Когда смолкла радуга.

Очередной осенний день в Неверморе выдался сырым и промозглым. Небо затянуло сплошной серой пеленой, с которой без конца лил ледяной дождь. Резкий ветер гнал студентов поскорее укрыться в стенах академии. После занятий все разбрелись по своим комнатам и общим залам, пытаясь согреться горячим питьём и разговорами. Но, к сожалению, тепло находили не все. Уэнсдей Аддамс заметила нарушение в привычном порядке вещей ровно в 7:32 утра. Она уже сидела за их общим столом в углу столовой Невермор, держа в руках кружку с черным кофе. Столовая гудела предутренними разговорами, скрипом стульев, звоном посуды — привычный, предсказуемый хаос, который Уэнсдей научилась фильтровать, как фоновый шум. Она смотрела в окно на серое, затянутое тучами небо, ожидая. Ожидая конкретного звука. Обычно в 9:30 с небольшим опозданием дверь в столовую с грохотом распахивалась, и в проеме появлялась Энид Синклер. Ее появление всегда было событием. Она влетала, как торнадо, окрашенный во все цвета радуги, с громким, радостным криком: «Уэнс! Приве-е-ет, соня!». Ее прядки волос разлетались, на ее ярком, но таком тёплом свитере где-то болтались какие-то блестящие значки, с плеча свисала сумка, битком набитая вещами, которые она считала абсолютно необходимыми на первый урок. Она разбрасывала свои вещи по стулу, болтала без передышки о сне, о погоде, о новом клипе любимой группы, и ее энергия заполняла собой все пространство, сметая тихую ауру Уэнсдей, как ураган. Энид Синклер была для обитателей Невермора чем-то вроде живого, дышащего солнца. Её постоянное сияние стало настолько привычным, что его почти не замечали — как не замечают ровный свет лампы, пока кто-то не щёлкнет выключателем. Она была ходячим зарядным устройством: одним своим появлением в классе, взрывом смеха в коридоре или просто пёстрым пятном в серой толпе она поднимала общий настрой, как будто незримо подкручивала яркость всего окружающего мира. Её лучезарность была универсальным противоядием от осенней хандры, понедельничной апатии и экзаменационной тревоги. Одной её улыбки было достаточно, чтобы шепнуть самое простое и самое важное откровение: «Смотри, в этом мире ещё есть место для радости». Стоило ей появиться в поле зрения, как личные драмы и мелкие смятения будто улетучивались, отступая перед неудержимой жизненной силой, которую она излучала. Её любили почти все — за эту безудержную теплоту, за готовность выслушать, за способность превращать обычный день в маленький праздник. Почти все, включая Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей, разумеется, никогда и ни за что не озвучила бы этого признания. Для внешнего мира и даже отчасти для самой себя — её позиция формулировалась иначе: «Я к этому просто привыкла». Это было её щитом, её защитным механизмом против сентиментальности. Но за этим сухим, рациональным «привыкла» скрывалась куда более сложная правда. Правда заключалась в том, что её мозг, выстроенный по строгим, логичным лекалам, начал неосознанно рассчитывать на этот утренний ритуал. На грохот распахивающейся двери, на вихрь разноцветных прядей, на оглушительное «Приве-е-ет!», обрушивающееся на её утреннюю медитацию с кружкой чёрного кофе. Этот ежедневный взрыв жизнерадостности стал для неё чем-то вроде странного, гиперактивного и крайне шумного будильника. Неудобного, раздражающего в своей навязчивости, но… ставшего точкой отсчёта. Маркером начала нового дня. И, хотя она продолжала морщиться и бросать ядовитые взгляды, внутри уже сформировалась тихая, невысказанная зависимость от этого хаоса. Потому что мир без этого взрыва цвета и звука был бы не просто тише. Он был бы неправильным. Но сегодня в 9:49 дверь открылась тихо. Уэнсдей перевела взгляд с окна на дверь. Энид вошла медленно и неслышно. Ее плечи были слегка ссутулены, а взгляд опущен в пол. Она не посмотрела по сторонам, не улыбнулась, не кивнула знакомым, не побежала пытаться всех заобнимать и звонко закричать: «Привет, Уэнсдей!». Она просто шла, будто на автомате, к их столу. Сделав пару