Сладкие звуки

Вечер был самым обычным. Джисон вернулся домой уставший, с головой погружённый в цифры и отчёты. Костюм он сменил на домашние спортивки, но серьёзное выражение лица никуда не делось. Он сидел за кухонным столом, ковырял ужин и что-то проверял на ноутбуке. Минхо, наоборот, носился по квартире в растянутой майке и шортах, с явным переизбытком энергии. После танцевальной практики он был всё ещё на адреналине, и мысли его занимала совсем не работа. — Я тут подумал, — Минхо резко притормозил прямо напротив стола, опершись ладонями о край, — а давай сегодня поэкспериментируем? — С ужином? — Джисон даже не поднял глаз, делая вид, что не заметил ухмылки. — Минхо, я слишком устал, чтобы слушать очередные твои «гениальные идеи». — Это не «очередная». Это гениальная-гениальная, — Минхо ткнул ему пальцем в щёку, добившись наконец-то взгляда. — Уши. — Что «уши»? — нахмурился Джисон. — Уши! Мои видео! — Минхо широко развёл руками, будто всё стало кристально понятно. — Я больше не могу лизать силикон. Сколько можно, а? Это бездушно! Хочу живого манекена. — Не начинай, — простонал Джисон, прикрыв лицо ладонью. — Ты же понимаешь, что я выгляжу идиотом, когда ты приходишь с такими просьбами? — Ты выглядишь не идиотом, а идеальным парнем, — тут же парировал Минхо, уже обнимая его за плечи сбоку. — Ну пожалуйста. Джисон покосился на него исподлобья. Минхо умел давить: сначала шутками, потом объятиями, а потом щенячьими глазами, от которых не спасался никто. — Минхо… — голос Джисона звучал устало, но уже не так уверенно. — Ты только посиди. Всё сделаю я. Серьёзно. Даже двигаться не надо, — он щёлкнул пальцами. — А вдруг ты ещё и кайф словишь? Через полчаса комната преобразилась. Лампа с тёплым светом стояла в углу, микрофон на штативе ловил каждое движение воздуха, камера мигала красной точкой записи. Минхо суетился вокруг, проверяя всё по сто раз, а Джисон сидел на стуле посередине, спиной к камере. — Я всё ещё думаю, что это плохая идея, — пробормотал он, глядя куда-то в стену. — Перестань бурчать, — Минхо, довольный как ребёнок, наконец уселся к нему на колени, устроившись лицом к камере. — Видишь? Красота! Я — артист, ты — моя сцена. Джисон скривился, но руки сами собой легли ему на талию, чтобы удержать равновесие. — Ты тяжёлый. — Ты просто слабый, — тут же отозвался Минхо, поправляя микрофон так, чтобы их лица оказались ближе к нему. — Всё, теперь никуда не дёргайся. Он оглянулся в объектив, улыбнулся почти заговорщицки, и только потом наклонился ближе к уху Джисона. — Готов? — прошептал он, но это было скорее игривое «поддразнить», чем серьёзный вопрос. Джисон закатил глаза. — Господи, только не начинай снова этот твой «ASMR-режим». Ты всегда звучишь так, будто соблазняешь микрофон. — А вдруг не микрофон? — Минхо прищурился, и в голосе прозвучала улыбка. Он чуть поёрзал, устраиваясь удобнее на его коленях, и обнял за плечи, словно фиксируя. Камера смотрела прямо на них, но ощущалось это не как запись, а как их личная игра. И в ту секунду, когда дыхание Минхо коснулось мочки уха Джисона, усталость от работы показалась уже совсем не таким серьёзным аргументом. Минхо едва заметно втянул воздух, наклонившись ближе. Горячее дыхание скользнуло по мочке, и Джисон тут же дёрнулся. — Минхо! — голос вышел чуть громче, чем он рассчитывал, и в наушниках Минхо отозвался хрустально чистый звук. — Идеально, — довольно хмыкнул тот, — даже твои протесты звучат как музыка. Он специально задержал дыхание у самого уха, будто изучая реакцию. Джисон попытался отстраниться, но Минхо крепче обнял его за плечи, притянул к себе, и камера наверняка уловила этот жест. — Сиди спокойно, — шепнул он, и сам чуть не рассмеялся, потому что звучало это слишком серьёзно для того, что он собирался делать. Первое касание было лёгким: тёплые губы