потрохами напряжения в брюках. Член пульсировал и упирался в ее промежность, ясно давая понять, что ее злость его не обидела. Он нащупал ее лицо холодными руками и притянул к своему. Его сухие губы накрыли ее, соленые и влажные от слез, напоминая, что он всё ещё принадлежит ей одной, чья бы метка ни отпечаталась на груди. Его нежность обезоруживала, стыд обжег ее щеки за этот порыв. Оторвавшись от таких родных забытых губ, она прошептала: – Ударь меня. Ударь меня тоже, ведь из-за меня твоя жизнь превратилась в ад, – она осыпала его лицо мелкими поцелуями – глазницы, скулы, веснушки на носу, – Давай – око за око. Он ласково гладил ее лицо ладонью, вспоминая, какое оно красивое, и решительно возразил: – Око за око – и все станут как я. А я никому этого не желаю. Одри разрыдалась, крепче прижимаясь к любимому. Уязвимость в моменте напомнила ей, насколько можно обезуметь от любви. “Что-то подсказывает, что я бы пошла на сделку с дьяволом просто, чтобы вернуть ему зрение, не говоря уже о жизни.” Она перекинула ноги, обхватив его за шею и сидела на его коленях точно дитя, мгновенно избавив их обоих от любых поползновений к сексу. – Что теперь? – гладя его мягкие волосы, тихо спросила Одри. – Теперь – ты мой единственный ориентир. Старые я утратил, а новых так и не обрел. А тебя я всегда почувствую, где бы ты ни была, – он представлял ее довольной, радостной, светлой. – Ты веришь, что всё еще можно исправить? – У меня не осталось ничего кроме этой веры и тебя, Любовь моя. Не жалей меня. Жалость унижает человека. Я всё еще силён, я всё ещё могу защитить тебя. – Где ты был, когда Шепфамалум… – вскинулась заново Одри. – Любимая, умоляю… – густые брови ангела жалобно съехались у переносицы, делая его похожим на щенка. – Ладно, я никогда не окажусь на твоем месте. И, наверное, это к лучшему. – Прошу тебя, давай ляжем спать, а завтра Микаэлю будет, что нам рассказать. – Гениальный план диверсии? – Одри почти улыбнулась. – Может быть, Одри, может быть… Ночь подарила им темноту, которая обнимала, как мягкий плед, которая не имела ничего общего с теми ужасами, что они пережили. Они впервые за бесконечно долгое время уснули без тревог о завтрашнем дне, и в этом было самое щедрое благословение дня сегодняшнего.