Новолуние - не всегда про смерть.

Метки лунные,темнотой прорезая,особо явно кровят,трещинами расползаются по бледности неживой,тянутся тонко,тьмой глубокой. Таков удел и такова расплата. Ему незачем противиться. Звёзды блестят резко и заметно,светом своим,словно уведомляя мир весь,об известии благом: Новолуние окончено. Сторона тёмная,путами своими,отпустила власть и влияние,уходя вдаль привычную,под систему сдерживающую. Лиюн сам,будто новолуние то,тёмное и неясное,ужас вселяет,смерть и холод лишь влечёт за собой,в тисках таких же,свойственных бездне,сжимает. Стражи давно свободы лишены и никогда не познают её,в виде истинном,привычном и ясном,народу ночному.  Метки луны чёрной,прорезающие облик его  - будто клеймо вечное,персональное и личное,напоминание болезненное,о нескончаемой сути Новолуния и сути его,как существа нечеловечного. Его кровь вязкая,тёмная,будто такое же,потемневшее от нового,но так и не посмевшее вперёд,к свету двинуться,осознавая единое: самое яркое и нежное,будь светом,способно сжечь. Пусть даже,свет лунный и чистый. Мьюн,не до конца осознающий всё,лишь тянется в неясности,пытается кровь стереть,раны водой промыть,теплотой окружить хоть какой-то,доступной ему,в понимании и реализации. Лиюн не гонит,как остальных,лишь поддаётся слегка,позволяет особо большее,игнорирует всё рациональное и логичное,касаемо него,подпускает особо близко.  Перебирает волосы длинные,что чернее смоли,поправляет,в раз очередной,слегка резко,в хвост низкий пытается собрать. Запястья напряжены сильно,худощавость болезненная,словно мерцает на свету полу явном,трещинами темнота расходится,дальше,линиями заметными,тёмно-алым покрывают. Метки особо явно вспыхивают,глубоким фиолетовым отдают,совсем слегка.  — Не нужно - Мьюн переживает, непозволительно и сильно,для контакта с ним,старается спокойным быть,по искреннему и сдержанному одновременно являет себя. И теряется так ещё больше,слов не находит.  Лиюн усмехается,тихо,вкрадчиво и плавно,впопад сразу,как фразу услышал. На словах,Стражи почти не концентрируются,осознавая быстро и точно всё,что несёт простой голос и эмоции сопутствующие.   Быть может,способны они,каждое чувство,на структуру распределить,раскрыть неосознанное и разделить на частицы.  В этом своя притягательность: осознанности и превосходства над сознанием живым и человечным,ведомым,эмоциями и убеждениями. В этом и проклятие: Лиюн,как Страж,чувствует особо мало,почти что,до неуловимого. И человечное то,что ранее,хоть частицей в нём было когда-то,сквозь пальцы утекло,будто вода,растворилось в потоке сознания,стало нитью неясной,воспоминанием застыв.  Ему бессмысленно обманывать,хотя бы себя. Это - пародия на живое. Ограниченная и изничтоженная пародия. Его,почти устраивает это. Мьюн тянется особо близко,запястье бледное и тонкое перехватывает,особо аккуратным пытается быть,ткань прикладывает к узору,кажущемуся ему,красивым взаправду. Как и болезненным. Настолько,что лишь от вида,его дёргает слегка. То,что пред ним - смело смеет назваться Богом,во плоти неясной и странной,в оболочке неестественной и от того,чарующей видом своим. Мьюну,от чего-то,до терзаний душевных,не хочется принимать то,что Лиюн,более,живым называться не может. — Это было больно? Он задаёт первое,что в голову приходит,не сдерживает,не подстраивает. Говорит так,как желает и желал бы всегда.  С особой аккуратностью,рядом с трещиной  очередной,водит,пытается,по крайней мере,аккуратным быть. И вздрагивает,как руку вырывают из хватки лёгкой,в резкости,словно жесте раздраженном. — Не задавай мне глупых вопросов. Лиюн,не способен и на злобу явную,говорит лишь сдержаннее привычного тона своего,смотрит пристально,холодом пронзает. Он злится неясно и холодно,но читаемо. По крайней мере,читаемо для Мьюна,сразу чуть поникшего. Страж сам замирает,плечи расслабляя плавно,опускает слегка,взгляд пониже отводит. Отходчив он,так же,как и любое существо,неспособное,в ощущение чувств глубоко. Быстро теряет связь и нить,не осознавая и смысла в рефлексе привычном,осознанном им до конца,но никогда не отпускающим. И даже так,подсознательно,всё ещё злится. О боли вопросы,о метках надоевших и о клейме вечном - надоедает и ранит особо сильно. И он,не до конца понимает,от чего это,так цепляет. — Ты сам знаешь. Он молвит тише обычного,слегка хрипловато,будто сдавливает болезненно,впервые так явно,напряжение комом вьётся,натянутым оставаясь всегда и не имея возможности,как расслабиться,так и порваться в одночасье.  