Один звонок

Когда мне было, хм, может, пятнадцать или шестнадцать, всего за пару лет до смерти папки, у нас произошла логистически трудная ситуация, в которой ранее команде не доводилось бывать. Оро Джексон только спустился с Реверс Маунтин, а Крокус – только присоединился к команде в качестве доктора. В тот момент я не знал, что это было специально для папки, потому что они с папой долгое время держали его болезнь в секрете. После того, как мы отплыли от Мысов-близнецов, я заметил, что что-то в их поведении было не так, но не знал, что именно, и как бы ни пытался, но не смог выведать. Багги сказал мне перестать волноваться и не выдумывать, но я не мог просто взять и успокоиться. Как бы то ни было, мы спустились с Реверс Маунтин и Крокус заявил, что ему нужно одно очень конкретное растение, растущее на одном очень конкретном острове, расположенном в южной цепочке островов Гранд-лайн. Позже я выяснил, что это растение было важнейшим ингредиентом лекарства, которое он готовил для папки. Ситуация осложнилась: Оро Джексон собирался идти по северной цепочке островов Рая, к острову Сент-Поплар, потому что там у папки была назначена встреча с информатором из мирового правительства, который, предположительно, обладал информацией о Потерянном столетии. Опоздать на такую встречу, равно как и пропустить ее, было нельзя.

***

В конце концов было решено, что команда разделится. Оро Джексон продолжит свой путь к Сент-Поплар, а второй корабль – под командованием Рейли – возьмет курс на юг, к безымянному острову с нужными растениями. Папе вся эта ситуация очень, очень не нравилась. Двум кораблям пришлось бы плыть порознь около трех месяцев, пока в конечном итоге они бы не воссоединились на архипелаге Сабоди. Даже в тот момент его недовольство было легко объяснить (хотя всех причин я и не знал): он не хотел расставаться с папкой, или со мной и Багги, на такой долгий срок. Но повести второй корабль было больше некому. Южная цепочка островов Рая – самая неизведанная; она – риф, дно которого кишит жерлами подводных вулканов и гейзеров. Чтобы пройти его и остаться невредимыми, команде нужен хотя бы один человек, который уже плавал по этому пути и знает, каких мест стоит избегать. Кроме папки, папа оказался единственным, кто имел такой опыт. – Если бы я дал тебе очень подробную карту, как думаешь, смог бы ты сам повести корабль? – однажды вечером подслушал я папу, который разговаривал с Габаном на мостике. Он звучал очень устало, как будто совсем не знал, что ему делать, и почти отчаялся. – Ну хватит, Рейли, не подставляй меня, – упрекнул его Габан, – Ты ведь знаешь, что я облажаюсь. Даже если я каким-то образом смогу обойти гейзеры, я сто процентов перепутаю траву, которую просит Крокус, и сорву не ту, что надо. А если мы наткнемся на дозорных? Или на Кайдо, или на Линлин? Ты нам нужен. – Ох, ладно, – вздохнул Рейли. В итоге папа признал поражение, и команда разделилась. В наш последний день вместе (по крайней мере, на следующие три месяца) мы были заняты погрузкой на второй корабль всего необходимого и прощанием друг с другом. Я предложил отправиться с папой на его корабле, чтобы ему не пришлось провести следующие три месяца в одиночестве, без своей семьи, но он настоял на том, чтоб я остался с папкой. Багги сказал, что я перебарщивал с драматизмом. Но папа выглядел очень грустным. Он долго обнимал меня, пока его половина команды поднималась на борт второго корабля. – Если вам что-нибудь понадобится, позвони мне по дэн-дэн муши, хорошо, малыш? Я, черт возьми, найду вас, где бы вы ни были, даже если мне придется переплыть весь Гранд Лайн, – сказал он, – и если твой отец будет вести себя опрометчиво, а ты посчитаешь, что я должен об этом знать, тоже позвони. – Хорошо, – рассмеялся я. Звонить пришлось бы много. Папка постоянно вел себя опрометчиво. Но сейчас я думаю, что папа таким образом незаметно просил меня: «пожалуйста, рассказывай мне как можно чаще, как у Роджера дела». Подниматься по трапу на второй корабль папа заметно не спешил. На полпути он остановился и на одну долгую секунду оглянулся через плечо посмотреть на папку, и его выражение лица было очень странно и незнакомо. Он выглядел так, как будто готов был расплакаться, будто хотел сбежать вниз по трапу назад к папке и в принципе отказаться от идеи разделяться. Также казалось, что он пытается как можно лучше запомнить лицо папки, словно они расставались навсегда, а не на три месяца. Когда я узнал про болезнь, я понял, что в тот момент он, должно быть, боялся, что папка умрет, когда его не будет рядом. Но тогда я ничего про это не знал. Просто удивился тому, как сильно мои родители любят друг друга.