ленивых шагов, она тихо уселась на свой стул напротив Уэнсдей. Не сказав ни слова. Не бросив свою сумку с привычным глухим стуком. Она просто поставила ее аккуратно рядом с ножкой стула. «Интересно», — мелькнула первая, аналитическая мысль у Уэнсдей. Но почти сразу же ее сменила другая, более тревожная и щипящая душу мысль, которая ударила по сердцу резким, тяжелым взмахом: «Стоп. Что-то не так». Энид взяла свою ложку и начала водить ею по тарелке с овсянкой, которую ей автоматически наложили повара. Она не подносила ее ко рту. Просто чертила круги, невнятные линии по густой массе. Ее движения были медленными, лишенными всякой цели, что нехарактерно ей. Уэнсдей отпила глоток кофе, но вкус казался ей сегодня плоским. Она смотрела на Энид поверх края кружки. Она ждала. Ждала хоть чего-то. Шутки, дурацкого комментария о погоде, жалобы на домашнее задание. Даже раздраженного ворчания было бы достаточно, хотя бы секундный взгляд в чью-то сторону. Но ничего не было. Тишина за их столом стала густой и тяжелой. Она резко контрастировала с гомоном вокруг. «Может, она заболела?» — подумала Уэнсдей. Но у Энид не было признаков простуды. Ни насморка, ни кашля. Ее лицо было просто… пустым. Без привычной, живой игры эмоций. — Синклер, — наконец, произнесла Уэнсдей, нарушая тишину. Ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. Энид медленно подняла на нее глаза. Они были того же ярко-голубого цвета, казалось, на секунду было видно родную и такую обыденную искру в её глазах, но это была всего лишь секунда. Глаза. Они выглядели мутными, как озеро в пасмурный день. — А? — тихо отозвалась она. По ощущениям, она еле выдавила этот единственный звук, её собственный голос звучал таким чужим. Уэнсдей на мгновение растерялась. Она приготовилась к отпору, к сарказму, хоть к чему-то, но к этому безжизненному «а» не присоеденилось ничего. — Ты испортила мой утренний кофе, — сказала Уэнсдей, используя их старую, наработанную формулировку общения. Это был их код. Для всех окружающих это звучало как колкость, но для них обеих это всегда означало: «Что случилось? Я заметила, что с тобой что-то не так». Обычно Энид в ответ фыркала, начинала спорить или с преувеличенным, шутливым драматизмом оправдываться. — Извини, — прошептала она. На этот раз она просто опустила взгляд обратно в свою тарелку. Это слово, сказанное так тихо и искренне, поразило Уэнсдей сильнее, чем любая истерика. Тревога в ее груди сжалась в холодный, твердый комок. Она больше не пыталась заговорить. Она просто наблюдала. Она видела, как пальцы Энид бессильно сжимают ложку. Видела, как ее плечи напряжены, словно неся невидимый груз. Она видела, как она дышит — ровно, но слишком поверхностно, будто боясь сделать полный вдох. Это была Энид, та самая Энид. Но в ней сидел кто-то чужой. Тихий незнакомец, занявший ее тело. Первый урок прошел для Уэнсдей впустую. Слова профессора пролетали мимо ее ушей, не задерживаясь в сознании. Она сидела рядом с Энид и украдкой смотрела на нее. Энид не вытащила свой блокнот с наклейками. Она не рисовала на полях её тетрадки сердечки и звездочки, что после этого ей пришлось бы доставать ластик и стирать цветные недоразумения, которые взрывом появлялись рядом с аккуратными черными буквами. Она не шептала Уэнсдей смешные комментарии по поводу внешнего вида профессора. Синклер сидела, уставившись в окно на затянутое тучами небо. Ее учебник лежал закрытым. Ее руки были сложены на парте, пальцы неподвижны. Ее взгляд был мёртвым, направленным куда-то далеко, за пределы школьного кампуса, за пределы этого мира. Уэнсдей попыталась вернуться к лекции, пыталась вернуться в реальность, но ей было сложно фокусироваться на чужих словах. Сейчас всем миром для Уэнсдей была Энид, казалось, она ослепла. Среди всех битком набитых людей она видела лишь её. После нескольких неудачных попыток вернуться к теме урока она снова посмотрела на Энид. На ее неподвижный профиль. «Почему это меня так беспокоит?» — спросила она себя. Аддамс не была тем человеком, который волнуется о чужих