Чуть голову назад откидывает,волосы чёрные,будто стекают,по плечам струятся,спадая на ткани,вниз ложась. Мьюн замирает вновь,слов не находя ответить,лишь поддаётся чуть,поближе,касается шеи своей,будто руки некуда деть. Лиюн смеётся тихо,со смущения его,взглядом пристальным обводит,более учтивым,чем обычно смотрит,пальцами нездорово бледными и худощавыми,по скуле чуть ведёт,неестественно длинные,от того,приятнее ощущаются они,на коже тонкой. По щеке его,ногтями острыми,цвета чёрного,проводит плавно и медленно,улыбается чуть,очи щурит слегка. Ему,быть может,чужд контакт живой,но не настолько,чтоб отказываться полностью. А Мьюн,рад отдавать и тем более,рад получать. От Стража подобное,более учтивое и проницательное,не такое,какое привычно и ясно,но его личное и такое желанное. Он расслабляется,чуть утыкается,в руку его,вновь нежно,своей,изящной и тоже чуть тонкой,в ответ касается,оплетает запястье пальцами не настолько длинными,но тонкими,будто нежностью пропитаны сразу,как появился. — С тобой - не особо. - Внезапно выдает,будто всё ещё,нить держит он,вглядывается пристально,взором неживым,в его растерянный,вновь слегка смеётся,щурится чуть. — Про боль я,не теряйся. Быть может,не вяжется фраза эта вовсе,с взглядами Мьюна и фактом единым: боль - про уничтожение. Боль - не то,что должно быть привычным и важным,без чего существовать невозможно. То разрушит,уничтожит,он знает это и от того,слушать так не может,как желал бы Лиюн того,вновь губы бледные,поджимает слегка. — Это всё ещё проблема,Лию. Страж молчит,осознает сразу,но не понимает,что в ответ молвить,будто обессилено,не зная и вовсе,что по душе существу пред ним,рукой свободной,в сторону плавно уводит,плечи вновь расслабляет,сам менее напряжён и даже так,не открыт он вовсе. Не в его это сути. Хоть и так,большую часть,осознал и освоил,по крайней мере,казалось ему,что всё он изучил. И ничего не мешает ему,касательно и этой части,менять,лишь желая того.  Ему думалось,что боль,в его случае - закономерность,нежели такая же,система неблагодарная,как и единое всё,где боль фигурирует основным и центральным. Он более пристально вглядывается в метку очередную,на запястье своём,рассматривает трещины,следы тёмные,кровящие линии.  Возможно,в этом правда,нет ничего естественного. — Я допущу и это,касательно них,договорились? Мьюн молчит сначала,вздыхает чуть устало,усмехается следом неслышно и неуловимо,пройдя один этап,стоило бы,преследовать следующий. — Себя. Лиюн вновь непонимающе смотрит,не передает эмоций явных,даже взглядом не передает,всё ещё,безжизненным и неестественным он предстает,вдумывается,растерянно слегка. — Себя.. И повторяет,всё так же растерянно,хоть и не распознается это,Мьюн знает его намного лучше,чем кто либо,смеётся слегка с реакции такой. Он понимает: это не единичный диалог,касательно данной темы. Но он соглашается. Так проще. Пока что,в моменте этом,проще. Луна отблеском сияет,темнота отступает поодаль,отпуская,хоть и метки болезненно холодом жжет,трещинами лишь заметнее покрывая,извиваясь в следах резких и вычурных,леденея,напоминанием издевательским,пережимает болью. — Извини.  Лишь одному Стражу известно,за что извиняется он сейчас,о чем мыслит и в чем смысл видит,редко извиняясь напрямую,редко в целом,говоря схожее,казалось сейчас,расслабляет привычную хватку,чуть открываясь,спокойнее становясь. Мьюн лишь кивает,растерянно,понимая,не зная за что,не желал и уточнять,зная одно: в этом точно,есть смысл,коль это сказано было и вслух. Лиюн всегда был из тех,таких: закрытых,холодных и тихих,почти неговорящих о чувствах и мыслях. И медленно,вновь,слегка изгибаясь,ближе к лику оказываясь его,взглядом сковывая пустым,неживым,но очаровывая,гипнотизируя словно змея,чуть усмехается,самодовольно почти что,прядей волос касается,пальцами перебирая после. Его все ещё,до напряжения натянутого,тянет во тьму,в уединение привычное и в боль,ставшую заменой привычного. Но медлит,держится,до последнего против себя же идёт,неуверенный точно: против себя ли. И замечая порыв нерешительный,позволяет и большее,не привыкший к теплу,не привыкший и к ласке,к поцелуям тем более,всё равно,позволяет и это. Хранитель почти неуверен,но делает,знает,осознает ясно то,что Страж рядом с ним,такой,какой есть,от открытости его,от непринужденности той,что вечно была,недоступна ему и которую он,познать пытался постоянно.  Мьюн отстраняется первее,выдыхает,стирая сразу,чёрный след от помады,с губ своих,слыша лёгкую усмешку в ответ,почти незаинтересованную в виде нынешнем,больше утопающей в подобии чувств,что свойственны лишь немного и те,холодом покрыты,инеем насквозь пропитаны и изранены тоже нещадно. И всё равно,пусть так. Он все еще,не возражает. Почти не возражает. Льнет ближе,тянет к себе,вне контакта,но в близости неестественной себе,но естественной сути любой,что способна любить хоть немного,отпускает слегка. Луна все ещё,светом отдает,почти ярким и резким,ей не место во тьме и с темной частью своей,не в ладах она вовсе. Будь и так,органично резко,не всё единым быть обязано и все таковым и не будет. А боль,покоя не приносит. Даже своя,личная боль.