коснулись мочки уха так осторожно, словно пробовали на вкус. Микрофон тут же уловил влажный звук, едва заметный, но отчётливый. Джисон замер, уши вспыхнули, и он сжал пальцы на талии Минхо. — Боже, — простонал он тихо, — это чертовски странно. — Не странно, а… интимно, — поправил Минхо и скользнул языком по контуру уха. — Минхо… — имя сорвалось с его губ сдавленно, как будто он пытался сдержаться. — Угу, — протянул тот, не отрываясь, и чуть сильнее втянул мочку в губы. Щёлк! В наушниках записался хрустальный влажный звук, и Минхо довольно улыбнулся. Он слегка покусал мягкий край, чувствуя, как тело Джисона напряглось под ним. — Скажи честно, — прошептал он, касаясь губами линии хрящика. — Тебе ведь нравится? — …я ненавижу тебя, — выдохнул Джисон, но руки на его талии сжимали ткань футболки так, что это звучало неубедительно. Минхо усмехнулся прямо на коже и снова наклонился, на этот раз глубже, дольше, позволяя языку исследовать изгиб уха. Мокрые звуки заполнили пространство, и даже Джисон понял, как это будет звучать на записи. Камера мигала, микрофон ловил каждый их шорох, но для них обоих это перестало быть «контентом». Минхо тянул время, облизывая, втягивая и дразня мочку, а Джисон, пытаясь подавить стоны, только глубже утопал в ощущениях. — Я же говорил… ты ещё и кайф словишь, — выдохнул Минхо, отрываясь всего на секунду, чтобы снова вернуться к его уху. Минхо почти не прикасался руками — только губами и языком. Его дыхание было горячим и чуть влажным, и каждый раз, когда оно касалось кожи, по спине Джисона пробегала волна дрожи. Он коснулся мочки другого уха: сперва тёплое, почти невесомое касание губ, которое больше походило на поцелуй-пробу. Потом кончик языка медленно очертил её контур, оставив влажный след. Звук получился тихим, как будто кто-то провёл кистью по стеклу, и микрофон уловил его с болезненной отчётливостью. Джисон вздрогнул, плечи рефлекторно приподнялись. Но Минхо только сильнее прижался, словно фиксируя его тело в объятиях, и продолжил. Он втянул мочку в губы, медленно посасывая, пока не раздался характерный влажный щелчок. Это прозвучало так откровенно, что Джисон не выдержал — зажал губы, чтобы не сорвался звук, но из груди всё равно вырвался короткий стон. Минхо улыбнулся прямо на его коже. Его зубы чуть прикусили мягкую ткань уха, осторожно, едва касаясь, будто дразня. Кончик языка снова скользнул по краю — медленно, лениво, оставляя после себя горячую дорожку. Затем он поднялся выше. Язык прошёлся вдоль изгиба хряща, обводя каждую линию, будто исследуя рельеф. Иногда он задерживался, прижимался чуть сильнее, иногда лишь скользил влажным касанием — чередуя давление и лёгкость. Всё это сопровождалось звуками: тихое всасывание, влажное похрустывание, мягкие «чмоки». В наушниках они звучали слишком интимно, словно чужое дыхание было прямо у самого слуха. Джисон дрожал. Каждое новое движение языка отзывалось мурашками вдоль шеи, плеч, даже по спине. Он судорожно сжал пальцы на футболке Минхо, но сопротивления уже не было — только напряжённое ожидание следующего касания. Минхо двигался всё глубже: то сосредоточивался на внутреннем изгибе, то возвращался к мочке, чтобы снова втянуть её в рот. Иногда он задерживал во рту сразу всю нижнюю часть уха, посасывая и облизывая её изнутри, пока не появлялся новый хлюпающий звук. — Слышишь, как это звучит? — шепнул он прямо в ухо, и тут же снова провёл языком по влажной коже, делая звук ещё громче. Джисон прикусил губу, чтобы не выдать себя, но дыхание всё равно сбилось и стало слишком тяжёлым, слишком заметным. Минхо это только подзадорило. Он снова прикусил край, втянул его глубже, усилил влажные щелчки, словно намеренно добиваясь ещё большего отклика — и камеры, и самого Джисона. Минхо больше не пытался держать всё под контролем. Его движения