***

В течении следующих трех месяцев я проводил рядом с дэн-дэн муши много времени. Я звонил папе, кажется, три или четыре раза в неделю, обычно вместе с Багги, но порой и сам. Он рассказывал нам, как продвигается их плаванье, и об удивительных вещах и явлениях, которые им довелось увидеть. Он сказал Багги, что откопал сокровища на каком-то безымянном острове, который встретился им по пути, но оставил их там, чтобы Багги однажды их нашел. Я уверен, что он все выдумал, но Багги проглотил наживку. Еще он сказал, что купил меч для меня и ножи для Багги, и что он отдаст их нам на Сабоди, но только если мы будем хорошо себя вести, пока его нет. Я поклялся, что мы хорошо себя вели, но он только усмехнулся и заметил, что Спенсер все равно скажет ему правду, когда корабли встретятся. После каждого разговора он просил нас найти папку и дать ему трубку дэн-дэн муши, чтобы он мог поговорить и с ним тоже. Что было, как мне тогда казалось, немного чересчур, ведь он и так созванивался с папкой каждый день. Я знал это наверняка, потому что в то время Спенсер как раз учил меня навигации, и я вечно ошивался на мостике рядом с ним и папкой. И как по часам, каждый вечер дэн-дэн муши звенел, оповещая о входящем вызове, а папка вскакивал со стула, хватал его и выбегал из комнаты. Я так и не понял, о чем они могли разговаривать, особенно после скучных дней, когда докладывать было не о чем. Но бывало, что они говорили часами. Однажды вечером вместо того, чтобы сидеть на мостике, мы с Спенсером возились с секстантом на палубе, и когда он закончил меня учить, то сказал вернуть прибор на место. Я направился на мостик и обнаружил, что дверь чуть приоткрыта, а из комнаты доносится папкин голос. Охваченный назойливым любопытством, я ненадолго остановился и прислушался. Он разговаривал с папой, это стало очевидно сразу же. – Как ты себя чувствуешь? – папин голос. – Тю, ты постоянно у меня это спрашиваешь. Я же тебе сказал, я в порядке! – а это папка. – Волноваться – моя работа. Ты достаточно спишь? – Ага. Хотя странно это ощущается, то, что я в постели один. – Да уж, непривычно, что кровать теперь только моя. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз спал один. Помнишь, даже когда мы только познакомились, нам приходилось делить ту крошечную койку? – папа замолчал на секунду и затем сказал: – Я не очень хорошо сплю. – Я тоже! – воскликнул папка, опровергнув то, что он сказал чуть ранее. – Ты же только что говорил, что хорошо спишь! – Не-а, я говорил, что сплю достаточно. Я сплю столько же, сколько обычно, но теперь некому пилить меня насчет того, что пора ложиться, так что я постоянно засиживаюсь допоздна, и некому пилить меня утром, что пора вставать, так что я поздно просыпаюсь. Все из-за меня уже бесятся. Папа рассмеялся: – Теперь ты начнешь ценить то, что я для тебя делаю, хах? После всех тех лет, когда ты принимал меня как должное? – Я никогда не принимал тебя как должное, – произнес папка, внезапно сделавшись очень серьезным, – ты для меня в этом мире дороже кого бы то ни было. Обычно, когда папка говорил что-либо романтичное или слащавое, папа начинал театрально изображать рвотные позывы – я видел это много-много раз – но тогда он не стал. Просто тяжело вздохнул. – Ага, взаимно, болван. – Хех. Скучаешь по мне? – поддразнил папка. – Да, – тут же ответил папа, – скучаю так сильно, что иногда не могу этого выносить. Я резко зажал рот рукой, чтоб ни один смешок, или вздох, или любой другой звук, а все они казались в тот момент весьма вероятными, не сорвался с моих губ. Папа не был человеком, которому легко давались сентиментальные фразочки. Он делал над собой усилие ради меня и Багги, но его «Я тебя люблю» всегда получались какими-то неестественными и неловкими. Он предпочитал выражать свою любовь по-другому: читал мне каждый вечер перед сном, когда я был маленьким, изучал каталоги женских причесок, чтобы по-разному заплетать Багги волосы, всегда пек нам торты на дни рождения сам вместо того, чтоб просить камбуз, и все такое. Так что услышать, как он открыто говорит, что скучает по папке настолько сильно, меня по меньшей мере удивило. Когда папка – Богом клянусь – захихикал и принялся щебетать в ответ неразборчивую романтичную чушь, я решил, что мне пора завесить уши и убираться оттуда подобру-поздорову. Я всегда прекрасно знал, что мои родители влюблены друг в друга (и привык видеть подтверждения этому) но никогда раньше не слышал их флирта, когда они оставались наедине, и после флирта этого я и сам, как оказалось, готов был начать театрально изображать рвотные позывы. Я на цыпочках прокрался прочь от двери, спеша к нашей с Багги комнате. Я решил, что верну секстант позже.