настроениях. Людские эмоции были для нее иррациональным, непредсказуемым шумом. Но это был не просто «кто-то». Это была Энид. Та самая, что вломилась в ее жизнь с навязчивой заботой, наивностью и упрямой верой в их дружбу. Та, что научила ее если не любить шум, то хотя бы терпеть его. Терпеть именно ее шум. А сейчас шум исчез. И тишина, которая пришла на его место, была оглушительной и неправильной. Когда прозвенел звонок, Энид механически встала, взяла свой рюкзак и, не оглядываясь, вышла из класса. Она не дожидалась Уэнсдей, чтобы поймать её за руку и пойти вместе, обсуждая разные темы, как это бывало всегда. Она ушла, как только прогудел звонок, а Уэнсдей осталась сидеть, глядя на пустое место рядом. Чувство беспокойства в ней росло. На большой перемене все ученики высыпались в общий зал. Гомон стоял невообразимый. Кто-то обсуждал Вороний бал, который состоялся в ближайшую субботу, кто-то спорил о заданиях, группы девушек смеялись, собравшись в кружки. Уэнсдей глазами искала в толпе яркие, разноцветные пряди. Их нигде не было. Энид не было нигде. Уэнсдей зашла в их комнату. Быстро, одним взглядом оценила обстановку. Сторона Энид была, как всегда, взрывом цвета и хаоса: горы мягких игрушек, плакаты с группами, разбросанная одежда. Но самой Энид там не было. Кровать была застелена, что уже было странно. Обычно она оставляла ее в состоянии творческого беспорядка. Уэнсдей почувствовала, как холодный комок тревоги в ее груди стал еще тяжелее. Куда она могла деться? Она заставила себя остановиться, сделать глубокий вдох и подумать. Куда бы могла пойти Энид, если бы ей не хотелось ни с кем говорить? Если бы ей хотелось спрятаться? И тогда ее осенило. Ботаническая оранжерея. Их место. Они нашли его случайно в прошлом году — небольшой закуток за гигантским плотоядным растением семейства Непентес. Растение было огромным, с кувшинами размером с человеческую голову, и его листья создавали укромный, почти пещерный уголок, скрытый от посторонних глаз. Иногда они приходили туда, когда Энид хотела посплетничать без ушей подслушивающих, а Уэнсдей — почитать в относительной тишине. Уэнсдей направилась туда, ее шаги были быстрыми и решительными по пустынным в это время коридорам. Она вошла в оранжерею. Воздух был влажным, тяжелым от запаха земли, цветов и чего-то сладковато-гнилостного, что источали хищные растения. Капли конденсата падали с прозрачной крыши. Было тихо, лишь изредка слышалось потрескивание бамбука или шелест листьев. Уэнсдей обошла огромное растение, что скрывало половину места в оранжерее, и увидела ее. Энид сидела на голой земле, прислонившись спиной к основанию кадки с растением. Она обхватила свои колени руками и прижала к ним подбородок. Она смотрела прямо перед собой, в заросли папоротников, но взгляд ее был снова отсутствующим и пустым. Уэнсдей постояла минуту, наблюдая за Энид. Она видела, как напряжена ее спина. Видела, как ее пальцы впиваются в ткань одежды. Она выглядела маленькой и беззащитной, и это зрелище было настолько чуждым для всегда энергичной и уверенной Энид, что у Уэнсдей сжалось сердце. Она медленно подошла и села рядом. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Плечом к плечу. Она почувствовала прохладу земли через ткань своих черных брюк. Она не говорила ничего. Просто присутствовала рядом. Тишина тянулась минуту, другую. Было слышно только, как с листа огромной лилии с тихим плеском скатывается тяжелая капля воды. Энид первой нарушила молчание. Ее голос был тихим и хриплым, словно она давно не пользовалась им. — Ты что, совсем не хочешь поговорить? — спросила она, не глядя на Уэнсдей. Уэнсдей задумалась на секунду. Она перебрала в голове возможные ответы. Едкая ложь, прикрытая поддержкой («Всё будет хорошо»), отмазка («Мне просто было интересно»), сарказм («Я пришла полюбоваться на местную флору»). Все они казались фальшивыми и ненужными. — Нет, — честно ответила она. — Не хочу. — Тогда зачем пришла? — снова спросила Энид, и в ее голосе послышалась слабая, уставшая обида. Уэнсдей смотрела на