стали жаднее, влажнее. Он втянул мочку глубже, так что она почти исчезла между его губами, и потянул, оставив после себя блестящий след. В микрофон это прозвучало громко и сыро — как будто сам звук был слишком близко, слишком откровенно. Джисон дёрнулся, плечи взлетели к ушам. — Минхо!.. — голос сорвался, больше похожий на жалобу, чем на протест. Но Минхо только усмехнулся на его коже и снова вернулся к уху, уже не заботясь о том, чтобы всё выглядело «аккуратно». Его язык двигался широкими, влажными мазками, оставляя липкие следы, а губы снова и снова срывали влажные «чмоки», будто он и правда поедал ухо целиком. Каждый раз, когда он отпускал мочку, она оказывалась вся мокрая, блестела в свете лампы. Минхо даже нарочно провёл по ней пальцем и тут же слизал остатки влаги, громко, со смаком, прямо в микрофон. Джисон зажмурился, пытаясь сдержаться, но из груди вырвался глухой стон. Руки его, до этого лишь вцепившиеся в талию Минхо, скользнули выше, цепляясь за ткань футболки, будто он пытался удержаться на плаву. — Ты... ты совсем ненормальный, — прохрипел он, но голос предательски дрожал. Минхо не отвечал. Его язык уже пробирался глубже, по самому изгибу ушной раковины, небрежно, влажно, почти хлюпая. Он чередовал быстрые облизывания с долгим посасыванием, и в какой-то момент вся кожа уха оказалась покрыта блестящей влагой. Микрофон ловил каждый хлюп, каждый звук слюны, даже то, как Джисон прерывисто втягивал воздух. Всё это складывалось в какофонию, слишком интимную, чтобы можно было отнести к «работе». Минхо втянул в рот всю мочку целиком и прикусил её зубами, держа чуть дольше, чем нужно, а потом отпустил с громким «чпок». Звук был таким сырым, что Джисон резко выдохнул и уткнулся лбом в плечо Минхо, не выдержав. — Чёрт… — сорвалось у него, и он сам не понял, жалуется ли или благодарит. Минхо лишь усмехнулся, влажные губы снова сомкнулись на его ухе. Он двинулся быстрее, небрежнее: облизывал и втягивал всё подряд, оставляя кожу мокрой, почти липкой. Слюна стекала по шее, и он не торопился её стирать, наоборот — проводил языком вдоль, собирая капли, чтобы снова шумно сглотнуть в микрофон. Теперь это уже не было игрой. Это было слишком сыро, слишком близко, слишком правдиво. И Джисон понял: сдерживаться больше бессмысленно. Его стоны всё равно будут записаны. Минхо не останавливался. Его губы вновь и вновь захватывали ухо, оставляя его влажным и горящим, а язык двигался так жадно, что Джисон чувствовал: ещё чуть-чуть — и он потеряет контроль. И он потерял. Сначала — плечи. Вместо того чтобы зажиматься, они расслабились и чуть опустились. Потом руки. Они скользнули с талии выше и сомкнулись у Минхо на спине, прижимая его ближе, будто Джисон уже сам звал продолжать. — Минхо… — имя прозвучало сдавленно, почти как вздох, но уже без протеста. Старший уловил момент — и усилил натиск. Он снова втянул мочку в рот целиком, посасывая и облизывая так шумно, что микрофон ловил каждый влажный хлюп. Джисон запрокинул голову назад, открывая ему доступ. Теперь он не отстранялся, наоборот — подставлял шею, ухо, даже сам чуть подался навстречу. Стоны стали чаще, громче; он пытался сдерживать их, прикусывал губы, но звук всё равно срывался, и микрофон улавливал каждую вибрацию. Минхо не щадил. Его язык прошёлся по всей внутренней поверхности ушной раковины, небрежно, влажно, так, что звуки становились хлюпающими. Потом он резко переключился на край, прикусил зубами, втянул, и снова — «чпок», громкий, сочный, в наушниках звучавший слишком интимно. Джисон дёрнулся и всхлипнул, уже не заботясь о том, что камера всё пишет. — Боже… я не могу… — сорвалось у него, и в голосе слышалось, что это признание, а не протест. — Можешь, — шепнул Минхо прямо на влажную кожу, а сам снова заскользил языком вниз, по шее, собирая слюну, стекавшую от