***

Когда мы доплыли до Сабоди, и три месяца разлуки остались позади, воссоединение в слащавости не уступило разговорам. Папа всегда отличался чрезмерной жертвенностью, так что, когда корабли встали борт к борту, он убедился, что его часть команды благополучно перешла на Оро Джексон, прежде чем ступить на трап самому. Все время пока он командовал людьми и направлял их к грузам, которые им нужно было перенести, он бросал взгляды на нашу палубу, где папка стоял, улыбаясь от уха до уха. Ему, очевидно, хотелось пойти к нему, но он держался. Я не обиделся, что первым человеком, к которому он подошел после того, как все-таки перебрался по трапу, был папка. Мы с Багги занимались тем, что помогали команде разбирать грузы, так что я даже не заметил бы, как папа появился на палубе Оро, если бы не оглянулся случайно через плечо. Но я оглянулся и увидел, как он медленно шел по трапу к папке, который ждал его с распростертыми объятиями. Папа почти что упал в его руки, а папка, крепко обняв, поднял его над землей и закружил. Папа широко улыбался, так широко, как я давно за ним не замечал. Кто-то из команды заулюлюкал и засвистел, запуская в толпе цепочку смешков. Папка даже поцеловал папу, когда поставил его обратно на палубу, и папа позволил ему это. Рядом со мной Багги с отвращением делал вид, что его тошнит, что привлекло внимание Крокуса. – О, Бога ради. Отвернитесь, мальчики, – раздраженно приказал Крокус. Тем вечером папа с папкой на ужине не появились. Команда смеялась и шутила про то, что им нужно было «наверстать упущенное», из-за чего Багги снова принимался изображать тошноту. Я тоже не горел желанием знать, что происходило в капитанской каюте, но был за них рад.

***

Много лет спустя я навещал папу в его неопрятном маленьком домишке на Сабоди. Была глубокая ночь, высоко в небе светила луна, и я вдруг проснулся без особой на то причины. Я провел по лицу рукой и распахнул глаза. Я лежал на матрасе, который папа всегда для меня вытаскивал, в гостиной на полу. К своему удивлению, я понял, что не один в комнате: папа сидел за столом неподалеку, подперев рукой подбородок, зачем-то изучая взглядом дэн-дэн муши, стоявший на столешнице. Дэн-дэн муши не спал, но просто моргал на него. –В чем дело? – пробормотал я, перед тем, как меня одолел чудовищный зевок. Папа чуть вздрогнул, услышав мой голос, как будто его вырвали из транса. Несколько секунд он моргал, глядя на меня, а затем в смущении потер заднюю часть шеи рукой. – Ни в чем. Я просто… – М-м-м? Он поколебался. А потом… – Помнишь, когда команде нужно было разделиться на три месяца? – сказал он в конце концов, – когда мы каждый день звонили друг другу по дэн-дэн муши? – Так? – это было совсем не то, что я ожидал от него услышать. – Это глупо, но… Иногда мне кажется, что я могу просто… Позвонить ему. Когда хочу услышать его голос. Бедная улитка, черт бы ее побрал – и я, раз за разом прошу ее позвонить человеку, которого больше нет, как лунатик какой-то… – папа усмехнулся, но прозвучало это больше грустно, – она просто моргает на меня, как будто я тупой. Хотя, может, она и права. В ту же секунду я откинул одеяло, вскочил на ноги и метнулся к нему. Я крепко обнял его, а он начал смеяться и пытаться от меня отмахнуться, возражая, говоря, что с ним все хорошо, что он в порядке, что мне надо просто снова лечь спать и не переживать о нем. Херню всякую говорил, как обычно. Я ничего из этого не слушал даже. Просто обнял его крепче. – Нет здесь ничего тупого, – сказал я упрямо, – я уверен, что папка слышит тебя, где бы он сейчас ни был. Папа затих. Я услышал, как он сглотнул. – Надеюсь, это правда, малыш.