профиль подруги. На ресницы, опущенные вниз. На легкую дрожь в уголках губ. — Потому что ты здесь, — сказала Уэнсдей. Она хотела признаться, что ей спокойно, когда Энид рядом, но перефразировала свои мысли, лишь бы не показаться жалкой. — И потому что ты молчишь. А ты никогда не молчишь. Мне это не нравится. Энид медленно, будто с огромным усилием, повернула к ней голову. Ее глаза были блестящими и слегка покрасневшими, от накопившихся слез, но они не текли. — Знаешь. Я сегодня проснулась, — начала она, ком застрял во рту и начал царапаться, голос ее срывался на шепот, — и поняла, что не могу. Просто не могу. Не могу улыбаться, не могу болтать с той же энергией. Я не могу притворяться, что всё хорошо, что я полна энергии. У меня внутри… Всё будто выключилось. Погасло. Как лампочка. И я… Я испугалась. Потому что это же не я. Я не такая. Я должна быть веселой, никогда не унывать, поддерживать всех. А сегодня… Сегодня я даже смотреть на людей не могу. Мне хочется, чтобы все просто исчезли. Она замолчала, переводя дух. Слезы наконец вырвались из ее глаз и медленно покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она не рыдала, просто тихо плакала, как будто от огромной, неподъемной усталости. И эта усталость была оправданной. Уэнсдей вслушивалась в слова, наполненные отчаянием. Она не перебивала и смотрела на Энид и видела не слабость, а огромное напряжение, с которым та пыталась бороться. Она видела этого «незнакомца» — тихую, испуганную, уставшую версию своей лучшей подруги. И она понимала, что этот незнакомец — не враг. Он — часть Энид. Та часть, которую та всегда прятала под слоем кричащих красок и громких слов. — Что произошло? — спросила Уэнсдей. Ее голос был ровным, но с редкой для нее мягкостью. Ей хотелось утешить подругу, но она никогда не сталкивалась с чувствами, тем более с чувствами других людей. Она не знала, не понимала, просто не имела опыта в этом. Она боялась ошибиться и сделать хуже. Единственное в чем она была хороша рядом с ней, так это слушать. Слушать внимательно, не перебивая. — Я перестала видеть смысл во всем. Знакомства, дружба, любовь. Это не то, чего мне хочется… Я умерла еще давно. До того как встретила Аякса, до того как пыталась внушить себе, что люблю Бруно. До всего этого. Я пыталась внушить себе, что умею чувствовать, умею любить. Но нет… — Энид сделала длинную паузу, пытаясь перевести дух. Она понимала, что если будет плакать, то Уэнсдей не поймет ни единого её слова, лишь сплошные всхлипы. Глубоко вдохнув, она продолжила: — Бесхребетный отец, который лежит под каблуком педантичной, манипулятивной матери, которая строит из себя мученицу, каждый раз пытаясь самоутвердиться за мой счёт. Мало того, что такие… Еще и пьют, уходят в запои. Отец, когда выпивает сам не свой, он просто.. Просто становится монстром, все крушит, несет всякий бред. Пару раз поднимал на меня руку, а мать что? Мать сбегала, оставляя всё дерьмо на мне. Вау. Лучшая семья, которую я заслужила.. Хаа... Я искала поддержку и тепло в других, но они все сбегали из раза в раз либо просто уходили от темы. Меня не видели, смотрели насквозь. Я перестала верить в людей, перестала верить в жизнь, перестала верить во всё. Я просто устала, устала от всего. Понимаешь? — Понимаю, — ответила Аддамс. Она осторожно, очень медленно протянула руку, чтобы Энид могла отодвинуться, если захочет. Она не обняла ее, она не взяла ее за руку в привычном, сентиментальном смысле. Она просто положила свою ладонь на землю между ними, тыльной стороной вверх. Пальцы были расслаблены. — Я здесь, и я не уйду. Ты можешь взять мою руку, если захочешь. А если не захочешь — я все равно останусь, — сказала она. Энид посмотрела на ее бледную руку, лежащую на темной земле. Потом подняла взгляд на лицо Уэнсдей. Она искала в ее темных, серьезных глазах насмешку, нетерпение, что угодно. Но увидела только спокойную, непоколебимую твердость. Новые слезы потекли из ее глаз, но теперь в них было не только отчаяние, но и облегчение. Она медленно опустила свою руку и накрыла ею