уха. Он шумно сглотнул в микрофон, будто нарочно подчёркивая, что всё это — часть записи. Джисон обнял его крепче, пальцы впились в спину, и теперь он сам двигался навстречу, подставляя ухо, не в силах оторваться от этого ощущения. Каждое облизывание отзывалось дрожью по телу, каждое втягивание мочки — стонами, каждый влажный щелчок — мурашками по коже. Вся игра превратилась в что-то большее. Это уже не было про видео, про контент или эксперимент. Это было про них двоих — слишком близко, слишком сыро, слишком откровенно. И когда Минхо снова захватил ухо полностью, оставив его в плену губ и языка, Джисон уже не сопротивлялся. Он сам прижимал его к себе, терялся в стонах и позволял микрофону записывать всё до последней неровности дыхания. Минхо будто решил проверить, где предел. Он не торопился, но и не давал передышки: губы, язык, зубы работали бесконечно, каждый раз чуть иначе. — Ты слышишь себя? — шепнул Минхо прямо в мокрое ухо, голос был низкий и хриплый. — Все эти звуки — только твои. Джисон застонал в ответ. И не просто тихо — протяжно, сдавленно, будто в нём что-то окончательно прорвалось. Минхо усмехнулся, втянул его мочку глубже в рот и нарочно зашумел: хлюпанье, громкое чавканье, шумное дыхание. Слюна потекла по коже, по шее, оставляя влажные следы, Минхо размазывал ее губами и языком, будто хотел, чтобы Джисон чувствовал липкость каждой капли. Тот уже не мог молчать. Стоны стали рваными, отчаянными. Джисон хватался за спину Минхо, притягивал его сильнее, и каждый новый влажный захват уха встречал коротким всхлипом или выдохом. — Минхо… пожалуйста… — слова терялись в дыхании, но в них уже не было просьбы остановиться. Это была капитуляция, признание: он растворился в этих ощущениях. Минхо чуть отстранился, посмотрел на камеру через плечо Джисона, губы блестели от слюны. — Думаю, это будет лучшее видео, — сказал он с довольной ухмылкой, и тут же вернулся к уху, снова жадно впиваясь в него. Джисон чувствовал, что тело предаёт его быстрее, чем разум. Каждый новый влажный захват уха отзывался не только мурашками, но и тяжёлым, пульсирующим жаром, что опускался всё ниже. Он напрягался целиком: плечи сжаты, руки дрожат на спине Минхо, бедра невольно дёргаются, но выхода этому напряжению нет. И хуже всего — вес Минхо. Он сидел прямо у него на коленях, плотно, уверенно, будто намеренно лишая возможности хоть как-то сбросить накопившийся огонь. Каждое движение — даже лёгкое смещение — давило на член, и это разжигало его еще сильнее. Губы снова сомкнулись на его ухе, шумно посасывая, язык скользил внутрь, оставляя после себя липкий след. Минхо тянул этот процесс, делая его мучительно медленным. Джисон сжимал зубы, чтобы не сорваться, но стоны всё равно вырывались, глухие и отчаянные. Жар стал почти болезненным — приятной мукой, которую нельзя остановить. Тело горело, мышцы сводило от желания двинуться хоть как-то, а Минхо только усиливал это чувство: сильнее впивался, оставлял влажные поцелуи на шее, кусал кожу, шептал горячее «слышишь, как ты звучишь?». Джисон уже не мог отвечать словами. Только запрокидывал голову, открываясь, и вжимался бёдрами в его промежность. Стоны стали громче, и микрофон ловил их так близко, что казалось, будто сам воздух вибрирует. Минхо усмехался, продолжая нарочно шуметь губами, облизывая его так жадно, что слюна стекала вниз нескончаемым потоком. — Смотри, камера пишет, — прошептал он, прикусывая мочку, и лёгкая боль тут же смешалась с новой волной жара. Джисон задрожал, впился ногтями в спину, будто ища хоть какой-то выход. Но выхода не было — только огонь, напряжение и этот вес на коленях, давящий сильнее, чем любая рука. Минхо оторвался от уха лишь на секунду — губы блестели от влаги, дыхание сбивалось, но в глазах играла усмешка. Он чувствовал всё: как под ним дрожат бёдра Джисона, как