ладонь Уэнсдей. Ее пальцы были холодными, они слегка дрожали. Уэнсдей почувствовала прикосновение. Её руки были прохладные и влажные от слез. Она не отдернула руку, не попыталась уйти. Она просто оставила ее там, а через мгновение осторожно сомкнула пальцы, заключая руку Энид в легкое, но надежное кольцо. Рука Энид становилась теплее. — Я знаю, что ты резалась, — констатировала Аддамс. — Что? Я... Я не. Послушай, Уэнс, я... — Не оправдывайся, мне этого не нужно, — спустя десять ровных секунд Аддамс продолжила, но на этот раз более спокойнее: — Все ещё ищешь утешения? Все еще хочешь выпустить накопившуюся терпкую, негативную горечь внутри, через выход под названием «порез»? Энид молчала. — Я тебя понимаю. Через этот кровоток выходит вся горечь, что так протяжно копилась, не так ли? У нас есть что-то общее. — Общее..? Т-ты тоже? — Мать не принимала меня с самого моего рождения. Пыталась исправить, сделать копию себя, подставить под свои нужды. Она считала меня неправильной. Ошибкой в семье. Каждое её слово ударяло по мне, сильно. Достаточно, чтобы ранить маленькую версию меня, что все еще теплится внутри моей души. С годами я научилась игнорировать слова матери, но тот раненый ребенок все еще дает о себе знать. Я выпускала её таким способом.. — М-мне становится легче тогда, когда я ощущаю боль в полной мере. Выпускаю боль через материальную сущность. То, что так недостижимо кроится внутри, в миг исчезает через давление. Но это не выход, лишь очередная жалкая эмоция. Со временем я поняла, что это бессмысленно. Это лишь жалкая попытка утешить себя. Почувствовать себя живой, быть в надежде на то, что тебя поймут, заметят, — Провидица сделала глубокий вдох, прежде чем закончить свои слова: — Я совсем забыла про раненную Уэнсдей. Пытаясь утешить только себя. Я поступила точно так же, как мать. Не выслушала, не захотела понять. Лишь заглушила. Иногда надо выслушать саму себя, постараться понять и принять себя. Наконец... Полюбить. — А я даже не знала, что мы так похожи. Ты тоже чувствуешь, как и я, тоже страдаешь. Совсем как все другие люди, Уэнсдей, — сказала Энид. Её накрыло очередной волной слёз. Но теперь не от отчаяния, скорее от понимания того, что она не одна. — Мы в одной лодке, Энид. Только не выпусти когти, а то поранишься… Или затопишь нас. Они так и сидели. Плечом к плечу, рука в руке, в тихой, влажной полутени оранжереи. Уэнсдей не говорила, что все будет хорошо. Она не задавала лишних вопросов. Она не пыталась "исправить" это. Она просто была рядом. Пока этот чужой, тихий незнакомец внутри Энид не перестал быть таким уж чужим. Пока Энид не сжала ее пальцы чуть сильнее, и Уэнсдей не ответила ей тем же. Звонок на следующий урок прозвенел где-то вдалеке, приглушенный стенами. Ни одна из них не пошевелилась. Весь оставшийся день прошел в странном, приглушенном режиме. Энид не вернулась к своей обычной, гиперактивной манере поведения. Она была тихой, послушной тенью, которая следовала за Уэнсдей по пятам, но не произносила ни слова. На уроках она механически делала записи, но Уэнсдей видела, что это просто набор бессвязных каракуль, а не конспекты. За обедом она ковыряла вилкой в еде, съедая в лучшем случае пару кусочков. Она не реагировала на попытки других одноклассников заговорить с ней, просто кивая или мотая головой, не вдаваясь в подробности. Уэнсдей взяла на себя несвойственную ей роль щита. Когда к ним подходили слишком назойливые ученики, она одним своим ледяным взглядом заставляла их отступить. Она несла книги Энид, когда та, казалось, забывала, как это делать. Она вела ее по коридорам, как сомнамбулу. Аддамс заботилась. Они вернулись в свою комнату после ужина. Энид сразу же направилась к своей кровати, сняла обувь и легла на спину, уставившись в потолок. Уэнсдей, последовав примеру Синклер, улеглась, но она не смотрела в потолок, она была с книгой. Пыталась читать. Но слова снова не шли. Она будто смотрела сквозь книгу. Её взгляд постоянно падал на Энид. На ее неподвижную фигуру. На ее лицо, все еще застывшее в маске безразличия. «Что я должна делать?» — этот вопрос вертелся у нее в голове. Она была экспертом по ядам, по темным ритуалам, по пыткам средневековья. Но она была полным профаном в том, что касалось… этого. Этой тихой, внутренней боли, которая не оставляла ран на коже. Аддамс вспомнила, как однажды, в самом начале их знакомства, она сама была в подобном состоянии. Погруженная в себя, отстраненная, злая на весь мир. И Энид, тогда еще почти незнакомка, не оставила ее в покое. Она не пыталась веселить ее силой. Она просто была рядом. Приносила ей еду, оставляла на столе дурацкие записки с котиками, включала свою музыку, не требуя, чтобы Уэнсдей ее слушала. Она просто заполняла пространство вокруг своим присутствием, пока Уэнсдей не начала понемногу оттаивать. Может быть, ответ был именно в этом? Не в том, чтобы что-то исправить, а просто в том, чтобы быть. Уэнсдей встала и подошла к своей полке с книгами. Она искала что-то конкретное, но не могла сформулировать что. Ее взгляд упал на старый, потрепанный том Эдгара По. Возможно, это могло срезонировать. Она взяла книгу и подошла к кровати Энид. — Вот, — сказала она, кладя книгу на одеяло рядом с ней. — Здесь тоже довольно спокойно. И грустно. Иногда это помогает, знать, что ты не один в своем… мраке. Энид медленно перевела взгляд с потолка на книгу. Потом на Уэнсдей. В ее глазах мелькнула тень чего-то. То ли удивления, то ли благодарности. — Спасибо, — прошептала она. Но она не взяла книгу, снова просто уставилась в потолок. Уэнсдей вернулась к своему столу. Это было не то. Книга — это был ее язык, а не Энид. Нужно было что-то другое. Она села и закрыла глаза, сосредоточившись. Что нужно Энид, когда ей плохо? Что заставляет ее чувствовать себя лучше? И тогда ее осенило. Цвет. Текстура. Создание чего-то. Уэнсдей встала, подошла к ящикам с вещами Энид и начала осторожно в них рыться. Она знала, что Энид не будет против. Она нашла то, что искала: большую коробку с карандашами, фломастерами, пастелью и чистые листы плотной бумаги. Она принесла все это к кровати Энид и поставила на пол рядом. — Я не буду тебя трогать, — сказала Уэнсдей. — И не буду смотреть. Но если захочешь… все здесь. Она вернулась к своему столу, повернула стул спиной к Энид, чтобы дать ей полную приватность, и снова взяла свою книгу. На этот раз она действительно попыталась читать. Прошло минут пятнадцать. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц Уэнсдей и тиканьем часов на камине. Потом сзади послышался другой звук. Осторожный, едва слышный скрип грифеля по бумаге. Уэнсдей не обернулась. Но уголки ее губ дрогнули в едва заметном, почти невидимом подобии улыбки. Это был маленький шаг. Но все же шаг. А любой шаг — это прогресс. Она дала ей время. Час. Может, полтора. Пока звук карандаша не прекратился. Только тогда Уэнсдей медленно повернулась. Энид сидела на кровати, скрестив ноги. Перед ней на одеяле лежал лист бумаги. Она не смотрела на Уэнсдей, ее взгляд был прикован к своему творению. Уэнсдей подошла и села на край кровати, глядя на рисунок. Это не была типичная яркая, полная жизни работа Энид. Рисунок был выполнен в одном цвете — темно-синем, почти черном. Он был абстрактным. В центре была фигура, похожая на человеческую, но состоящая из сплошных, резких, угловатых линий. Она была заключена в нечто, напоминающее то ли клетку, то ли стеклянный шар. Вокруг фигуры вихрем кружились пятна, кляксы, короткие, рваные штрихи, создавая ощущение хаоса и давления. И над всем этим в углу светилось маленькое, одинокое желтое пятно, едва заметное, как далекая, почти угасшая звезда. Уэнсдей смотрела на рисунок, анализировала. Искала. И она поняла. Она видела ту самую клетку, в которую Энид заключила саму себя сегодня. — Можешь оставить его у себя, — тихо сказала Энид, все еще не глядя на нее. — Если хочешь… конечно же. Или выбросить. — Нет, — сказала Уэнсдей. Она осторожно взяла лист. Бумага была теплой от прикосновения рук Энид. — Я его сохраню. Мило. Она встала, подошла к своему рабочему столу и нашла тонкую черную рамку