под тканью давит его возбуждение, упираясь прямо в его бедро. Минхо нарочно качнул бёдрами — медленно, сильно прижимаясь. Джисон задохнулся, выдал такой глухой, сорванный звук, что микрофон уловил его слишком отчётливо. — Вот так… — прошептал Минхо прямо в ухо, снова облизывая его влажно, нарочно шумно. — Слышишь себя? Он начал двигаться ритмичнее — не быстро, но с нарастающим нажимом, словно нарочно подгонял Джисона к грани. Тот пытался сдерживаться, но тело предавало: бедра сами подались навстречу, грудь тяжело вздымалась, а руки крепко держали Минхо, будто боялись отпустить. Каждое скольжение весом сверху добавляло к напряжению ещё больше жара, ещё больше сладкой боли, и Джисон уже не мог молчать. Стоны вырывались короткими, сдавленными, будто из самого нутра, и микрофон записывал их слишком чисто, слишком интимно. Минхо выдержал ещё пару таких движений — и вдруг остановился. Медленно поднял голову, посмотрел на лицо Джисона: раскрасневшееся, влажное от пота, с приоткрытыми губами. И в этот момент в нём что-то дрогнуло. — Ты потрясающе звучишь, — сказал он с тихим восторгом. И, словно решив сжалиться, Минхо осторожно сполз с колен Джисона, вставая перед ним на колени. Камера продолжала писать, улавливая их дыхание и липкие влажные звуки, а он склонился ближе, обхватывая его бёдра. — Давай запишем ещё больше сладких звуков… — шепнул Минхо, и его голос был таким низким и хриплым, что сам по себе звучал как продолжение игры. На коленях перед ним Минхо выглядел ещё опаснее: волосы падали на лицо, губы влажно блестели, дыхание было горячее обычного. Джисон машинально приподнял бёдра навстречу, а Минхо наоборот ладонями прижал их к стулу, будто специально дразня. — Тише, дай мне вести, — шепнул он, и уже в следующую секунду его пальцы скользнули по напряжённой ткани, замедлившись на его уже вствшем члене. Ткань была натянута, горячая, и Минхо нарочно прижался щекой к нему, оставив влажный след дыхания. Когда он стянул штаны, воздух в комнате стал ещё тяжелее. Минхо наклонился ближе, не спеша, будто намеренно мучая. Он сначала провёл языком по всей длине, лениво, словно смакуя, и оставил влажный блестящий след. Джисон выдохнул так резко, что микрофон пискнул от перегруза. Минхо сделал это снова, уже с нажимом, ещё более размашисто, а потом задержался кончиком языка у самой головки, кружась медленными, тянущимися движениями. Влажность становилась всё ощутимее, каждый жест оставлял за собой блестящий, неряшливый след. Он втянул его в себя неглубоко, всего чуть-чуть, и позволил выйти, но так, чтобы вытянулась тягучая нить слюны. Джисон тихо застонал, голову мотнул назад, пальцы вцепились в край стула так, что костяшки побелели. Минхо продолжал мучить — то погружался член глубже, то отпускал, не убирая языка. Каждое движение было влажным, липким, с булькающими звуками, которые микрофон жадно ловил и делал ещё громче. Казалось, будто вся комната заполнилась этими звуками. — Слышишь? — прошептал Минхо, оторвавшись на мгновение, уголки губ блестели, подбородок уже был весь мокрый. — Всё для записи… Он снова взял его в рот, но теперь резко глубже, и Джисон почти вскрикнул. Бёдра рванулись вперёд, тело напряглось так, что каждый мускул горел, а Минхо только сильнее вдавился вниз, позволяя себе шуметь, не стесняясь — всхлипы, чавкающие влажные звуки, всё, что превращало действие в нарочито неряшливое, грязное, но именно от этого сводящее с ума. Каждый раз, когда он отстранялся, губы оставляли блестящие потёки, язык вытягивал капли предэкуляра, которые стекали по коже, и Минхо тут же ловил их губами снова, не давая ни одной ускользнуть. Минхо двигался без спешки, будто сам кайфовал от этого вязкого ритма. Он то втягивал его глубже, позволяя тёплому влажному жару окутывать, то отпускал, вытягивая длинные липкие нити, которые