под стеклом, где обычно хранила засушенных насекомых. Она аккуратно вынула старого жука-оленя, положила его в коробочку, а на его место поместила рисунок Энид. Он смотрелся странно и мощно в этой строгой, темной рамке на фоне черного дерева стола. Аддамс поставила рамку на самое видное место. — Чтобы помнить, — сказала Уэнсдей, поворачиваясь к Энид. — Что ты — это не только радуга. Ты — и эта синева тоже. И… она имеет право на существование. Энид наконец подняла на нее глаза. В них не было слез, покраснений, скорее глубокая, бездонная усталость, смешанная с искрой признательности. — Я выдохлась, Уэнс, — призналась она, и ее голос дрогнул. — Устала улыбаться, притворяться, что я все ещё люблю. — Тогда не улыбайся, — просто сказала Уэнсдей. — Никто не заставляет. И ты не обязана любить кого-то. Ты заслуживаешь лучшего. Она подошла к шкафу, достала свою собственную, самую мягкую и теплую пижаму бежевого цвета с принтом в виде всплесков крови (подарок от Энид на прошлое Рождество) и положила ее рядом с Энид. — Переоденься. Тебе будет удобнее. Пока Энид машинально меняла одежду, Уэнсдей подошла к розетке и выдернула вилку гирлянды, оплетавшей кровать Энид. Яркий, мигающий свет погас. В комнате стало темнее и спокойнее для глаз. Она принесла из ванной стакан воды и поставила его на тумбочку Энид. — Пей. Ты почти ничего не ела и не пила сегодня. Энид снова послушно сделала несколько глотков. Уэнсдей выключила верхний свет, оставив гореть только ее собственную настольную лампу с чёрным абажуром, которая отбрасывала мягкие тени по комнате. — Ложись, — мягко, но твердо сказала Уэнсдей. Энид легла. Уэнсдей накрыла ее одеялом, поправив его так, как когда-то, в самые тяжелые ее дни, это делала для нее сама Энид. Она стояла рядом, глядя на нее. Волчонок смотрел на нее с широко раскрытыми глазами, в которых плескалась целая буря непрожитых эмоций. — Хах… И почему я выполняю беспрекословно каждый твой некий приказ, — уставше усмехнулась Энид. — И почему ты ведешь себя… Так по-заботливому? Даже немного приятно на душе. Спасибо. — Может, потому что я беспокоюсь за тебя, дурочка, — саркастично ответила Уэнсдей. — Перестань задумываться. Просто отдохни. Аддамс потянулась и выключила настольную лампу, последний источник света, который был включен. Комната погрузилась в почти полную темноту, нарушаемую лишь слабым светом луны, пробивающимся сквозь окно. Уэнсдей прошла к кровати Энид и легла рядом с ней, попутно успев заткнуть смущённую и непонимающую Энид. Столь резкий скачок между отстраненной и колкой Уэнсдей, в заботливую и тактильную явно поразила волчицу и заставила немного вернуться в чувства. Аддамс была рада этому. Что ее действия действительно помогают. Стерпев все прикосновения Синклер, Аддамс удобно улеглась на спине, глядя в потолок, и слушала тихое, прерывистое дыхание Энид, пока та все сильнее прижималась к ней. Она не знала, как помочь. Не знала, что сказать. Но она знала одно: она будет здесь. В темноте. В тишине. Пока ее лучшая подруга не найдет в себе силы снова зажечь свой свет. А если не найдет… что ж, Уэнсдей научится существовать и в этой тишине. Потому что это была её Энид. Всякая: и яркая, и темная, главное, что её. Она слышала, как Энид тихо всхлипнула один раз, потом еще, постепенно рыдания стихли, перешли в прерывистые вздохи, а затем — в ровное, глубокое дыхание. Тело в ее объятиях окончательно расслабилось, отяжелело от долгожданного покоя. Но Уэнсдей не спала, она еще долго лежала без сна, охраняя ее покой, как мрачный страж принцессы, заточенной в башне собственной печали. Она лежала, не шевелясь, боясь нарушить это хрупкое затишье. Ее рука все так же лежала на спине подруги, впитывая ее тепло, а в ушах стояла оглушительная тишина, сменившая дневную тревогу. Ночь тянулась медленно. Уэнсдей слушала ровное дыхание Энид и думала о том, как странно устроен мир. Та, что всегда заряжала других энергией, теперь сама нуждалась в поддержке. А та, что предпочитала одиночество, стала единственным, кто остался рядом в такой момент.