срывались и блестели в свете лампы. Подбородок был уже весь мокрый, капли стекали по шее, но он даже не пытался их стереть — наоборот, будто наслаждался этой неряшливостью. Каждое движение сопровождалось густыми, чавкающими звуками, и микрофон улавливал всё — от влажных хлопков до сдавленных стонов Джисона. Те вырывались сами собой, низкие, хриплые, будто из груди, и с каждым разом становились всё громче. — Мин… — Джисон попытался что-то сказать, но язык снова оборвался на выдохе, когда Минхо резко прижал его бедра ладонями и глубже погрузил его в рот. Всё тело Джисона дёрнулось, как будто его пронзило разрядом. Минхо двигался ритмично, позволяя бедрам слегка качаться, будто нарочно давал Джисону возможность почувствовать власть и в то же время полностью её отнимал, контролируя каждое погружение. Влажность стекала, пачкала, и Минхо скользил по ней языком, жадно собирая каждую каплю, оставляя кожу блестящей, липкой, словно нарочно создавая картину неряшливого хаоса. Джисон не мог сидеть спокойно — бёдра дрожали, мышцы на животе напрягались, ладони сжались на краях стула так сильно, что ногти скрипели по дереву. Пот стекал по вискам, дыхание стало рваным, грудь тяжело поднималась. Минхо поднял глаза вверх — его взгляд был влажным, пылающим, и это добило Джисона окончательно. Он захрипел, тело выгнулось вперёд, словно пытаясь прорваться сквозь то давление и огонь, что разгорался внутри. Минхо ускорился — всё так же шумно, липко, безжалостно. Он позволял себе отпускать, снова захватывать, так что каждый раз Джисон почти терял голову, пока наконец напряжение не прорвалось. Разрядка была такой сильной, что Джисон вскрикнул, захлебнувшись собственным дыханием. Бёдра его дёрнулись вперёд, всё тело выгнулось, и он прижал голову к спинке стула, не в силах её держать. Микрофон поймал каждую ноту этого момента — от влажных, хлюпающих звуков до громкого стонущего выдоха, полного облегчения и сладкой боли. А Минхо продолжал, не отпуская сразу, жадно, до последней капли, позволяя себе быть неряшливым, влажным, полностью растворяясь в звуках, которые они вдвоём создавали. Только спустя несколько секунд он отстранился, тяжело дыша, губы и подбородок блестели, а на лице играла самодовольная, чуть уставшая улыбка. — Вот это будет запись, — сказал он хрипло, проводя языком по нижней губе, будто пробуя вкус. В комнате ещё стоял густой, влажный воздух, в котором смешались запахи пота, тепла и сладковатой слюны. Камера всё ещё горела красной лампочкой, микрофон ловил тяжёлое дыхание двоих. Джисон откинулся на спинку стула, грудь его вздымалась часто, губы блестели от влаги, лицо горело. Он выдохнул дрожащим смехом, прикрыв глаза рукой. — Минхо… это… это точно нельзя выкладывать, — голос хриплый, сорванный, больше похожий на жалобу, чем на серьёзный упрёк. Минхо поднялся на ноги, облизнул губы и, глядя на него сверху вниз, довольно усмехнулся. Его подбородок и шея были блестящие от влаги, волосы растрёпаны, а глаза — опасно тёмные, но при этом тёплые. — Почему? — нарочно наивно протянул он, садясь обратно к нему на колени и скользя ладонью по его вспотевшей груди. — Звуки получились просто идеальные. — «Звуки»… — Джисон снова рассмеялся, но в смехе всё ещё чувствался жар только что пережитого. Он обнял его за талию и уткнулся носом в плечо. — Да ты свёл меня с ума. Минхо прижался губами к его виску, оставил влажный поцелуй и шепнул: — В этом и была цель. Они посидели так ещё немного — Джисон всё ещё тяжело дышал, а Минхо, напротив, выглядел совершенно довольным. Только когда дыхание выровнялось, Джисон снова заговорил, уже спокойнее: — Но обещай… это видео никто, кроме нас, не увидит. Минхо кивнул, но улыбка оставалась хитрой. — Ну… посмотрим, — сказал он, нарочно двусмысленно, и снова поцеловал его, уже мягко, без шума, без игры.